Обмани судьбу.

Илья стоял на пороге, не в силах сдвинуться с места. Вчера он его облаял, чуть не впечатал в стену, послал по всему известному адресу, а сегодня этот тип стоит у его подъезда с двумя стаканами кофе. Нормальные люди так себя не ведут. Нормальные люди обижаются, вычёркивают тебя из жизни и обходят за три версты. Но Черных, кажется, в категорию «нормальных» не вписывался генетически.  В голове сразу начали выстраиваться предположения. Только Арт, как староста, имел доступ к спискам, и только Арт мог слить инфу этому блондинистому недоразумению. Но зачем? В голове Ильи крутились две теории, и обе отдавали гнилью. Либо Филипп поспорил с друзьями, что «приручит» местного угрюмого парня, либо это была чистой воды жалость. Благотворительный проект «помоги Муромову». От обеих мыслей во рту становилось кислее, чем от самого дешёвого растворимого кофе. Филипп стоял под окнами в семь утра с таким видом, будто это самое естественное занятие в мире. Ни тени смущения, ни намёка на вчерашнюю перепалку. Илья на автомате принял стакан, но вместо «спасибо» выцедил: — Ты всегда такой навязчивый, или это я особенный? — А ты всегда такой подозрительный, или это я так на тебя действую? — На меня все так действуют, — отрезал Илья, делая шаг в сторону школы. — Не обольщайся, ты не уникален. Фил негромко рассмеялся, и этот смех резанул Илью по нервам сильнее, чем любой мат. Он не стал смеяться в ответ.  Он шёл рядом, кожей чувствуя чужое присутствие, и внутри всё сжималось от одного-единственного вопроса: «Что тебе от меня нужно?» Потому что в мире Ильи Муромова ничего не делалось просто так. Особенно в семь утра. Особенно с кофе в руках. Всю дорогу до школы Фил трещал без умолку. Он вываливал подробности вчерашнего захода в данж, рассуждал о кривых билдах и о том, что Арт загорелся идеей устроить межгильдейский турнир. Илья давал короткие, односложные ответы, но слушал при этом на пределе возможностей. Он работал как высокочувствительный радар, сканируя не смысл слов, а саму частоту голоса блондина. Где он сфальшивит? Но голос Черных звучал ровно, открыто и до тошноты искренне. У самых школьных ворот Фил внезапно оборвал свой поток сознания и кивнул куда-то вперед: — О, гляди, Арт уже на посту. Арт стоял у входа, лениво переминаясь с ноги на носок в кругу одноклассников. Когда его взгляд наткнулся на приближающуюся парочку, он буквально застыл. Его лицо на мгновение превратилось в чистый лист, на котором крупными буквами было написано «Какого хрена?». Он перевёл взгляд с Филиппа на Илью, потом обратно, будто пытался осознать, не галлюцинация ли это от недосыпа. — Вы что… вместе пришли? — выдавил он, когда они поравнялись. — Ага, — Фил беззаботно пожал плечами, отпивая кофе. — Мы теперь друзья. — Мы не друзья, — тут же поправляет Илья. — Просто нам в одну сторону. Арт замер ещё на секунду, а потом его губы медленно поползли вверх, складываясь в какую-то странную, понимающую усмешку. В этом выражении лица было слишком много подтекста — какая-то внутренняя шутка, которую Илье не полагалось знать. — Ну-ну. Охотно верю, — бросил Арт, провожая их взглядом. Илья почувствовал, как внутри закипает тяжёлое, густое раздражение. Эта усмешка была хуже любого оскорбления. Она жгла спину, подтверждая самое паршивое из подозрений на него проспорили. Арт явно знал правила спора, в которую Илью втянули без его согласия. И теперь он просто наблюдал из партера, как Филипп Черных отрабатывает свой выигрыш. На литературе их выдернули к доске парой.  Тема: Достоевский, вечный «Раскольников: тварь дрожащая или право имеющий?».  Класс затих в предвкушении, после вчерашней стычки на физре любой их диалог воспринимался как начало гладиаторского боя. Филипп начал первым. Он стоял у доски непринуждённо, засунув одну руку в карман брюк, и выглядел так, будто рассуждал не о двойном убийстве, а о выборе нового скина в игре. — Он жертва обстоятельств. Его довела система. Он не хотел убивать, он хотел проверить теорию. Это трагедия.  Илья не выдержал короткий смешок сорвался раньше, чем он успел прикусить язык. Учительница поверх очков вперилась в него взглядом. — Муромов, у вас особое мнение? — Абсолютно, — Илья выпрямился, и в его голосе лязгнуло железо. — Хватит делать из него мученика. Раскольников высокомерный эгоист с комплексом бога. Он не «проверял теорию», он тешил своё самолюбие. А когда понял, что кишка тонка быть сверхчеловеком, тут же пополз страдать, ожидая, что его пожалеют и отпустят грехи. — То есть ты вообще не веришь в смягчающие обстоятельства? — спросил Черных, понизив голос. — Человека можно довести до края. — Я отрицаю позицию «ой, меня довели». Каждый отвечает за свои действия. Если ты убил человека, ты обязан ответить за это.  — А ты жёсткий моралист, Муромов, — тихо заметил Черных.  — А ты слишком любишь подбирать оправдания там, где их нет. — Я просто вижу картину целиком.  — Нет, ты просто не хочешь признавать, что за каждый шаг приходится платить. В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Даже отличницы на первой парте перестали скрипеть ручками. Учительница перевела взгляд с одного на другого, явно чувствуя, что дискуссия ушла куда-то в опасное русло, далёкое от учебного плана. — Достаточно, — она кашлянула, разбивая напряжение. — Садитесь оба. Дискуссия… интересная. Но давайте вернемся к тексту. Илья шёл к своей парте, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит натянутая струна. Он снова подставился. Снова выдал себя этой случайной фразой про убийство. А Филипп не сводил с него глаз, пока они шли мимо рядов.  Илья не сразу понял, в какой момент его жизнь превратилась в «день сурка». Он снова сидел в той же кофейне, на том же месте, а напротив него сидел всё тот же человек. Это походило на какой-то сбой в матрице или на очень затянувшийся плохой сон. — Напомни мне, что я здесь делаю? — Илья задал вопрос в пустоту, глядя на то, как пар от чашки поднимается к потолку. — Как что? У нас теперь традиция, — Филипп ответил так буднично, словно они занимались этим последние лет пять.  — Мы были здесь один раз. — Ну, я быстро привыкаю к хорошему, — Филипп обезоруживающе улыбнулся и пододвинул к себе тарелку с пирожными. — К тому же я снова забыл ключи. Илья промолчал, решив, что любая попытка спорить только подпитает этот абсурд. Он обхватил чашку ладонями, впитывая тепло керамики. Внутри кофейни было уютно, пахло выпечкой и чем-то праздничным, что никак не вязалось с его внутренним состоянием. Пора было переходить к делу. Нужно было калибровать реальность. — Слушай, Черных, — Илья посмотрел на него поверх чая. — Зачем ты на самом деле перевёлся? Фил замер с ложкой в руке. — Я же говорил. Друзья, игры, и всё такое. — Это версия для учителей и друзей. А неофициальная версия? Филипп опустил взгляд. Его пальцы, до этого расслабленно лежавшие на столе, чуть сильнее сжали стакан с чаем. На мгновение его лицо стало непривычно серьёзным. — Неофициальная... мне осточертело в старой школе. Там было, мягко говоря, не очень. — Что значит «не очень»? — Илья прищурился. — Только не говори, что тебя травили. С твоей-то внешностью и подвешенным языком. — Я не вписывался, — коротко бросил Филипп. Илья едва не поперхнулся обжигающим напитком. — Ты? Не вписывался?  — Представь себе, — Филипп поднял глаза, и в их синеве промелькнуло что-то жесткое. — Я не люблю полумеры. Илья прокрутил эту фразу в голове. «Не люблю полумеры». Это звучало правдиво — в этом был весь Филипп Черных с его напором и бесцеремонным вторжением в чужую жизнь. Но всё остальное казалось ширмой. Фил филигранно обходил острые углы, не давая ни одной конкретной детали. Он лгал, но делал это так профессионально, что становилось не по себе. — А ко мне ты почему прицепился? — Илья решил бить в лоб, отбросив вежливость. — Что тебе от меня нужно? — Давай так: расскажешь мне какой-нибудь свой секрет, и я скажу причину.  Илья закатил глаза и отодвинул чашку, чувствуя, как внутри снова захлопываются все замки. — Забудь. Не знаю, зачем вообще спросил, — бросил он, вставая из-за стола. Разговор был окончен, но липкое ощущение, что Филипп знает о нём гораздо больше, чем положено случайному знакомому, осталось оседать на дне чашки вместе с чайными листьями. Илья вышел из подъезда, щурясь от резкого утреннего света. Филипп, уже ставший частью этого безрадостного пейзажа, подпирал стену у входа. Два стакана, знакомая поза, неизменная синяя куртка. — Доброе утро, Муромов. Что-то ты сегодня совсем бледный.  — Не выспался, — буркнул Илья, натягивая капюшон глубже. — Опять? — в голосе Фила промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но Илья был слишком занят попытками не уснуть на ходу, чтобы разбираться в оттенках. — Опять. Филипп шагнул навстречу и протянул стакан. Илья потянулся за ним, и их пальцы соприкоснулись. В ту же секунду Илью прошила странная, противоестественная дрожь. Рука Филиппа была не просто холодной — она была ледяной. Ощущение было таким, будто он коснулся не живого человека, а куска мрамора, пролежавшего всю ночь в снегу. Даже если бы Черных стоял здесь без перчаток с самого рассвета, кожа не могла быть настолько мертвенно-студёной. Муромов вскинул голову, глядя Филиппу прямо в глаза. Тот улыбался, всё та же безупречная улыбка. Но на долю секунды в глубине его зрачков, где-то за слоем синевы, колыхнулось нечто чужое.  — Черных, — медленно, стараясь, чтобы голос не дрогнул, произнёс Илья. — Почему ты такой холодный? Фил даже не моргнул. Он спокойно опустил взгляд на их руки, всё ещё соприкасавшиеся на картонном стакане. — На улице ноябрь, Муромов. — У тебя есть перчатки, — Илья не отпускал. — И куртка. А руки как у… Илья не договорил. Слово «труп» застряло в горле. Фил плавно отвёл руку, сунув её в карман. Его движения были чересчур выверенными, почти грациозными. — Какая-то странная неделя, не находишь? — Филипп хмыкнул, и в его голосе снова зазвучала привычная насмешливая нотка. — То тебе снятся кошмары, то я внезапно мёрзну. Илья замер.  — Я не говорил тебе, что мне снятся кошмары. Филипп на мгновение застыл, и эта мимолётная пауза была красноречивее любого ответа. Он медленно поднял взгляд к Илье, и на его губах расплылась улыбка — тонкая, едва заметная, лишенная всякой радости. — А по тебе нетрудно догадаться, — прошелестел Черных одними губами.  Муромов промолчал.  — Ты идёшь? — бросил Филипп через плечо, и Илья, позорно вздрогнув, растерянно кивнул.  Ноги сами понесли его следом, хотя мозг вопил о том, что нужно разворачиваться и бежать в противоположную сторону. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. Илья чувствовал, как страх липкой волной поднимается от желудка к горлу. Ему было не просто неуютно — ему было по-настоящему жутко находиться в метре от этого парня. — Ты… домашку сделал? — выдавил Муромов, отчаянно пытаясь забить тишину хоть чем-то будничным. — А нам что-то задавали? — Черных остановился так резко, что Илья чуть не врезался в него. Блондин выглядел искренне удивлённым, но это длилось лишь секунду. Илья опустил правую руку, левая всё ещё сжимала стакан с кофе, как спасательный круг. И в этот момент Филипп перехватил ладонь Ильи, грубо и бесцеремонно вклиниваясь своими пальцами переплетая их.  — Что ты… — Илья дернулся.  — Муромов, ты прав, мне реально паршиво. Кажется, я всё-таки отморозил руки, — голос Филиппа изменился, стал глухим. Он коротко, сухо кашлянул и на глазах начал бледнеть, теряя свой здоровый румянец. Лицо его приобрело оттенок несвежего мела. — Прости, я… я не подумал, — Илья мгновенно растерял всю свою колючую оборону. — Давай я скорую вызову?  В панике Илья даже не сразу осознал сюрреалистичность картинки: они стоят посреди улицы, сплетя пальцы, и он, предлагает помощь человеку, которого ещё минуту назад считал монстром из своих снов. — Не надо, — Филипп хмыкнул, и сжал руку Ильи чуть сильнее, и посмотрел на него исподлобья. — Мне уже становится теплее. В этом «теплее» было столько скрытого смысла, что Илью снова прошиб холодный пот. Филипп буквально подпитывался его теплом, его растерянностью, его близостью. И самое страшное было в том, что Илья не нашел в себе сил вырвать руку. Они пошли. Это было самое странное из всех утр в жизни Ильи Муромова. Он шагал по обледеневшему тротуару, глядя строго перед собой, а его правая рука всё ещё была переплетена с пальцами человека, которого он вчера мысленно называл врагом. Пальцы Филиппа больше не казались ледяными — то ли согрелись, то ли Илья просто привык к холоду. Но он чувствовал каждую фалангу, каждое микроскопическое движение, и от этой вынужденной близости по спине бежали мурашки. Филипп молчал, и Илья молчал, и это молчание кричало громче любого разговора. Мимо проплывали хмурые прохожие, никто не оборачивался. Городу было плевать. Они дошли до школьных ворот, и только тогда Фил разжал ладонь. Сделал это плавно, почти нежно, но тут же сунул руку в карман, будто ничего не произошло. Илья отдёрнул свою слишком поспешно, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от резкого притока крови. — Ну что, Муромов, — голос Филиппа прозвучал до отвращения буднично. — Готов к ещё одному дню? — Твоими бы устами да мёд пить, — буркнул Илья, поправляя лямку рюкзака. — Мёд вреден для зубов. А у меня они, как видишь, идеальные. — Ты про свои зубы думаешь чаще, чем про учёбу. Неудивительно, что тебя в прошлой школе... Илья осёкся. Он хотел сказать «не любили», но это было бы слишком.  — Что? — Филипп прищурился. — Договаривай. — Забудь. — Ну уж нет. Ты начал, ты и заканчивай. Что там в моей прошлой школе? Илья вздохнул и толкнул тяжёлую входную дверь. — Неудивительно, что тебя оттуда попёрли. Фил на секунду замер, а потом расхохотался. — Попёрли? Муромов, я сам ушёл. По собственному желанию. Это разные вещи. — Ага, конечно. «Я не люблю полумеры», процитировал Илья с пафосной интонацией. — Звучит как оправдание. — Это не оправдание. Это жизненное кредо. — У тебя на всё есть кредо? — Только на важное. Они вошли в класс и сели по своим партам без единого слова о том, что произошло на улице. Как будто эти несколько минут шли под грифом «секретно» и не подлежали обсуждению. Илья достал учебник и уставился в него, не видя ни строчки. Пальцы всё ещё помнили чужой холод. День покатился своим чередом, но что-то неуловимо сдвинулось. На алгебре Филипп дважды стрельнул у Ильи ластик, хотя у самого на парте лежал такой же. На истории, когда учительница попросила передать листочки с тестом, их руки снова встретились, и Илья опять почувствовал этот странный, неестественный холод. Черных заметил его взгляд и подмигнул. Подмигнул. Ни стыда, ни совести. На большой перемене Илья стоял у подоконника в коридоре и смотрел, как во дворе ветер гоняет обрывки фантиков по замёрзшему асфальту. Филипп подошёл бесшумно, встал рядом. — Слушай, Муромов. — Я не Муромов. — А кто? — Для тебя — Илья Михайлович. — Ого, по отчеству. Серьёзный уровень. А я тогда кто? Филипп... — Без разницы, — перебил Илья. — Всё равно забуду. — Не забудешь. Я запоминающийся. — Ты навязчивый. Это разные вещи. Филипп хмыкнул и замолчал. Но не ушёл. Они стояли плечом к плечу, глядя в окно, и в этом было что-то неправильное и одновременно... почти нормальное. Как будто они так стояли всегда. — А ты чего такой бледный с утра был? — вдруг спросил Черных.  Илья сжал челюсти. В голове пронеслись обрывки ночного кошмара: перекрёсток, дождь, фигура в капюшоне. — Тебе кажется. — Мне никогда не кажется. У меня отличная интуиция. — У тебя отличная самоуверенность. Интуиция тут ни при чём. — А ты проверь. Загадай что-нибудь, я угадаю. — Загадал. — И что? — Ничего. Ты не угадал.  Филипп засмеялся, и от этого смеха у Ильи почему-то слегка отпустило внутри. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то ослабил затянутый на горле шнурок. К концу учебного дня Илья почти забыл об утреннем происшествии. Он собирал рюкзак в раздевалке, когда услышал за спиной шаги. — Муромов. Обернулся. Фил стоял в двух шагах, и выражение его лица было... другим. — Ты сегодня ночью кричал, — сказал он.  Илья замер. — Что? — Во сне. В раздевалке было пусто. Лампы гудели под потолком. Где-то на улице сигналила машина. — Откуда ты знаешь? — голос Ильи прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Филипп смотрел на него, не мигая. И в этом взгляде было что-то, от чего у Ильи волосы на затылке встали дыбом. И тут Филипп улыбнулся. — Да шучу я, Муромов. Расслабься. У тебя такое лицо было, будто ты призрака увидел.  Илья выдохнул. Но осадок остался. Потому что он не знал, шутил ли Филипп на самом деле. Или просто дал заднюю, поняв, что подошёл слишком близко к чему-то, чего ему знать не полагалось. Он швырнул рюкзак на плечо и вышел из раздевалки, не оборачиваясь. В спину ему летел тихий, едва различимый смех. Он не видел, что Филипп перестал улыбаться в ту же секунду, как за Ильёй закрылась дверь. И что его ледяные пальцы сжались в кулак с такой силой, что побелели костяшки.