Обмани судьбу.

Илья отступил в сторону, впуская в квартиру холодный ноябрьский сквозняк вместе с его живым воплощением. — Заходи. Только тихо, соседи нервные, — бросил он, придерживая дверь. Филипп перешагнул порог и замер в прихожей, глядя перед собой остекленевшим взглядом. Он выглядел жалко и в то же время пугающе красиво, как побитый, но породистый пёс. Его обычно безупречные светлые волосы, напоминавшие на свету расплавленное золото, сейчас слиплись от дождя в тёмные, тяжёлые пряди, закрывавшие лоб. С кончиков ресниц на пол срывались капли, а губы приобрели тот самый синюшный оттенок, который в учебниках называют цианозом. С рюкзака на линолеум потекла грязная вода. Фил стоял, ссутулившись, и его била мелкая, почти незаметная дрожь. — Разувайся, — Илья щёлкнул замком. — Где куртка? Ты что, реально припёрся через полгорода в одном свитере? — Я... — Фил запнулся, и его зубы мелко стукнули друг о друга. — Забыл. — Ты забыл куртку. В ноябре, — Илья со свистом выдохнул. — Гениально, Черных. Просто премия Дарвина в номинации «Слабоумие и отвага» — Ну, я спешил, — Фил попытался улыбнуться, но вышла лишь кривая, болезненная гримаса. Илья ничего не ответил. Он выудил из недр шкафа свою самую старую и огромную толстовку, тускло-серую, с нелепым принтом рогатого оленя и оптимистичным слоганом «Good vibes only». Он швырнул её блондину. Тот поймал вещь одной рукой, изумлённо рассматривая оленя. — Это твоё? — прохрипел он. — Нет, блин, любовника. Переодевайся. Ванна в конце коридора, полотенце на крючке.  Фил поднял на него глаза. В их синеве больше не было ни вызова, ни насмешки, только какое-то детское, обескураженное удивление. Он явно ждал, что его либо прогонят, либо оставят сохнуть на коврике у двери. — Ты прямо радушный хозяин, Муромов. — Я не радушный. Мне труп в квартире не нужен, с ним мороки много, — Илья развернулся и ушёл на кухню. Через пару минут зашумела вода. Илья включил чайник, достал две кружки, нарезал хлеб. Руки двигались, по привычной схеме, но само пространство квартиры изменилось. Тишина больше не была монолитной ее прорезал шум душа и чьё-то чужое, тяжёлое присутствие. Он сел за стол и уставился на закипающий чайник. Вопросы зудели в голове, как рой разозлённых ос. Почему «идеального» Фила выставили за дверь?И почему он пришёл именно сюда? Илья подавил желание войти и начать расспросы. Он слишком хорошо помнил это чувство: когда ты стоишь на чужом пороге, промокший до нитки, и больше всего на свете боишься, что сейчас тебя заставят говорить. Филипп вышел из ванной через пятнадцать минут, когда чайник уже перестал плеваться паром, а на столе выстроилась нехитрая пирамида из бутербродов.  В толстовке с оленем он выглядел... вызывающе неправильно. Вещь, которая на Илье висела бесформенным мешком, на Филе подчеркнула широкие плечи, но при этом сделала его образ каким-то домашним и надломленным. Его волосы, обычно напоминавшие тщательно уложенный шелк, потемнели от воды и теперь завитками липли к шее и лбу. Без своего привычного костюма — синей куртки и ухмылки Филипп казался младше. И гораздо беззащитнее. — Ну как? — Фил замер в дверях, нелепо разведя руки в стороны. — Твой олень одобрит нового соседа? — Олень в восторге. Тебе к лицу, — сухо отозвался Илья, кивнув на свободный стул. — Я знал, что у тебя безупречный вкус, Муромов. — Садись уже.  Они устроились друг напротив друга в тесном пространстве кухни, освещённой лишь одной лампой над столом. Фил обхватил тяжелую кружку обеими ладонями его длинные, пианистические пальцы всё ещё подрагивали, пытаясь впитать тепло керамики. Он сделал осторожный глоток, зажмурившись от удовольствия. — Неплохой чай. А я уже приготовился к тому, что ты подмешаешь мне в заварку мышьяк.  — Еще не вечер.  Фил коротко усмехнулся, но веселье не коснулось его глаз. Они оставались тёмными, глубокими, как застывшая вода. Он отставил кружку и уставился в чёрный квадрат окна, в котором отражалась лишь их кухня. Илья заметил, как рука Фила снова скользнула к запястью. Он начал медленно, почти ритмично поглаживать кожу под манжетой толстовки. В этом жесте было столько скрытой тревоги, что стало физически трудно дышать. Илья быстро отвёл взгляд, уставившись в свою чашку, побоявшись увидеть слишком много.  — Я сейчас, — Муромов резко поднялся, чувствуя, что воздух на кухне стал слишком густым от невысказанных вопросов.   Ему нужно было чем-то занять руки. Матрас пылился на антресолях с прошлого лета. Илья с трудом выудил его оттуда, борясь с неповоротливым рулоном, и стащил вниз. Он бросил его на пол в своей комнате в узкий проход между шкафом и окном. Это было единственное свободное пространство, не заваленное учебниками и железками. Фил появился в дверном проёме бесшумно. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал за тем, как Илья сосредоточенно стелит ему постель. В этой огромной толстовке с дурацким оленем, с влажными, всё ещё путающимися волосами, Филипп выглядел странно чужеродным элементом в этой комнате, пропахшей старой бумагой и канифолью. — Это... мне? — тихо спросил он, когда Илья взбил подушку. — Нет, блин, призраку. Конечно, тебе, — Муромов выпрямился, отряхивая ладони от невидимой пыли. — Царских покоев не обещаю, но это лучше, чем лавочка в парке. Фил перевёл взгляд с матраса на Илью. Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас были серьёзными и какими-то непривычно тусклыми. — Прямо как в пятизвёздочном отеле, — он попытался вернуть в голос привычную иронию, но тот сорвался на середине фразы. — Только, я так понимаю, завтрака в номер можно не ждать? — Завтрак на кухне в восемь утра. — Илья прошёл мимо него, намеренно задев плечом, чтобы разрушить это странное оцепенение. — Опоздаешь останешься голодным.  — Постараюсь соответствовать стандартам заведения, Муромов. Утро следующего дня лениво вползало в квартиру через заиндевевшие окна. Обычно он обожал эту тишину, длинная кружка чая, подоконник, мерное гудение системного блока и полное отсутствие необходимости играть роль социального существа. Но сегодня на его кухне сидел Филипп Черных. В огромной толстовке с оленем, которая теперь казалась на нём не нелепой, а почти уютной, он выглядел на удивление органично. Его волосы были взлохмачены, а в синих глазах, несмотря на тени под ними, уже зажегся привычный азартный огонёк. Он с методичностью хищника уничтожал гору бутербродов, запивая их крепким чаем. — Ты довольно хозяйственный для человека, которого выставили на мороз, — заметил Илья, останавливаясь в дверном проёме и скептически оглядывая накрытый стол. — А ты довольно гостеприимный для человека, который меня ненавидит, — парировал Фил, не переставая жевать.  Он подмигнул Илье, и на его щеках снова заиграл румянец. — Я никогда не говорил, что ненавижу тебя. Я говорил, что ты мне неприятен. Это разные категории. — О, просвети меня, о великий систематизатор. В чём же разница? Илья налил себе чай и сел напротив, чувствуя, как тепло кружки успокаивает нервные окончания. — Неприятен – это когда бесит каждое твоё слово и хочется выйти из комнаты, — спокойно объяснил он, глядя блондину прямо в глаза. — А ненавидят – когда желают смерти. Я тебе смерти не желаю. Фил на секунду замер с куском хлеба в руке. Его взгляд стал серьёзным, изучающим, словно он пытался найти в словах Ильи двойное дно. А потом его лицо осветила одна из тех улыбок, которые обычно предназначались для друзей.  — Знаешь, Муромов, это самое милое признание в симпатии, которое я когда-либо слышал. — Заткнись, Черных. — Обязательно занесу этот день в календарь. «Илья Муромов официально не хочет моей смерти». Праздник, не иначе. Остаток утра прошёл в странном, почти пугающем спокойствии. Они болтали о какой-то ерунде, обсуждали патчи в игре и школьные сплетни. Илья ловил себя на мысли, что слова льются сами собой. Ему не нужно было подбирать выражения или строить баррикады.  Ближе к полудню Фил внезапно выпрямился, снова становясь тем самым энергичным человеком, которого знал весь класс. — План такой: нам нужно сгонять в ТЦ. Мне жизненно необходимо кое-что прикупить. Илья вскинул бровь, глядя на него как на сумасшедшего. — Ты серьёзно? Тебя выставили из дома, ты спал на полу, а сейчас думаешь о шоппинге? — Именно поэтому! — Фил вскочил со стула, потягиваясь всем телом, отчего олень на толстовке забавно растянулся. — Жизнь продолжается, Муромов. Илья закатил глаза, чувствуя, как его привычная логика пасует перед этим хаотичным напором. В конце концов, сидеть весь день в одной комнате с блондином, ловя его нечитаемые взгляды, было выше его сил. — Ладно. Но если ты заставишь меня три часа выбирать кроссовки, я всё-таки пересмотрю свою позицию по поводу твоей смерти. Фил только рассмеялся, и этот звук чистый и звонкий окончательно разбил остатки утренней тишины. Торговый центр встретил их оглушительным гулом, и ослепительными бликами на стеклянном куполе. После вымороженной улицы воздух здесь казался густым и душным — коктейль из запахов свежеобжаренного кофе, сахарной ваты и едких химических отдушек из магазинов косметики. Фил замер на входе, широко раскинув руки, словно приветствовал стадион фанатов. Его лицо, ещё утром казавшееся уязвимым и мягким, мгновенно «собралось». Спина выпрямилась, в глазах зажегся привычный, почти хищный блеск. — Обожаю этот запах, — Фил глубоко вдохнул, закрыв глаза. — Запах беззаботной цивилизации. — Это запах системы вентиляции и залежалого попкорна, — Илья поглубже спрятал подбородок в воротник куртки, чувствуя себя здесь лишним элементом.  — Идём уже. — Ты невыносим, Муромов. Твой прагматизм когда-нибудь тебя убьёт. — Я называю это реализмом. Они двинулись сквозь пёструю толпу. Фил лавировал между людьми с грацией профессионального танцора, ловя на себе случайные взгляды прохожих. Илья шёл следом, сунув руки в карманы, и с каким-то болезненным любопытством наблюдал за этой трансформацией. «Разбитая версия» Филиппа Черных, которая вчера дрожала в его прихожей, исчезла без следа. Всего восемь часов сна и перед ним снова был «король школы», безупречный и сияющий. — Так, мне нужен магазин электроники, — Фил остановился у схемы ТЦ и начал водить пальцем по стеклу. — И, кажется, книжный. — Книжный? Ты? Читаешь? — Обижаешь, Муромов. У меня богатый внутренний мир. Просто я его прячу. — Глубоко прячешь. Очень глубоко. Наверное, в сейфе. — В бункере, — поправил Фил, даже не обернувшись. — С кодовым замком. Ты даже не представляешь, насколько я сложная личность. Илья фыркнул и зашагал в сторону эскалатора. В магазине электроники Фил завис на целых пятнадцать минут. Он с видом эксперта перебирал наушники, сравнивал характеристики, читал вслух отзывы и спорил с консультантом о преимуществах разных моделей. Илья стоял рядом и чувствовал себя нянькой, которую затащили в магазин игрушек. — Вот эти, — Фил наконец выбрал какие-то навороченные наушники с шумоподавлением. — Беру. — Ты уверен, что тебе сейчас стоит тратить деньги на наушники? — тихо спросил Илья, когда консультант отошёл к кассе. — У тебя вообще-то дома нет. — Именно поэтому, — Фил посмотрел на него без улыбки. — Когда всё летит к хуям, нужно купить что-то, что делает тебя счастливым.  Илья не нашёлся с ответом. В этой логике было что-то странно здравое. В книжном Филипп ожил окончательно. Он метался между стеллажами, хватал комиксы, листал их с бешеной скоростью и комментировал вслух: — Смотри, Муромов, тут про парня, который может управлять временем. Представляешь, как удобно? Илья закатил глаза и отошёл к полке с классикой. Он провёл пальцами по корешкам — Достоевский, Толстой, Пушкин. — Муромов! — голос Фила донёсся откуда-то из-за стеллажа. — Иди сюда, тут смешное. Илья вздохнул и пошёл на голос. Фил стоял у полки с детскими книжками и держал в руках картонную книжку-раскладушку с яркими картинками. — Смотри, это же буквально ты. На странице был нарисован хмурый рыжий кот в огромных очках. Подпись гласила: «Кот Василий не любит гостей. Кот Василий любит тишину и одиночество». — Очень смешно, Черных. — А дальше ещё лучше! — Фил перевернул страницу. — «Но однажды к нему пришёл другой кот и остался жить». Читаешь, Муромов? Это про нас. — Ты не кот. — Мяу. Илья выхватил книжку у него из рук и поставил обратно на полку, но уголки его губ предательски дрогнули вверх. Филипп рассмеялся и отошёл к кассе, а Илья остался стоять у детской полки, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое тепло. Они вышли из книжного, и он уже собирался предложить пойти домой, когда Фил вдруг схватил его за рукав и потащил к ларьку с мороженым. — Ты с ума сошёл? На улице ноябрь. — Мороженое вкусное в любое время года. Это научный факт. — Кто тебе это сказал? — Я. Он купил два рожка себе фисташковое, Илье шоколадное. Муромов принял рожок с таким видом, будто это была граната с выдернутой чекой. — Ты мне ещё спасибо скажешь, — пообещал Фил, облизывая своё мороженое. — За обморожение горла? — За то, что я делаю твою жизнь интереснее. — Моя жизнь была вполне интересной до тебя. — Врёшь.  — Ты слишком много о себе думаешь, Черных, — ответил он, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Я просто знаю людей. А ты, Муромов, не такой сложный, каким хочешь казаться. Они сидели на скамейке у фонтана, который не работал в это время года, и молча ели мороженое. Где-то на втором этаже пиликала новогодняя попса, хотя на календаре был ещё ноябрь, и от этой фальшивой, преждевременной праздничности Илье стало отчего-то тоскливо. Илья чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает. Не уходит совсем, но хотя бы перестаёт душить. Они уже собирались покинуть это место, когда всё вокруг внезапно изменилось. Илья не сразу понял, что именно — просто воздух стал другим.  А затем раздался первый выстрел. Оглушительный грохот ударил под стеклянный купол, эхом прокатился между прозрачными стенами. Женщина у эскалатора вскрикнула, и её крик подхватили десятки голосов, сливаясь в единый хор паники. Илья застыл, словно врос в пол. — Всем на пол! Не двигаться! — голос, усиленный мегафоном, разрезал нарастающий хаос, как острый нож. Их было четверо. В масках, в тяжёлых ботинках, с автоматами наперевес. Один из них выстрелил в потолок, и стеклянный свод отозвался пронзительным звоном. На мраморный пол посыпались осколки — мелкие, сверкающие, почти завораживающие в своей хрупкой красоте. — Это митинг! — кричал тот, что держал мегафон. — Мы требуем снижения цен на продукты первой необходимости и коммунальные услуги! Пока наши требования не будут выполнены, никто отсюда не выйдет! Охранник у входа дёрнулся к рации. Его застрелили мгновенно и тело рухнуло на плитку. Кровь хлынула, растекаясь по светлому мрамору, и Илья не мог отвести от неё глаз. Его смерть была слишком яркой. — На колени! — рявкнул другой террорист, проходя мимо. — Телефоны на пол! Быстро! Люди падали на колени, плакали, прикрывали головы руками. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто выл от ужаса. Молодая девушка у витрины судорожно прижимала к себе сумку, её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Пожилой мужчина в пальто застыл с поднятыми руками, его лицо было мертвенно-бледным. Женщина с коляской закрыла собой ребёнка и зажмурилась, молясь, чтобы её не коснулось это безумие. Продавщица из книжного сидела, прижавшись спиной к стеллажу, прижимая к груди чью-то брошенную книгу, словно единственное спасение. Подростки, которые ещё недавно смеялись у фонтана, теперь лежали на полу, обхватив головы руками, их юность разбилась о реальность насилия. Кассир из магазина электроники плакал, его слёзы смешивались с пылью, осевшей на прилавке. Консультант, который ещё недавно с улыбкой продавал Филу наушники, стоял на коленях у своей стойки и беззвучно шевелил губами, пытаясь собрать воедино ускользающую надежду. Илья чувствовал каждого из них. Каждого человека в этом зале. Их страх умножался, растекался по мраморному полу вместе с кровью охранника, и он впитывал его, как губка, ощущая каждую дрожь, каждый вздох отчаяния. Муромов не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу. В висках застучало.  Смерть.  Она была здесь.  Не во сне, не в кошмаре, не в чужом будущем, которое он видел и не мог предотвратить. С запахом пороха и чужой крови, проникающим в каждую клеточку сознания. Илья всегда думал, что в какой-то степени готов к ней. Что если и умирать, то не жалко. Но сейчас, стоя под прицелом чужих автоматов, он понял, это была ложь. Он не хотел умирать. Не хотел, чтобы последним, что он видел, был этот мраморный пол и чужая кровь. Не хотел, чтобы последним человеком рядом с ним был... — Илюха.  Горячая ладонь обхватила его запястье и резко дёрнула вниз. Муромов рухнул на блондина. Филипп притянул его к себе так близко, что их лбы почти соприкоснулись и Илья почувствовал на губах его рваное, частое дыхание. Весь мир с криками, запахом пороха и кровавым пятном у входа внезапно сжался до одной точки. — Смотри на меня, Илья. Только на меня. Илья пытался вырваться, взгляд метался к лежащему охраннику, к плачущей женщине с коляской, но пальцы блондина, горячие, почти обжигающие, не давали отвести глаз. Они словно приклеили его лицо к своим ладоням. — Мы выберемся, — голос Фила был тихим, вибрирующим от напряжения, и в этой хрипотце Муромов почувствовал нечто большее, чем просто приказ. — Друзья не бросают друг друга.  Филипп медленно провел большими пальцами по скулам Ильи, будто стирая невидимый порох, и этот жест в эпицентре бойни показался запредельно неправильным и в то же время единственно важным. Страх, еще секунду назад парализовавший легкие, начал трансформироваться в нечто иное — в тяжелый, тягучий ритм, который бился в унисон с сердцем блондина. — Ты понял меня? — повторил Филипп и его взгляд на мгновение скользнул к губам Ильи и тут же вернулся к глазам, закрепляя это негласное обещание. — Да, — выдохнул Муромов, чувствуя, как тепло чужих ладоней становится его единственным спасением в этом аду. —Мы... друзья. Филипп не стал тратить время на слова. Он вслепую нащупал ладонь Ильи и переплёл их пальцы. — За мной. Не смей отпускать, — бросил Филипп. Они поползли вдоль гранитной скамьи. Террористы что-то рявкали в мегафон, их голоса многократно отражались от стеклянных витрин, превращаясь в бессвязный рык. Но Илья их почти не слышал. В ушах бился собственный пульс, а всё внимание сузилось до чужой ладони — горячей, чуть влажной, уверенно тянущей его за собой. За фонтаном они коротким рывком перебежали к колонне. Фил буквально впечатал Илью спиной в холодный мрамор, накрывая собой, заслоняя от открытого пространства. Илья судорожно вдохнул, уткнувшись носом куда-то в ключицу блондина. От него пахло нотками корицы, и свежего хлеба.  — Там служебный выход. Видишь? — Фил обжигал шёпотом самое ухо, его грудная клетка тяжело вздымалась, прижимаясь к чужой груди.  — Нет, — честно выдохнул Илья, зажмурившись. — Просто доверься мне. Они двигались перебежками, пригибаясь за рекламными щитами и брошенными тележками. Фил тащил Илью за собой, не оборачиваясь, и его хватка была единственным, что удерживало Илью в реальности. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял звон, а перед глазами всё ещё плыла картинка, кровь охранника на мраморном полу. Они нырнули в неприметную дверь с табличкой «Только для персонала». За ней оказался узкий служебный коридор — тусклый, заставленный картонными коробками и швабрами. Пахло сыростью и хлоркой. Где-то над головой гудела вентиляция. Здесь было темно и тихо, если не считать приглушённых криков и выстрелов, доносившихся из главного зала. Фил резко затормозил, прижав Илью к стене. Его лицо оказалось непозволительно близко. Илья чувствовал на своих губах его рваное дыхание и видел, как бешено бьётся жилка на его шее. Фил быстро огляделся и дёрнулся к железному шкафу для инвентаря в углу. Распахнул скрипучую дверцу. — Залезай. Илья моргнул, не понимая. — Что? В смысле... А ты? — Они пойдут прочёсывать коридоры. Кто-то должен заблокировать внешние двери и включить пожарную тревогу, иначе нас здесь перебьют по одному, — Фил говорил быстро. — Я скоро вернусь. Внутри у Ильи всё оборвалось. Он вцепился в рукав толстовки Фила с такой силой, что побелели костяшки. — Ты куда? Зачем?! — его голос сорвался на хрип, и он ненавидел себя за этот страх, за эту дрожь в пальцах, за то, как жалко сейчас выглядит. Но ничего не мог с собой поделать. — Там эти... там стреляют! Ты что, с дуба рухнул?! Ты сам сказал — друзья не бросают друг друга. Так какого ты уходишь?! — Илья. Фил мягко, но непреклонно взял его лицо в ладони. Утром эти руки были ледяными, как смерть. Сейчас они обжигали. Большой палец Фила скользнул по нижней губе Ильи, почти ласково стирая невидимую пыль, и это касание было настолько интимным и неуместным здесь, в вонючем коридоре, что у него перехватило дыхание. — Я вернусь. Обещаю. Ты меня слышишь? — Фил смотрел ему прямо в глаза, и в его потемневшей синеве не было ни капли страха. Только абсолютная, пугающая решимость. — Я обещаю тебе, Илья. Но сейчас ты должен мне довериться. Спрячься и не высовывайся. — Я не хочу... — Илья попытался отмотать головой, но чужие ладони держали крепко. — Пожалуйста. Не уходи. Плевать на тревогу, просто давай останемся здесь... — Если они зайдут сюда, нам некуда бежать, — Фил прижался своим лбом к его лбу. Илья смотрел в его глаза — ярко-синие, почти светящиеся в полумраке, — и не мог поверить, что это происходит. Что он, Илья Муромов, который всегда был сам по себе, который никого не подпускал, сейчас вжимается в старый железный шкаф и умоляет человека не уходить. И что этот человек — Филипп Черных, которого он ещё вчера считал врагом. Он на мгновение переплёл их пальцы, крепко сжал ладонь Ильи, словно передавая часть своего тепла, и решительно отстранился. — Сиди тихо. — Пожалуйста… Блондин закрыл дверцу шкафа, оставив лишь узкую щель. Илья видел через неё, как Филипп выпрямился, поправил толстовку с дурацким оленем и быстрым, уверенным шагом направился обратно к служебной двери, за которой грохотали выстрелы и крики. — Фил... — выдохнул Илья одними губами, но тот уже не слышал. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Илья остался один. В темноте. В железном шкафу, пропахшем старым деревом и чьим-то забытым обедом. Он обхватил колени руками, прижался к ним лбом и зажмурился. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь коридор. Он пытался дышать ровно, но воздух выходил рваными толчками. Тишина в коридоре давила сильнее, чем любой страх. Илья вздрогнул всем телом. Прикусил губу до металлического привкуса. В висках застучало с новой силой. Где Фил? Почему так долго? Почему выстрелы участились? Почему... Ещё один выстрел. Разнёсся эхом по пустому коридору. Илья сжался в комок, зажмурился, вдавился спиной в холодную стенку шкафа.  Он не мог дышать.  Он не мог думать.  Он мог только слушать. Выстрелы стихли. Тишина. Ни шагов.  Ни голосов.  Ни звука открывающейся двери. Никого. Илья ждал, когда скрипнет дверь, когда знакомый голос скажет «Муромов, вылезай, я вернулся». Он ждал, когда горячие пальцы снова сожмут его ладонь, когда синие глаза заглянут в щель и блеснут привычной искрой. Но никто не приходил. Дрожь пробирала до костей. Холод железного шкафа просачивался сквозь одежду. В горле стоял ком. Илья думал о том, что Фил не взял куртку. Что в служебном коридоре было тепло, но там, в главном зале, наверняка гуляли сквозняки из разбитого купола. Что Фил вышел туда в одной толстовке. В толстовке с дурацким оленем, которую Илья дал ему вчера.