Обмани судьбу.

Неделя после того разговора растянулась в вечность, превратившись в монохромный ад, где каждый час отсчитывался ударами пустого сердца. Илья просыпался в предрассветных сумерках, и первой мыслью было не «надо вставать», а болезненное, царапающее осознание, «Его там нет». И Фил действительно не приходил. У подъезда, где еще недавно разливалось тепло их близости, теперь гулял лишь колючий ветер, превращающий ожидание в ледяную корку на коже. Место справа за партой стало для Ильи персональной пыткой. В понедельник он еще пытался держаться, надевая маску равнодушия, но к среде она треснула, рассыпавшись осколками. Пустующий стул, на который он когда-то бросал быстрые, полные негласных смыслов взгляды, теперь казался огромным, зияющим провалом. Илья ловил себя на том, что механически отодвигает свой рюкзак, оставляя пространство для того, кого больше не было, и это движение, бессмысленное, рефлекторное, отзывалось в груди острой, физической болью. Он вспоминал всё, как Фил небрежно черкал на полях его тетрадей, оставляя нелепых монстров, как его длинные пальцы однажды задержались на запястье Ильи, когда тот тянулся за ручкой, как этот аромат, кедр и жженый сахар, въелся в память, став запахом самой безопасности. «Я говорю, ненавижу тебя». В четверг, чувствуя себя на пределе он пришел к Елене Викторовне. Кабинет психолога был единственным местом, где можно было позволить себе не прятать дрожащие руки. Елена Викторовна налила ему чаю; пар от мяты поднимался вверх, искажая реальность, делая всё вокруг призрачным. — Выглядишь так, словно не спал с прошлого года, — тихо заметила она, всматриваясь в его лицо, где каждая тень под глазами говорила о бессонных, полных лихорадочных воспоминаний ночах. — Что случилось, Илья? — Один человек сказал мне, что ненавидит меня, — Илья сжал чашку так, что костяшки побелели. Чай обжигал пальцы, но эта боль была едва ощутимой по сравнению с той, что пульсировала в груди. — И ты ему поверил? — она смотрела на него с обезоруживающей прямотой. — Он был предельно искренен.  Елена Викторовна откинулась в кресле, мягкий свет лампы падал на её лицо, выделяя глубокие, понимающие морщинки у глаз. — А раньше? — спросила она. — До того, как он это сказал. Как он себя вёл? Илья закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыл сквер, падающий снег, тающий на ресницах Фила, его тяжелое, сбивчивое дыхание и та странная, почти испуганная нежность, когда он стоял перед Ильей, не в силах скрыть свою уязвимость. Он вспомнил, как Фил краснел, как его пальцы едва касались кожи, как в его глазах тогда не было лжи — только обнаженная, пульсирующая потребность быть рядом. — Он вел себя так, словно я был для него центром мира, — прошептал Илья, и этот звук вырвался из него, как признание в чем-то запретном. — Значит, что-то изменилось, — она склонила голову, словно разгадывала сложный узел. — Люди часто отталкивают тех, кто им дорог, когда боятся. Илья сидел неподвижно, вглядываясь в остывающий чай. Слова психолога падали в его сознание, как камни в глубокую воду, вызывая круги сомнений. Фил боялся? Самоуверенный, наглый, вечно подшучивающий Фил — боялся чувств? Эта мысль была абсурдной и одновременно пугающе логичной. Он вышел из кабинета, когда сумерки уже накрыли школьные коридоры. Пустота в груди никуда не делась, но теперь в ней поселилось нечто новое — крошечный, едва тлеющий уголек надежды, который обжигал сильнее прежней безнадежности. В субботу тишина пустой квартиры стала невыносимой, она давила на уши, заполняла легкие густым, липким отчаянием. Илья метался из угла в угол, пока окончательно не сдался. Холодный воздух улицы немного привел в чувство, но ноги сами несли его к школе, словно надеясь найти там ответы, оставленные в коридорах, по которым они когда-то ходили вдвоем. Школа в выходной казалась огромным. Шорканье тряпки уборщицы на первом этаже гулким эхом разносилось по лестничным пролетам, поднимаясь к потолку вместе с запахом хлорки. Илья поднялся на третий этаж, сам не понимая, зачем ему это нужно, но когда в тишине прорезались голоса, кровь в его висках застучала с удвоенной силой. Из кабинета истории доносился напряженный, почти срывающийся на крик разговор. Он замер у края приоткрытой двери, вжавшись в холодную крашеную стену. — ...и ты правда думаешь, что ему не надо знать? — голос Киры, обычно звонкий и легкий, сейчас вибрировал от сдерживаемой ярости. — Это не нам решать, Кира, — голос Арта был пропитан такой усталостью, будто он тащил на себе неподъемный груз. — Фил сам должен это сделать. — Фил вообще ничего не скажет! — Кира почти срывалась на визг, и Илья услышал, как она с силой ударила ладонью по парте. — Ты же знаешь, какой он упертый! Он будет молчать до последнего, будет корчить из себя героя, а потом… — А потом может быть поздно, — закончил за нее Виктор.  Илья стоял за дверью, перестав дышать. Воздух в коридоре вдруг стал таким разреженным, что он не мог сделать полноценный вдох. Сердце, до этого колотившееся в бешеном ритме, на долю секунды замерло, пропуская удар.  «О чем они? Почему поздно?» — Мы обязаны сказать Илье, что у Фила рак! — выдохнула Кира, и в этом признании, вырвавшемся в тишину класса, было столько боли, что Муромов почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. — Мы больше не можем врать ему в глаза, это просто бесчеловечно! Все внутри сжалось, превратившись в одну сплошную рану. Муромов не помнил, как отступил назад, как его ноги, предательски подкашиваясь, понесли его прочь от этой двери, и не помнил, как преодолел расстояние до кабинета психолога, его ноги двигались сами по себе, движимые не логикой, а тем самым ужасом, который когда-то уже отнял у него отца. Он ввалился в кабинет Елены Викторовны, совершенно не отдавая себе отчета в том, почему она оказалась на работе в выходной день. Его дыхание было рваным, а лицо — смертельно бледным, в глазах же застыла мучительная смесь из отрицания и лихорадочной надежды. — Елена Викторовна! — выдохнул он, едва не споткнувшись о порог. — Что мне делать?! У него рак... Филипп болен, он умирает! Я должен помочь, я обязан что-то придумать! Психолог, в своем неизменном сером кардигане, медленно поставила чашку на стол. — Давай по порядку, Илья, — проговорила она.  — У Черных рак! — Муромов задыхался, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Что я могу сделать? Я ведь пытался, я каждый день пытался обмануть судьбу, изменить исход! Он рухнул на пол, закрыв лицо руками. Илья чувствовал себя маленьким мальчиком, вновь оказавшимся в той страшной больничной палате, где жизнь отца ускользала сквозь пальцы, как песок.  Елена Викторовна плавно поднялась со своего места, пересекла кабинет и опустилась перед ним на колени.  — Ну что ты, мальчик мой, — прошептала она, и её мягкая, почти материнская улыбка показалась Илье внезапно искаженной, словно свет в комнате преломился неправильно. — Конечно, всегда есть способ. — Какой способ? — Илья поднял на неё полные слез глаза.  Она склонилась к его уху, прошептала нечто, от чего у Ильи в голове вспыхнула четкая картинка, это правда единственный выход.  Илья вскочил, не чувствуя земли под ногами. Безумие гнало его обратно в кабинет истории. Он ворвался туда в тот момент, когда Кира, Арт и Вик в оцепенении обсуждали правду. Не тратя времени на слова, Илья, знавший пароль от «Куба» загадочного артефакта, метнулся к скрытому тайнику. — Муромов, нет! — крик Артема ударил в спину, когда Илья схватил Куб. Он бросился бежать.  Друзья кинулись в погоню, их крики эхом отражались от школьных стен, но Илья был быстрее, им двигала отчаяние. В коридоре он столкнулся с Еленой Викторовной. И, не раздумывая, вложил Куб в её руки и выкрикнул пароль. Стены школы поплыли, цвета начали выворачиваться наизнанку, превращаясь в ядовито-неоновые вспышки. И в центре этого хаоса Елена Викторовна изменилась. Её лицо сползло, обнажая нечто иное — серую кожу, а из-под её серого кардигана с хрустом вырвались две дополнительные, неестественно длинные конечности. — Муромов, что ты наделал?! Затем, мир окончательно поплыл, и Муромов потерял сознание.