Обмани судьбу.

— От тебя одни проблемы, — прошипел Илья, и в этом голосе, сорвавшемся до металлического скрежета, слышалось больше отчаяния, чем привычной злости. Он рванулся вперед, едва не сбив блондина с ног, и, не глядя на того, с глухим стуком опустился на колени прямо в мерзлую, похрустывающую под весом тела снежную корку. Его взгляд, лихорадочно блестящий, впился в нутро рюкзака. Черная ткань, блестящая от инея, казалась неестественно глубокой, словно пасть какого-то неведомого зверя, пожирающего время. Филипп все еще улыбался — той самой дурацкой, самоуверенной улыбкой, которая в обычное время заставляла терять самообладание, но сейчас она казалась маской на лице мертвеца. — Муромов, ты чего? — протянул он, склонившись над ним так близко, что Илья почувствовал тепло его дыхания, смешанное с ароматом остывшего карамельного латте. — Это, наверное, чья-то дурацкая шутка. Кто-то решил попрактиковаться в пранках. — С таймером? — Илья едва не задохнулся от ярости, его пальцы дрожащие, но удивительно послушные, начали медленно, на грани человеческих возможностей, раздвигать стенки рюкзака. — Который отсчитывает секунды? Очень смешно, Черных.  — Ну, может, это арт-объект, — Филипп присел на корточки рядом придерживая рюкзак, его плечо прижалось к плечу рыжеволосого, и от этого прикосновения, такого обыденного и уютного, внутри все оборвалось. — Знаешь, современное искусство. Смысл в том, что жизнь утекает, а мы тратим ее на утренний кофе. Глубоко, не находишь? — Сейчас ты у меня договоришься, — выдохнул Илья, чувствуя, как по виску стекает капля пота. Он опустился ниже, вживаясь в пространство между скамейкой и холодным асфальтом, словно прося у судьбы защиты. Его руки, до этого сжимавшие края ткани, стали предельно осторожными, словно он касался не смертоносной электроники, а чего-то хрупкого и живого. Проводов было куда больше, чем он мог вообразить — плотный узел из жил и контактов, сходящийся в центре, где над всем этим хаосом, подобно единственному источнику света, пульсировал цифровой дисплей. 00:02:34. — Ты что, собираешься её обезвредить? — в голосе Фила впервые прорезалась не привычная ирония, а тонкая, как бритва, тревога, которую он тут же попытался придушить показным безразличием. — Муромов, опомнись. Ты не сапёр. Ты даже в шахматы проигрываешь, когда я играю вполсилы. — Я не проигрываю в шахматы, — процедил Илья, не отрывая взгляда от хитросплетения проводов, которое в лучах утреннего света казалось ядовитым клубком змей. — Я допускаю тактические ничьи. — Это называется «позорный проигрыш», — Фил дернул плечом, но в его движении не было прежней легкости. — И сейчас ты ведешь себя так же. — Заткнись, — рявкнул Илья, и в этом окрике было столько нервного напряжения, что воздух вокруг них словно завибрировал. — Просто дай мне подумать. Он склонился над механизмом так низко, что дыхание, прерывистое и горячее, затуманивало дисплей таймера. Красный, синий, желтый, зеленый... Цвета сливались в одну массу. В голове, словно назло, всплывали только нелепые сцены из низкопробных боевиков, где герой в последнюю секунду перерезает нужный кабель, руководствуясь какой-то мистической интуицией. Его познания в области взрывных устройств ограничивались парой уровней из видеоигр и обрывками статей в сети, которые сейчас казались ничтожно бесполезными. — Знаешь, — голос Фила прозвучал совсем близко, почти у самого уха, и Илья ощутил, как его плечо дрожит от неконтролируемой мелкой судороги, —Если ты ошибешься, мы оба превратимся в яркое конфетти. В этом есть какая-то черная поэзия, не находишь? — В том, чтобы сгореть заживо? — Илья невольно сглотнул, чувствуя сухость в горле. — В том, чтобы взорваться вместе, — Фил снова улыбнулся, но эта улыбка была вымученной, словно гримаса, скрывающая истинное лицо. — Ромео и Джульетта. Бонни и Клайд. Илья Муромов и Филипп Черных. — Мы не Бонни и Клайд, — Илья резко выдохнул, пытаясь отогнать дурные мысли, которые лезли в голову с навязчивостью ночных кошмаров. — Значит, Ромео и Джульетта, — упрямо настаивал Фил, и в его голосе, обычно властном, теперь слышалась какая-то болезненная, почти молящая нотка. — Мы не Ромео и Джульетта! — Илья наконец сорвался, вскинув голову. — Хватит нести эту чушь! — Тогда кто мы? — Фил замолчал, его взгляд, обычно цепкий и торжествующий, на мгновение затуманился. — Мы – два законченных идиота, один пытается обезвредить бомбу, а второй усердно мешает ему, — отрезал Илья, с силой сжав челюсти, чтобы подавить дрожь в голосе. Он снова уткнулся лицом в хитросплетение проводов, чувствуя, как от их пластиковой оплетки исходит неприятный химический запах. — Красный. — А я, кажется, где-то слышал, что красный, это как раз детонатор, — Фил, не меняя позы, чуть склонил голову, и его дыхание опалило шею рыжеволосого. — Типа, самая очевидная ловушка для тех, кто пересмотрел Голливуд. — Ты слышал? От кого? От своего знакомого террориста? — Илья едва не вскрикнул, его пальцы, сжимающие тонкие кусачки, найденные в боковом кармане рюкзака, побелели. — Вообще-то, был у меня период, когда я плотно сидел на документалках про работу спецслужб и разминирование, — Филипп произнес это с такой будничной небрежностью, словно обсуждал рецепт утреннего латте. — У тебя был период увлечения документалками про саперов? — Илья на секунду замер, не веря собственным ушам. — Серьезно? — Ну да, — Фил пожал плечами, и ткань его куртки тихо шурхнула в морозном воздухе. — Я сложный человек, Муромов. У меня много слоев, как у луковицы. Или у дорогого бисквитного торта. — Ты торт, Черных, — ответил Илья, вглядываясь в маркировку на микросхеме. — Приторный и абсолютно бесполезный в экстремальных ситуациях. А теперь, ради всего святого, заткнись и дай мне подумать. Черных замолчал. Ровно на три секунды, после чего тишину сквера разорвал его вкрадчивый, почти мурлыкающий шепот: — А знаешь, мне нравится, когда ты мной командуешь. — Я тобой не командую, — Илья с усилием проглотил ком в горле, чувствуя, как по лбу под шапкой течет холодный пот. — Я пытаюсь спасти наши жизни, пока ты несешь этот бред. — Именно это мне и нравится, — парировал Фил, и в его голосе проскользнула такая обезоруживающая искренность, что Илья на мгновение потерял концентрацию. Муромов закатил глаза, чувствуя, как внутри, где-то под толстой броней страха и зашкаливающего адреналина, начинает ворочаться что-то совершенно неуместное, полузабытое, странное чувство, отдаленно напоминающее веселье. Это было безумие, он стоял на коленях перед детонатором, в шаге от небытия, а Филипп умудрялся флиртовать с ним, как будто они обсуждали планы на выходные. И самое страшное заключалось в том, что эти дурацкие, нелепые шутки работали.  00:00:42. — Так, — Илья сделал судорожный, рваный вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие, словно ледяная крошка. — Красный или синий. Логика подсказывает, что... — Логика подсказывает, что нам следовало бы оказаться в десяти кварталах отсюда и вызывать саперов, — перебил его Фил, и в голосе, обычно уверенном, теперь проскользнула отчетливая нотка фатализма. — Пока они доедут по нашим пробкам, от этого сквера останется только воронка размером с футбольное поле, — отрезал Муромов.  — Значит, решай сам, — Филипп чуть поправил воротник куртки, и в этом жесте было столько небрежного спокойствия, что рыжеволосый на секунду опешил. — Ты у нас гений, Муромов. Я в тебя верю. Илья замер, глядя на него снизу вверх, с колен, сжимая кусачки так, что пластиковые ручки впились в ладони. — Ты в меня веришь? В такой момент? — Абсолютно, — Филипп склонился ближе, и Илья увидел в его глазах отражение красных цифр, бегущих вспять. В них не было страха, только странная, глубокая преданность. — С чего бы это? — прошептал Илья, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. — Потому что ты – единственный человек на этой планете, который нашел в себе силы назвать меня «тортом» за минуту до того, как нас разнесет на атомы, — Филипп усмехнулся, и эта улыбка была самой настоящей из всех, что Муромов когда-либо видел. Илья коротко, нервно фыркнул — звук вышел сухим и неожиданно искренним. И в этот же миг его пальцы, до этого ходившие ходуном от ужаса, внезапно обрели железобетонную твердость. Он снова посмотрел на пучок проводов.  Красный, синий, желтый, зеленый.  Желтый всегда был предупреждением.  Эта бомба не была собрана безумцем — она была собрана перфекционистом, который ценил структуру превыше всего.  — Черных, — голос Ильи сорвался на шепот, в котором смешались смирение и последняя, отчаянная доза адреналина. — М? — отозвался тот, и в этом коротком звуке, обычно полном дерзкой легкости, сейчас слышалось чистое, звенящее напряжение. — Если я ошибусь... было приятно с тобой спорить, — Илья горько усмехнулся, глядя на застывший багровый дисплей. — Взаимно, Муромов, — голос Фила прозвучал почти ласково, как прощальный аккорд, от которого внутри все сжалось. Илья крепко зажмурился, словно надеясь, что тьма за веками защитит его от неизбежной вспышки, и с усилием свел челюсти кусачки.  Таймер дернулся, издав едва слышный писк, и замер, застыв на отметке 00:00:05.  — Получилось, — выдохнул Илья, чувствуя, как его собственные ноги становятся ватными. — Получилось. Получилось! Рассудок, измотанный этой игрой со смертью, окончательно отключился. Илья вскочил на ноги, словно пружина, и, не отдавая себе отчета в том, что делает, бросился к блондину. Он впечатался в него с такой силой, что они оба пошатнулись, и вцепился в ткань его куртки так, будто от этого зависело его собственное существование. Лицо уткнулось в холодное, пахнущее морозом и остатками карамельного латте плечо, и он с жадностью вдыхал этот запах, запах жизни, запах чего-то незыблемого. Его пальцы, до побеления сжимавшие кусачки, теперь судорожно впились в спину Филиппа, сминая плотную ткань, как будто он пытался физически впитаться в него, стереть любую границу между ними. — Мы живы, Фил! Ты слышишь? Мы живы! Черных не ответил.  Илья замер, ожидая привычного насмешливого комментария или колкости, но ответа не последовало.  Муромов, ощутив этот странный холод, начал медленно отстраняться, его руки все еще оставались на плечах блондина, пальцы слабо сжимали материю.  Филипп не просто покраснел. Он горел, словно его кровь внезапно нагрелась до точки кипения. Багровый оттенок заливал его лицо, пропитывал кожу на шее, расползался по ключицам, видневшимся в глубоком вырезе распахнутой куртки, и даже кончики его ушей казались пунцовом от переполнявшего их жара. Его глаза, сейчас напоминали испуганные, бездонные сапфиры, в которых плескался такой хаос, какого Илья никогда не ожидал увидеть в этом человеке. Губы Фила были приоткрыты, он хватал ртом воздух, но из его горла не вылетало ни звука. Самоуверенный, циничный, до невыносимости наглый Филипп Черных, который секунду назад шутил перед лицом смерти, стоял посреди сквера, совершенно уничтоженный, растерянный, словно его только что застали за чем-то глубоко интимным и постыдным. Он выглядел так, будто объятие Ильи прошило его насквозь, закоротив все его нейроны, оставив его абсолютно беспомощным перед лицом простой, человеческой близости. Илья замер, глядя на эту небывалую уязвимость, и внутри у него что-то опасно дрогнуло. — Ты чего? — Илья едва удерживал равновесие, его легкие все еще судорожно сокращались, пропуская ледяной воздух, но уголки его губ, вопреки всякой логике, поползли вверх, превращаясь в победную, почти шальную ухмылку. — Ты... ты покраснел? Фил резко дернулся, словно его ударило током, и начал лихорадочно смотреть куда угодно, на верхушки заснеженных лип, на серый бетон дорожки, на свои собственные ботинки, лишь бы не встречаться с Ильей взглядом. — Нет, — выдавил Филипп, и этот голос, обычно уверенный, прозвучал неожиданно тонко, с каким-то жалобным надломом. — Это просто... мороз. Резкий перепад температур. — Мороз так не работает, Черных, — Илья сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство, наслаждаясь тем, как блондин непроизвольно отшатнулся. — Твои уши горят так, что их видно из космоса. Как сигнальный светофор на перекрестке. — Заткнись, Муромов, — Фил попытался спрятать пылающее лицо в высокий воротник своей куртки, но лишь еще сильнее привлек внимание к тому, как неистово алела его кожа. — Нет, правда, — Илья не мог остановиться, чувствуя, как внутри него разливается удивительное, теплое торжество, смешанное с острой нежностью. — Ты реально покраснел. — Я не краснел! — Фил почти взвизгнул, и его глаза, в которых еще мгновение назад плескался ужас смерти, теперь метали молнии отчаянного смущения. — Это обычная физиологическая реакция на стресс!  — Ага, конечно, — Илья рассмеялся, и этот смех, искренний и немного истерический, рассыпался по скверу, как звон разбитого стекла. — Ты сейчас выглядишь как самый спелый, самый красивый помидор во всей округе. Фил на мгновение замер, его взгляд наконец сфокусировался на собеседнике —  полный такой смеси ярости и растерянности, что у Ильи перехватило дыхание. — Я тебя сейчас ударю, — пробормотал Фил, но в угрозе не было ни капли убедительности. Его рука, зажатая в кулак, безвольно повисла вдоль тела, а вот рюкзак валялся на снегу.  — Не ударишь, — уверенно отозвался Муромов.  Фил что-то буркнул себе под нос — нечленораздельный поток ругательств, в котором угадывались и «идиот», и «бесчувственное бревно», и что-то совсем личное, адресованное лишь ему одному. Но Илья больше не слушал слов. Он смотрел на этого невозможного, противоречивого человека, который только что балансировал на грани небытия, шутил с самой смертью и верил в него, когда надежды не оставалось, а теперь стоял перед ним, пылающий от смущения, как мальчишка. Илья вдруг осознал, что та бомба на скамейке, чье тиканье минуту назад отсчитывало последние секунды их жизней, была ничем по сравнению с тем разрушительным, ослепительным эффектом, который произвело на них это случайное объятие. Он только что обезвредил механизм, но, кажется, окончательно и бесповоротно запустил нечто куда более опасное — то, что уже нельзя было ни остановить, ни выключить. — Ладно, — выдохнул Илья, чувствуя, как адреналиновый шторм внутри постепенно сменяется звенящей, почти невесомой тишиной. Он все еще широко улыбался, не в силах скрыть мальчишеский восторг. — Пошли. Нам нужно вызвать полицию. И, наверное, скорую. И саперов... блин, нам определенно нужно вызвать саперов, и наверное… — Муромов, — прервал его блондин.  — Что? — Ты все еще держишь меня за рукав. Илья опустил взгляд. Его пальцы, до этого так отчаянно вцепившиеся в ткань, до сих пор судорожно сжимали шершавую синтетику куртки. Он почувствовал, как к лицу приливает волна жара, по сравнению с которой утренний мороз казался лишь приятной прохладой. Илья отдернул руку так поспешно, будто коснулся раскаленного металла, и тут же ощутил, как его собственные уши начинают гореть предательским, алым пламенем. — Это просто... нервное, — пробурчал он, пряча ладони в карманы пальто, чтобы скрыть их предательскую дрожь. —Пошли уже, время не ждет. Он круто развернулся на пятках и зашагал прочь по заснеженной аллее, стараясь сохранять максимально невозмутимый вид, хотя внутри все сжималось от острого желания обернуться. За его спиной раздался короткий, низкий смешок, пропитанный таким теплом, что у Ильи перехватило дыхание. Он не видел Филиппа, не видел того, как тот, вероятно, все еще стоит с покрасневшим лицом, как с его губ медленно сползает улыбка, ставшая на этот раз донельзя искренней, и как его пронзительный взгляд, сменив хищный прищур на нечто совершенно иное, провожает Илью по дорожке. Эта мысль накрыла его внезапно, словно удар теплой волны посреди ледяной зимы. Он шел по хрустящему снегу, и с каждым шагом внутри становилось все жарче, какое-то необъяснимое, тягучее чувство расцветало в груди, разливаясь по венам медленной патокой. Это было намного острее и глубже любого самого сладкого карамельного латте, которые Фил скармливал ему каждое утро.  На следующее утро подъезд встретил Илью звенящей пустотой. Ни аромата карамельного латте, ни привычного, чуть насмешливого силуэта у стены. Он простоял на ледяном ветру десять минут, чувствуя, как внутри, где еще вчера пульсировала жизнь, медленно расползается липкая, гнетущая тревога. После той черты, что они перешли вместе с перерезанным проводом, мир должен был измениться, стать другим — более честным, что ли. Илья ждал чего-то теплого, того самого искреннего света, который он видел в глазах Фила, когда тот стоял перед ним в заснеженном сквере. Но вместо этого пришел холод, от которого сводило зубы. В классе Филипп сидел неподвижно. — Ты сегодня без кофе, — Илья попытался коснуться его голосом, словно пробуя лед на прочность. — Я сегодня без всего, — Фил ответил, не поворачивая головы. Весь день прошел в тягучем, липком молчании. Когда Илья наконец загнал его в угол у раздевалок, в воздухе между ними натянулась струна. — Что происходит, Фил? — Илья шагнул ближе, нарушая все границы, вглядываясь в лицо, которое он так отчаянно пытался прочитать. — Ничего. — Ты избегаешь меня? Фил медленно повернулся. Его глаза, которые еще недавно были глубокими, как сапфировое море, превратились в два осколка холодного стекла. — Может, мне просто надоело играть в эту игру? — Игру? — Илья почувствовал, как внутри него что-то надламывается, издавая тихий, болезненный хруст. — О чем ты? — О споре с Артом, — Фил произнес это буднично, с пугающей легкостью, словно вычеркивал их общую историю из дневника. — Я поспорил, что смогу втереться в доверие к самому закрытому парню школы. Что заставлю «местного ябеду» поверить в нашу дружбу. Ты был сложной целью, но я справился. Илья молчал. Казалось, стены коридора сдвигаются, перекрывая доступ кислороду. Каждое слово Фила было как лезвие, сдирающее кожу. — Я слышал, как ты говорил, что забыл про спор, — выдавил Илья, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворная горечь. Филипп чуть качнул головой. — Подслушивал? Тем лучше. Мне надоело изображать, что мне не плевать. — Зачем тогда... зачем ты провожал меня до дома? Зачем покупал мне кофе? Зачем верил в меня? — голос Ильи дрогнул, превращаясь в мольбу, которую он тут же возненавидел. — Ты же умный, сам должен понимать. Гормоны, страх, глупые реакции организма. Это ничего не значит. Не накручивай себя, это выглядит жалко. Илья стоял перед ним, пытаясь разглядеть хоть тень вчерашнего тепла. Он видел человека, который каждое утро приносил ему кофе, зная, как сильно он ненавидит утро. Человека, который шутил о смерти, чтобы спасти Илью от страха. И теперь этот человек выжигал всё это изнутри, как калёным железом. — Я тебе не верю, — прошептал Илья. — А вот это явно не моя проблема, — Филипп усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли света. — Что? Фил сделал шаг, сокращая расстояние до опасного предела. Его взгляд прошелся по лицу рыжеволосого, по его губам, по его глазам, в которых застыло немое непонимание, а затем он склонился к самому его уху. — Я говорю, ненавижу тебя.  Черных развернулся и ушел, оставив Илью в пустом коридоре. Он стоял, не в силах вдохнуть, чувствуя, как внутри него осталась только холодная, черная пустота, заполненная эхом этих слов.