Ли́смер

Холодное утро в Муртате пробиралось сквозь щели старых деревянных ставень, рисуя на полу бледные полосы света. Лора стояла перед потрескавшимся зеркалом в углу своей каморки – не то чтобы комнаты, скорее клетушки, которую она снимала за гроши у старухи. Тусклый свет свечи колебался в такт её дыханию, отбрасывая на стены дрожащие тени. Лезвие маленькое, острое, украденное когда-то из мастерской переплетчика, лежало на краю умывальника. Она подняла его, задержав взгляд на своем отражении. Лицо, которое смотрело на нее, казалось чужим: бледное, с синяками под глазами, с губами, плотно сжатыми в тонкую полоску. Лезвие блеснуло в полумраке. Холод металла прижался к коже, знакомый, почти родной. — «Опять», — подумала она. Первый порез был быстрый, резкий. Кровь выступила не сразу, будто тело сопротивлялось, не желая признавать этот ритуал. Но Лора знала: это единственное, что возвращало ей ощущение реальности. Боль была ясной. Четкой. В отличие от всего остального туманного, словно окутанного дымкой. Первая капля крови скатилась по запястью, а за ней следом вторая. Тело отвечало болью, но боль эта была ничтожной по сравнению с тем, что разрывало её изнутри. Очередной раз не выполняет обещания, которое даёт из раза в раз. Очередной раз подавляет моральную боль благодаря физической, в надежде, что тьма её разума отступит. Но тьма всегда возвращалась. Лора медленно вела лезвием по коже, ощущая, как сопротивление плоти сменяется податливой мягкостью. Кровь выступала не сразу, сначала лишь белесая полоса, будто кожа нехотя расступалась перед сталью. Потом алая черта, тонкая и ровная. — «Слишком мелко.» Лора провела лезвием ещё раз, глубже, будто пыталась добраться до чего-то, что сидело под кожей. До той части себя, которая раз за разом предавала, срывалась, лгала. Боль вспыхнула острой, чистой волной, почти освежающей на фоне привычного внутреннего оцепенения. Капли крови сливались в ручейки, стекали по предплечью, оставляя тёмные следы на раковине. Она наблюдала за этим заворожённо, будто со стороны, словно это происходило не с ней, а с кем-то другим, чьи страдания она лишь перенимала себе. Лезвие со звоном упало в раковину. Дрожащими пальцами она потянулась за бинтом, свёрнутым в ящике под зеркалом. Всегда под рукой, всегда наготове. Бинт разворачивался с шелестом, обнажая старые пятна: коричневатые, выцветшие от стирок. Она намеренно не покупала новые. Эти, застиранные до жёсткости, напоминали ей, что ничего не заканчивается. Рутина перевязки была почти медитативной: тугие витки, давящие на свежие порезы, боль, от которой перехватывало дыхание. В последний раз девушка подняла на зеркало глаза и осмотрела свой внешний вид: слегка вьющиеся длинные, цвета пшена, волосы, серая водолазка, а поверх надетый черный сарафан без рукавов, а её лицо выражало болезненный вид, словно она болела несколько недель подряд: впалые щеки, бледные губы, под светло-зелеными глазами красовались сильно выраженные синяки, словно девушка не спала последнюю неделю. Медленными шагами она прошла до входной двери, и оглядела свою маленькую скромную комнату, с мыслями: "Ничего ли я не забыла?". Её взгляд упал на стол, где лежала незаконченная вышивка недельной давности. Лора пыталась связать узор, который она уже не помнит, зачем начала. Прикусив нижнюю губу от досады, она всё таки открыла дверь и вышла на улицу. Улицы города встретили ее холодом и чужими взглядами. Лора шла, опустив голову, но даже так чувствовала, как на неё смотрят. Скорее всего с осуждёнными взглядами. Лора была не уверена. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Боль напомнила: она все еще здесь. Все еще реальна. А впереди был долгий день в библиотеке: среди книг и людей, которых она ненавидела. Лора шагала по мостовой, стараясь держать ровный шаг, но мысли то и дело сбивались, цеплялись за обрывки воспоминаний о ночи, о лезвии, о том, что в очередной раз не удержалась. Дышать было трудно, будто холодный воздух Муртаты давил ей на грудь, превращая каждое движение в усилие. Впереди тянулся узкий переулок, ведущий к центральной улице, и Лора, привычно сокращая путь, свернула туда. В этот момент её окликнули. Старческий голос, сиплый, дрожащий, но в нём слышалась какая-то неуместная властность, как в голосе того, кто слишком привык, что его уважают, а, может быть, и боятся. Лора вздрогнула и обернулась. У ворот стояла миссис Кристалл. Маленькая, сутулая, с серым лицом и глазами, похожими на два мутных камня, старушка. Её руки, узловатые и тонкие, цепко сжимали деревянную трость. Старушка смотрела прямо на Лору, и от этого взгляда у девушки похолодело внутри. — Лоретта, — протянула миссис Кристалл, медленно приближаясь, будто нарочно затягивая момент. — Давненько тебя не видели в церкви. Да-да, я всё замечаю. Твои скамейки пусты, твои молитвы давно не касаются небес. А ведь Бог слышит только тех, кто просит, только тех, кто склоняет голову, признавая слабость. Ты стала гордой? Или ленивой? Лора почувствовала, как уши заливает жар, а пальцы внутри рукавов судорожно ищут кожу, чтобы впиться в неё. — Добрый день, миссис Кристалл, — побороть нежелание говорить было сильным, но чтобы не нарываться на неприятности, девушке пришлось отвечать, — я дома каждое утро и каждую ночь молюсь Богу, — ложь. Лора ненавидела врать, ненавидела, когда ей врут, но сейчас выхода другого нет, — в церковь я зайду сегодня после работы. — Знаешь, чем это кончится? — старушка словно не слышала того, что ей только что сказала Лора, и продолжила твердить о своём, — Ты станешь как мой муж. О, он тоже когда-то думал, что силён. Тоже пренебрегал церковью, считал, что сам себе хозяин. А теперь что? — голос старухи сорвался на шёпот, сухой, как шелест бумаги, — Лежит целыми днями, пьянющий, глаза мутные, руки дрожат. Всё вокруг рушится, а он даже не встаёт с постели. Вот и ты так же. Я вижу это в тебе, Лоретта. Я вижу. — миссис Кристалл подошла почти что в плотную к Лоре и так же шепотом продолжила говорить, словно боялась, что её услышат, — От старика отвернулся Бог. Знаешь почему? Потому что он отвернулся от Бога. Боженька его так наказал. С тобой так же будет. Слова проникали внутрь, словно капли холодной воды, падающие прямо на сердце. Лора сглотнула, пытаясь найти ответ, но в горле застрял ком. Ей хотелось закричать, оттолкнуть старуху, сбежать куда угодно, только бы не слышать. — Я спешу, — выдохнула она и сделала шаг назад, — Простите, миссис Кристалл. Старушка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило Лору похолодеть ещё сильнее. — Беги, беги, девочка. Только от себя не убежишь. А от Боженьки тем более. Лора почти сорвалась на бег, пока наконец не вышла на широкую улицу. Толпа прохожих, шум шагов и разговоров — всё это смыло тень слов миссис Кристалл, но осадок остался. В груди поселился неприятный ком от которого было трудно избавиться. До библиотеки Лора дошла уже обессиленной. Огромное здание с колоннами и широкими окнами встретило её знакомым запахом пыли и старой бумаги. Обычно этот запах приносил ей мимолётное облегчение. Книги молчали. Они не задавали глупых вопросов и не вели бессмысленных разговоров ни о чём. Но сегодня воздух здесь показался тяжёлым. Она едва успела закрыть дверь, как услышала сухой голос секретаря: — Лоретта Йост, вас вызывает мистер Харланд. Сердце пропустило удар. Она знала, что это значит. Знала с самого утра, с того момента, как открыла глаза. Она поднялась по лестнице, и каждый шаг отдавался гулким эхом в её голове. Воздух был густой, и он будто мешал ей дышать. Когда она приблизилась к двери кабинета мистера Харланда, сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышат все вокруг. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса: сдержанный мужской и несколько женских, тихих, но с ноткой смеха. Лора замерла, хотела повернуться и убежать, но ноги сами двинулись вперёд. Она вошла, и дверь с глухим стуком закрылась за её спиной. Кабинет был просторным, с высоким потолком, полки под завязку забиты книгами, стол мистера Харланда блистал чистотой и холодной строгостью. За его спиной, у окна, стояли две секретарши: мисс Дауни и мисс Лейк. Обе молодые, всегда с идеальной осанкой и прижатым к груди блокнотом, как будто они собирались записывать каждое его слово. У стены примостилось ещё двое библиотекарей, которых Лора знала. Они нарочно пришли посмотреть. В их взглядах было предвкушение зрелища. Мистер Харланд медленно поднял глаза от бумаг, и его тонкие губы сложились в суровую линию. — Мисс Йост, — сказал он, произнося её фамилию так, будто она была грязным пятном на мантии, — Подойдите. Она сделала несколько шагов, чувствуя, как пол под ней качается. — Вы знаете, почему вы здесь? — голос был ровный, холодный, без капли сочувствия. Лора покачала головой, хотя прекрасно знала, — Конечно, не знаете, — с презрением протянул Харланд, — Вы ведь ничего не знаете, ничего не умеете, ничего не доводите до конца. Вы приходите сюда, как будто делаете нам одолжение. Опаздываете, ленитесь, бросаете книги где попало, портите записи, и всё это с видом несчастной жертвы. Я терпел это слишком долго. Лора почувствовала, как её щёки заливает краска. Она открыла рот, но слова застряли. — Я… я старалась… — выдохнула она, но голос дрогнул. — Старались? — Харланд поднял брови, и в его голосе зазвенела насмешка, — Это вы называете старались? Когда читатели жалуются на ваш тон, когда школьники жалуются, что вы отсылаете их, даже не проверив, есть ли нужные им книги, когда я нахожу на полках хаос, который вы называете порядком? — он повернулся к секретаршам, — Мисс Дауни, мисс Лейк, напомните ей, пожалуйста. Мисс Дауни шагнула вперёд, в её глазах сверкала злорадная искорка. — На прошлой неделе, мисс Йост, Вы оставили читальный зал закрытым почти на час, хотя школьники ждали за дверью. Они стояли там, мерзли, пока Вы, как оказалось, сидели внизу и пялились в окно. Это ли называется работой? — А позавчера, — вставила мисс Лейк, — Вы вообще забыли отдать ключи от архива, и из-за этого мистеру Фаррелу пришлось отменить лекцию. Полгруппы школьников разошлись по домам. А всё потому, что Вы, как обычно, витаете в облаках и думаете неизвестно о чём. Слова били, как камни. Лора чувствовала, как подкашиваются ноги. Она хотела что-то сказать, но язык не слушался. Она видела, как библиотекари у стены переглядываются, ухмыляются. Один даже прикрыл рот рукой, чтобы скрыть усмешку. — А Вы знаете, — продолжил Харланд, — что о вас говорят за пределами библиотеки? Что Вы бездельница, что Вы держитесь за работу только потому, что больше вас нигде не потерпят. И я начинаю думать, что они правы. — он ударил ладонью по столу, и Лора вздрогнула, — Хватит! — его голос был громким, как раскат грома, — Я не собираюсь больше терпеть вашу посредственность и вашу лень. Вы позорите это учреждение. — Но я… — начала Лора, и в тот же момент её голос сорвался. Слёзы сами покатились по щекам, горячие, неконтролируемые. Она подняла руки, пытаясь вытереть их, но только размазала влагу по лицу, — Я не хотела… я пыталась… — Смотрите, смотрите, — насмешливо произнесла мисс Дауни, — Опять эти слёзы. Всё время плачет, стоит только сделать ей замечание. — Дети плачут, — добавила мисс Лейк, её голос был холоден, — А взрослые работают. Тихий смех прокатился по комнате, но от этого ещё более унизительный. Лора стояла, сжав руки в кулаки, и рыдания душили её. Она хотела провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться, лишь бы не видеть их лиц. — Убирайтесь, мисс Йост, — сказал Харланд, и его голос снова стал ледяным и ровным. — Заберите свои вещи и больше не возвращайтесь. Мы найдём кого-то, кто хотя бы понимает, что такое дисциплина. — И начните посещать церковь, мисс Йост, — словно яд выплюнула мисс Лейк, — поговаривают, что Вы в последний раз бывали там в прошлом месяце. Бог отворачивается от Вас. Лора не помнила, как выбежала из кабинета. Дверь хлопнула за её спиной, и она почти слепо мчалась по коридору, мимо изумлённых лиц школьников, мимо коллег, которые оборачивались и смотрели ей вслед. Кто-то шептал: «Смотри, это её выгнали», кто-то усмехался, а кто-то откровенно обсуждал у неё за спиной. Слёзы застилали глаза, и мир расплывался, как под водой. Лора прижала ладонь ко рту, чтобы не разрыдаться вслух, но рыдания всё равно вырывались наружу. Она бежала вниз по лестнице, споткнулась на ступеньке, едва не упала, но поднялась и продолжила, пока не оказалась на улице. Холодный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Всё внутри сжалось в один комок боли и стыда. Она чувствовала на себе сотни глаз, даже если рядом никого не было. Мир сжался, и всё, что осталось – это тяжесть унижения, пронзающая её изнутри. Лора бежала, не думая, куда несёт её сердце. Город вокруг казался чужой, будто все его улочки и дома внезапно перестали принадлежать ей. Камни мостовой под её ногами были холодными и скользкими от утренней росы, лица прохожих растворялись в потоке людей, а слова мистера Харланда и насмешки секретарш звенели в ушах, будто молотки, без конца стучащие по пустому ковшу. Слёзы лились сами по себе, они были тяжёлые, солёные, горькие. Каждая капля словно выдавала очередную её вину, хотя Лора не знала, в чём именно виновата. Виновата в том, что существует, в том, что её руки дрожат, в том, что она не умеет скрывать свою слабость под маской спокойствия? Шаги её становились всё медленнее. Сначала она шла, не чувствуя дороги, затем опустила глаза на брошенные у обочины щепки, на сколы камней, на следы колёс, оставленные телегами, и эти случайные мелочи казались ей последним напоминанием о том, что мир продолжает вертеться, хотя внутри неё всё остановилось. Наконец ноги привели её к старому берегу пляжа. Побережье было пустынно, только редкие одинокие рыбаки и тихие лодки, покачивающиеся у берега. Небо было бледно, как тонкая бумага, и низко нависали свинцовые тучи, которые, казалось, могли в любую минуту разорваться дождём. Лора села на холодный песок, подтянув к груди колени. Песок проникал сквозь разорванные на локтях рукава, шуршал под пальцами и остужал кожу, усыпляя боль, как будто материальная крупица земли брала на себя часть её переживаний. Волны шевелились лениво. Их мягкий, монотонный шум напоминал отголосок молитвы, и в этом шума была какая-то обманчивая утешительность: всё повторяется, всё возвращается, и если сейчас наступит окончание, то море примет эту потерю и снова продолжит жить. Мысль о смерти пришла к ней не как угрозa, а как обещание покоя. Мысли о том, что можно лечь в песок и не думать больше ни о чьём презрении, ни о том, как её называют, ни о том, как мистер Харланд опозорил её. Она представляла, как далеко можно уйти, если позволить себе уплыть с приливом, как можно раствориться в солёной воде и больше не слышать насмешек и не видеть опущенных глаз. Эти фантазии были тихими, почти интимными, и в них не было страха. Только усталость. Такая глубокая, что казалось, она утомилась даже от собственной жизни. Но мысль о смерти была и страшной в своей окончательности: Лора вспомнила матушкины руки, любимого младшего брата и моментами строгого отца. Вспомнила глупые обещания самой себе выкинуть бинты в её ящике и даже маленькое зеркало на стене. Вспоминала всё, что любила и ненавидела. Боялась и о чём мечтала в глубоких ночах. И вот стояла она между желанием исчезнуть и маленьким, детским нелепым стремлением всё-таки допустить жизнь до конца, чтоб просто увидеть, станет ли когда-нибудь легче. Она опёрлась спиной о холодный камень причала, закусила губу и позволила слезам течь, не сдерживаясь. Слёзы остывали на коже, и с каждым вздохом в груди появлялось странное облегчение, будто кто-то медленно отпускал ту тяжесть, которая всё время придавливала ей сердце. В какой-то момент её глаза сами закрылись, тело отпустило напряжение, и она задремала, не заметив, как дневной свет начал таять и расплываться, превращаясь в мягкую, тёплую полумглу. Сон был беспокойным: ей снилось, что она идёт по длинному коридору библиотеки, а из-за стен доносится шёпот, и этот шёпот превращается в смех, и смех растёт до такой силы, что потолки рушатся, а она остаётся стоять одна, с мокрыми руками и неотвратимой виной. Потом волны, и губы её покрываются солёным песком, и кто-то берёт её за плечи и трясёт так, что голова кружится. И где-то между сном и явью её объяли мягкие тени сна, и она провалилась в непроглядную тьму, из которой вышла только когда на небе уже выросли первые звёзды и город окутался вечерней прохладой. Пробуждение было медленным, сначала как посудина, наполненная водой: тело тяжелое, веки липли, и только когда Лора села и потрогала ладонями лицо, до неё дошло, что наступила ночь. Небо было тёмное, но над горизонтом ещё горел слабый остаток зарницы. Воздух пах рыбой и влажной водорослью. А в лицо дул прохладный ветер. Она медленно поднялась, стряхнула с сарафана песок и направилась к узким улочкам, по которым шла всегда до своей скромной квартиры. Город выглядел иначе ночью: окна тускло светились, в дверях иногда мелькали силуэты людей, а тишина казалась плотной. Лора шла, иногда останавливаясь, чтобы поймать рвущийся изнутри голос, который говорил ей бежать и не возвращаться. Бежать очень далеко от этого места. Далеко от этого города. Лора остановилась и огляделась, ведь странное ощущение не покидало её грудь. На секунду она почувствовала, будто вернулась в маленькую безопасную бухту. Она вошла в тёмный двор, миновала склад с рыболовными снастями, где всегда пахло рыбой и сыростью, пересекла мостик через ручей, и только тогда услышала странные звуки: не ветер и не плеск, а голоса, резкие и чужие, шорохи быстро приближающихся ног. Сердце ёкнуло. В Муртате редко бывал слышен топот и голоса ночью, и инстинкт подсказывал, что эти голоса несут в себе беду. Сзади начали слышаться крики людей. Сзади началась суматоха. Лора ускорила шаг в надежде убежать, но в ту же секунду почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. Руки, которые схватили её были грубые, сильные и ледянные. Её сжали так, что дыхание перехватило, и кто-то шепнул в ухо слова, которые Лора не успела разобрать. Попытка вырваться встретила лишь новые руки и крепкий удар по затылку. Не слишком сильный, но точный удар, от которого всё поплыло, и в голове раздался звон, будто раскрошили стекло. Её рот закрыли тряпкой, нос залили чем-то терпким, что заставляло глаза слезиться и дышать было сложно. Второй удар пришёлся по плечам, чтобы расслабить мышцы, а третий уже по виску, и мир окончательно поплыл, а крики других людей ушли на второй план. Лора пыталась кричать, но тряпка во рту мешала. Её сознание ускользало постепенно: мир сгущался, картинки растягивались и тускнели, последний звук, который она смогла различить, был топот шагов, удаляющийся вдоль берега, и чьи-то рты, громко обсуждающие добычу, а потом темнота, глубокая и холодная, и в этой темноте Лора провалилась в бездну сна так же внезапно, как когда-то проваливалась в мрачные думы у своей раковины.