La belle Hélène

Елена всегда любила красивое и никогда не любила других. Врожденный эгоизм и опыт бессмертия показал, что большинство людей довольно скучны, глупы и просты как личности. Зато как фон для неё они порой годились: картине ведь нужна рама, хотя и без рамы полотно все ещё останется искусством. С первым мужем все долгое время было именно так, и, не приехав на похороны, но сменив образ на траурный, Елена честно вспоминала всё хорошее – его восхищенный взгляд, большой дом и привитый вкус. И его недурно сколоченный бизнес, который дождался её в России. Вместе с непутёвым сыном, но что ж, зато с Гошей легко было чувствовать себя терпеливой – кто бы ещё выдержал его глупость? Елена потратила немало сил, наводя порядок, зато стала полновластной хозяйкой всех активов перед подчиненными. Со снобами из совета бессмертных она была умной и просчитывающей их на несколько шагов вперед, всегда добивающейся своего главой de leur petite alliance. С конкурентами – безжалостной и целеустремленной, выжимающей досуха стервой, которой в лицо все равно ничего не смели сказать. С городскими элитами – стильной и загадочной вдовой, а после и женой «большого руководителя» с теплой улыбкой и холодными глазами. С органами можно было играть под настроение, по одному выводя из строя самых упертых людей, не соглашающихся на обычный прайс, или требуя у бледнеющих генералов закрыть глаза на очередную нарушенную статью. Культисты не определились и звали её то демоницей, то богиней, то смертью, но все версии Елене льстили – особенно вкупе с откровенным боязливым почитанием. И даже обычные поклонники иногда радовали чем-то высокопарным. «У вас волосы цветы тёрна и космические глаза», «Ты похожа на Изабеллу Кастильскую силой духа, на Елизавету Тюдор – влиянием и на Марию Стюарт – красотой» или даже «Будь вы вампиршей, я посчитал бы честью пасть жертвой вашего очарования и заплатить кровью за один только поцелуй» (у неё было хорошее настроение, и Елена тогда обмакнула палец в бокал с вином, задумчиво посмотрела на то, как красное стекает с пальца, и лукаво сказала «Это весьма кстати: я не пью… вина. Без компании» – и долго смеялась, глядя на враз растерявшегося ухажера. Хотя юноша оказался серьёзен, и, пусть потом его пришлось отпаивать гранатовым соком для восстановления после кровопотери, держался молодцом).  Но только один человек так иронично и уверенно говорит ей «moya prekrasnaya». В этом обращении отзвуками прошлого отдаются «Ничего личного, Hélène. Целуешься ты прекрасно, но договариваться не умеешь» и стрекот пуль с жалобным визгом её прошитой блузы Chanel. В этом обращении дробятся его огромное нежелание звать её женой, уважение и толика влечения. В этом обращении тень вечного признания – «Ладно, я буду играть в твои игры, но так, как удобнее мне». – Moya prekrasnaya, я люблю каждую твою улыбку, но после такой становится особенно сложно спихнуть случившееся на самоубийство, – Август сам улыбается, шепчет на немецком, собственнически обнимая её за талию, и со стороны это похоже на поддержку. Елена закусывает губу (помады её любимой линейки не стираются даже после длинных приёмов с получасом тесного общения в беседке) и поднимает просительный взгляд в мнимой просьбе. Супруг пришел ей на помощь, супруг её успокаивает, супруг вежливо посматривает на причину беспокойства, как мило, – её собеседник не знает языка, а потому понимающе хмыкает, значимо кивает и смотрит в сторону. Собеседник не знает, что Елену стоит бояться даже без улыбки, а потому не стеснялся в беседе. Собеседник не знает, что уже почти мертв, а потому скоро опять начнет давить. Сейчас бы его и пристрелить – казнить демонстративно, при всех, чтобы кровь окрасила черный пиджак, который не идет к его бордовому галстуку, но Елена только бормочет в ответ: – Но он меня обидел. Это и не должно быть похоже на суицид! – Дорогая, если он не упал ниц и не стал целовать тебе руку – это ещё не повод портить приём. – Но это повод, чтобы он всё же упал. И нет, он все же обслюнявил мне перчатку… перед тем, как намекнуть, что знает de notre petit secret. Я говорила, что здесь ужасно невоспитанные преступники? Угрожать раскрытием нелегальных поставок в нашем же доме, тебе, через меня – до смены блюд! Молодежь совсем позабыла о том, как ведутся дела. – Но ты ведь помнишь. Я знаю, что он в курсе, просто не думал, что он пойдет к тебе, поэтому не говорил… Я всё решу. Без криков, вызова полиции и того, что тебе в этом шикарном платье придется подметать участок, – со знанием дела добавляет Август. Да, такому платью – чернильно-черной приталенной фантазии из шелка и с жемчужными нитями рукавов – место лишь здесь, это валидный аргумент. Да и самому Августу тоже: он выбрал костюм оттенка нефти с нежно-кремовой рубашкой, и зеленоватым платком в тон глазам вместо галстука. Елена любуется подаренными ею на свадьбу запонками – жемчуг и платина, «долголетие в браке и его ценность – запомни, милый». Август прав в том, что на годовщину не стоит попадать в участок, но… – Не придется. И вообще, они с друзьями очень трогательно уверены в себе! Такие всегда столь несдержанно смеются и раздевают меня взглядом, что я каждый раз думаю, не начать ли с хлыста… – Я могу сам решить проблему, – исправляется Август. – Тебе незачем терпеть эти взгляды.  – Ревнуешь? – она спрашивает это с большей алчностью, чем собиралась, и в качестве компромисса добавляет: – Evan… мой прошлый ревновал, когда я танцевала с киллером, которого прислали меня убить – но мне просто было интересно узнать актуальную цену за мою голову. Ты же умнее его. Август и правда умнее, поэтому не продолжает спор, лишь сжимает её ладонь в перчатке, давая почувствовать тепло подступающего электричества. И касается губами сгиба указательного и среднего, стирая чужое прикосновение, не отводя взгляда. В его голосе нет давления или угрозы, просто обещание: – Только твой единственный знает, сколько стоит твоё внимание. И этот болван его явно не заслуживает. У нас ведь годовщина, как ты меня едва не отравила. Елена рефлекторно облизывает губы от мысли, что он тоже помнит. Да, этот аргумент ещё лучше. Она раздумывает не дольше минуты, прежде чем уронить бокал. Амаретто окропляет ткань её платья – как кстати, что оно до пят – и не успевшего отскочить собеседника, делая хотя бы его туфли коричневыми. Неплохо… Она уже чувствует, как глаза полностью темнеют – бессмертие превращает их в глянцевые обсидианы, а значит, ей нужно сладкое. Побольше.  – Уговори меня, – шепчет она на немецком, не пряча уже уступившего взгляда – гости далеко, собеседник занят. И громче, на английском заканчивает: – О, я думаю, мне уже хватит. Прошу прощения, мистер… Здесь скоро приберут и вам помогут, я компенсирую туфли, а мы с супругом обсудим ваше предложение. Её люди тут же занимаются напитком и досадливо отряхивающимся собеседником, и Елена даже не отдает дополнительных приказов – они умные вышколенные мальчики, сами справятся. Пока же ей очень приятно чувствовать пиджак на плечах (её супруг её защищает даже от холода!), мягкость переплетенных пальцев и привкус орехового ликера на губах. Но Август не любит амаретто – говорит, что оно отдает то ли цианидом, то ли пеплом, и Елена походя отхлебывает из бокала со светлым шампанским и подхватывает клубнику, смывая прошлый вкус. Красное на красном наверняка смотрится великолепно, и Август целует её уже в коридоре, глубоко и жадно, словно пытаясь выпить всю тьму. В зале остались музыка живого оркестра, фуршет, враги и подчинённые, там же планы, проблемы и репутация, но здесь его губы отдают коньяком, и дыхание пьянит так, что приходится опереться о стену серьёзнее. Елена тщетно старается опереться на здравые мысли о том, что приём в самом разгаре, и не находя ни малейшего желания их развивать. Бессмертие при всех своих плюсах иногда слишком сильно отключает голову, возвращая подобие давно утраченных эмоций, и Август научился этим пользоваться, устраивая встряску и отвлекая. А Елена научилась пользоваться его знанием, подыгрывая. – Милый… – Ей особенно нравится контраст черной перчатки и его кожи в темноте, и Елена очерчивает линию челюсти. – Я могу подождать конца вечера. Исчезновение хозяев дома – это дурной тон, что о нас скажут? – Что я без памяти влюблен и считал дни до твоего возвращения, заранее позвав на вечер людей, которые займут приглашенных. И что у нас есть алиби, если я все же не смогу тебя убедить: хрупкая Елена ван дер Хольт была так взволнована угрозами, что ей понадобилось отвлечение немедленно. – «Если»? Ты уже не уверен в себе? – С тобой я уверен в том, что скука нам не грозит в любом случае. Елена улыбается уже по-другому, мягче, взглядом, и смотрит в его глаза оттенка самой жизни – неестественно-зеленые, нахальные обычно и почти просящие сейчас. Они женаты меньше года, но и с Августом не было скучно с первой встречи. Он никогда не сможет её убить, но всегда сможет заставить сердце стучать чаще. Как сейчас, когда неторопливо расстегивает запонки – с аристократизмом потомственного руководителя и ловкостью человека, который много достиг сам. Жемчуг и платина, престиж и преданность, самое светлое, что есть в них двоих сегодня и вообще, отправляются в карман… Она улыбается с предвкушением, позволяя увлечь себя в комнату. И вообще позволяет ему больше обычного – «Бремя доказательства лежит на доказывающем, да?». Елена не заботится о прическе, которую Август с опытом распускает так, чтобы шпильки не тянули пряди, – потом просто не будет собираться обратно. Не упоминает, что любимый саквояж этажом выше, и она всегда предпочитает аргументы на грани боли, если не сильно за гранью. Не пытается вести в поцелуе, хотя Август признавал, что уж в этом она лучше. Не возражает против легкого укуса в шею и наверняка расцветшей метки на его месте, против нежности, что тоньше шелка расстегнутого платья и изысканнее каждой его жемчужинки в отдельности. Не думает, что пропахнет лаймовой туалетной водой вместо своей композиции со смородиной. Вообще не пытается в инициативу, подаваясь под чужие касания и чувствуя, как тьма в глазах светлеет. Даже не глушит «mon ange de la mort» на выдохе, потому что да, он её, а какая смерть – такие и ангелы. Сейчас Елена совсем не чувствует себя погибшей несколько раз – скорее несколько раз вернувшейся, чтобы глаза напротив, ярко-зеленые, блестящие от утоленного желания, смотрели на неё с благоговением и той мерой самоуверенности, после которой целуют в бровь, а не стреляют в висок. Елена любит вещи больше людей, но…    – Убедил. Он умрет тихо и естественно, от удушья. Я опрокинула амаретто, так что даже если кто-то почувствует запах миндаля от яда с цианидом, то не удивится. Через обувь проникнет медленно, никто не заподозрит, а что кожа станет розовее – так это удушье. И ему под его галстук пойдет больше. – Цианид так не действует. И ты… Фруктоза от клубники? – вздыхает приподнявшийся на подушке Август. – Я доработала благодаря тебе: тебя я когда-то целовала с ядом, но ты выжил из-за антидота. А от этой смеси в соединении с тем напитком, что пил наш знакомый, спасения нет. На меня не подействовало – фруктоза с моим вариантом бессмертия только немножко дали в голову. Он был мертв, уже когда сказал первую фразу, и моя рука дрогнула над его бокалом... Там приберутся, и никто ничего не докажет. – Он погиб после разговора с тобой. Если тело будут как следует… – задумчиво начинает Август, но видно, что мысли у него о другом. – Сожжем труп, если у кого-то появится интерес. – А если его успеют направить на вскрытие? – Сожжем морг. Ну что? – Елена смотрит снизу-вверх, чуть вытягивает губы, зная, что это работает, и Август невольно любуется её невинными глазами цвета шоколадных трюфелей и высокими скулами. – Меня не ловили ни разу в жизни. – Ты про какую из жизней?.. – Он трет переносицу. – Хотя не важно. Лен… Если бы у нас не было этого отравленного поцелуя, и ты не знала, что это можно предусмотреть, ты бы его поцеловала, чтобы убить? – Конечно, нет! Я не целую людей не в своём вкусе. Август смотрит так, будто надеялся на другой ответ. Что-то вроде «Я не поцелую никого при тебе, даже без романтического подтекста» или «Я поцеловала так только тебя, потому что ты меня впечатлил» или хотя бы «Ладно, ладно, я тоже не кремень и старалась не думать, спишь ли ты с той светловолосой секретаршей с кошачьими зелеными глазками, которая вечно отводит взгляд, когда я рядом» (хотя здесь вопрос тоньше…). Но Август все же умнее бесчисленных людей, бывших в её постели, целовавших край платья в качестве приветствия и её руки со своей же кровью в знак благодарности, робких, смелых, самоуверенных до первой порки и даже после сотой, соглашавшихся или отказывавшихся от саквояжа. Их было… много. Но даже её почивший супруг не удостаивался того, что иногда она уступала. И Август понимает, что он не один из, а этого понимания в конечном счете оказывается достаточно: Август кивает, принимая ответ. Наверно, поэтому с языка срывается все же незапланированное: – Если бы смерть пришла ко мне в твоём обличье, мне было бы очень, очень жаль отказывать, mon précieux. – Смерть пришла ко мне в твоём, и я убедился, что всегда можно получить предложение, на которое приятно соглашаться, moya prekrasnaya… И я все-таки доплачу патологоанатому из общих денег, чтобы точно не нашел этого нового великолепного яда. – Mauvais garçon. – Буду считать, что это признание в любви на французском. Я тебя тоже, дорогая, я тебя тоже. Её невольный смех звенит вместе с застегиваемой молнией и нарочитой помощи с запонками. Их разговоры подчеркнуто деловые – надо срочно позвонить тому, вот им потом передать другое, а ещё... Но его взгляд освещает её колдовской зеленью – ведь не могла же она, Лилит-смерть-вампирша соблазниться кем-то проще. Елена никогда не любила других, хотя и могла выдохнуть «Je t’aime» для красоты момента. Но она ценит эксклюзив, и больше всего ей нравится быть Еленой ван дер Хольт.