𓅪
4 мая 2026 г., 13:43
Гедеон ждал у парадного входа Академии, когда солнце уже начало подниматься над горизонтом, окрашивая мраморные колонны в розовато-золотые тона. Выпускной бал завершился, гости и вчерашние патриции разъехались, и теперь двор опустел, лишь редкие фигуры плебеев мелькали в отдалении, унося последние стулья и столы, расставленные ранее для уличного фуршета.
Он не знал, зачем согласился на эту встречу. Вернее, знал, но не хотел себе в этом признаваться.
Люмьер Уолдин, его детский друг, его вечная головная боль, его… — кто он ему был, Гедеон так и не подобрал определения, — закончил Пажеский корпус Септентриона и теперь должен был вернуться в Ромус офицером. Ни письмом, ни звонком он не предупредил его, когда и где появится, но Гедеон все равно ждал, потому что Люмьер всегда предпочитал эффектные появления, и не явиться на его выпускной просто не мог.
Уверенность в том, что он без договоренности и слов поймет, где его искать, была наивной, но Люмьер не просто так был Люмьером, он умел удивлять, умел быть в нужном месте в нужное время, а еще знал Гедеона лучше, чем кто-либо в этом мире.
Гедеон засмотрелся на восход, а когда перевел взгляд на ведущую к Академии дорогу, увидел его, и воздух из легких вышел разом.
Люмьер шел по аллее, залитой рассветным солнцем, и в этом свете его черная форма казалась синеватой, как ночное небо над горами Септентриона. Китель сидел идеально, облегая плечи и сужаясь к талии, на погонах поблескивали знаки отличия. Фуражка с лакированным козырьком была надвинута чуть ниже нужного, отбрасывая тень на верхнюю половину лица, но Гедеон все равно узнал бы везде эти скулы и лукавую полуулыбку, которая всегда означала: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты».
Пальцами, затянутыми в черные перчатки — перчатки, черт возьми! — Люмьер небрежно провел по кителю, поправляя то, что и так сидело безупречно.
Когда он приблизился и остановился в трех шагах, Гедеон почувствовал аромат — незнакомый, с нотами табака, дорогого одеколона и еще чего-то невыразимо чужого, делающего Люмьера чуть более незнакомым, чего Гедеону хотелось бы.
— Здравствуй, Гедеон, — произнес Люмьер, и голос его, хоть и ниже, чем прежде, прозвучал так, будто они виделись в последний раз вчера, а не три года назад мельком. Слышать его без телефонных помех и без спешки было невыразимо приятно.
— Люмьер, — Гедеон едва заметно кивнул ему, приветствуя. — Как дорога?
Люмьер усмехнулся уголком губ.
— Ее скрасили мысли о возвращении. Ромус… — он сделал паузу, скользнув взглядом по фасаду Академии, — почти не изменился.
— Зато ты — да, — Гедеон окинул его взглядом демонстративно. — Будешь теперь всегда так ходить?
— А тебе не нравится? — Люмьер насмешливо посмотрел на него. — Какая жалость, я рассчитывал поразить тебя в самое сердце.
Форма делала Люмьера одновременно чужим и опасно притягательным.
Гедеон вспомнил, как в детстве они носились по саду Хитклифов и по императорской резиденции, как Люмьер, вечно взлохмаченный и дерзкий, подбивал его на безумства и как сам соглашался на все шалости Гедеона, а после улыбался ему широко, даже получив от отца за их общие проделки. Сейчас этот Люмьер стоял перед ним в мундире офицера, и разрыв между «тогда» и «сейчас» казался непреодолимым.
— Тебе идет, — сказал Гедеон, и эта честность далась ему с трудом.
Люмьер приподнял бровь.
— Комплимент? От Гедеона Хитклифа? Я должен запомнить этот день навсегда.
— Не испытывай судьбу, — фыркнул Гедеон, но без привычной резкости, а после предложил: — Пройдемся?
— Разве на территорию Академии пускают посторонних?
— Разве тебя волнуют правила?
Они тихо рассмеялись.
— Ты не изменился, — сказал наконец Люмьер. Он шагнул ближе, и Гедеон ощутил исходящее от него тепло, такое неожиданное и обескураживающее, такое неуместно-приятное, что оно словно тут же прокралось внутрь. — Также свалишь все на меня, если нас поймают?
— А ты стал пафосным придурком, — парировал Гедеон, — но уверен, что снова возьмешь все на себя.
Люмьер рассмеялся коротко, напоминая снова о том, кто прятался под формой, и увлек Гедеона за ворота, чтобы не мозолить глаза работникам Академии. Они скрылись в небольшой нише в стороне от входа и теперь стояли совсем близко.
— Пажеский корпус, Гедеон. Там учат пафосу в первую очередь. Сразу после того, как сражаться за чистоту крови и строить глазки малиновкам.
— Будто тебя этому надо было учить.
— Не поверишь, но последнее меня интересовало в последнюю очередь.
Их взгляды встретились. Гедеон почувствовал, как невысказанное напряжение между ними накаляется, и так и хочется сделать какую-нибудь глупость.
Люмьер сделал шаг к нему, уничтожая расстояние приличия окончательно. Теперь они стояли так, что Гедеон мог различить рисунок его радужки — темные крапинки на льдистом фоне, которых раньше не замечал.
— Я скучал по твоему лицу, — сказал Люмьер без обычной издевки. — Даже когда оно такое злое.
— Оно всегда такое, когда ты рядом. Выражение соответствует степени глупости принимаемых тобой решений.
— Значит, придется тебе всегда злиться. Я в Ромусе надолго, да и планов у меня здесь немало. Проверим, будешь ли ты злиться от моего первого намерения?
И Люмьер поцеловал его требовательно, долгожданно.
Губы его были сухими, чуть обветренными, как и все лицо — северный ветер не пощадил его идеальную внешность, — но сам поцелуй был живым, горячим, полным того, что они оба не могли выразить словами.
Гедеон не оттолкнул его.
Вместо этого он поднял ладони и прикоснулся к его кителю, проехался пальцами по шероховатой, плотной ткани, скользнул ниже, натыкаясь на гладкий холодный металл пуговиц. Гедеон провел по ним, чувствуя, как Люмьер выдыхает ему в губы, а после поднял руку и, отстранившись, снял с Люмьера фуражку, мешающую коснуться его волос.
Без нее он выглядел моложе, уязвимее, и это сходство с тем Люмьером, который уехал в Септентрион мальчишкой, отняло у Гедеона всю злость и решимость.
Люмьер улыбнулся ему и поднял руку, затянутую в перчатку, чтобы провести большим пальцем по щеке Гедеона.
Тот попросил негромко:
— Сними их.
Люмьер усмехнулся мягко.
— Командуешь, Хитклиф?
— Прошу, — поправил Гедеон, и это «прошу» все еще звучало как приказ. — Мы же сейчас не в корпусе.
— Можешь снять их сам, — Люмьер подал ему руки — открыто, ладонями вверх, словно сдаваясь. — Буду считать этот акт обнажения репетицией того, что будет, когда мы доберемся до моего дома.
— У тебя дома вековая пыль лежит, — Гедеон сморщил нос на секунду. — Пока не закажешь клининг, я и на порог не ступлю.
— Обижаешь, — Люмьер улыбнулся. — Все уже готово, я позаботился об этом заранее. Перчатки.
Он поднял ладони чуть выше, напоминая, и Гедеон потянулся к его рукам. Он нашел край перчатки у запястья и потянул. Ткань поддалась, обнажая бледную кожу. Вторая перчатка последовала за первой. Гедеон сжал пальцы Люмьера на секунду и уже хотел отпустить, как тот сжал его пальцы в ответ и поднес руку Гедеона к своим губам, коснулся костяшек легким, почти невесомым поцелуем.
— Так и правда лучше, — сказал он.
— Если ты сейчас скажешь что-то сентиментальное, я уйду, — предупредил Гедеон.
— Не уйдешь, — ответил Люмьер и снова поцеловал его так, словно делал это тысячи раз.
Гедеон рассмеялся тихо, прямо в губы Люмьеру, и в этом смехе было столько всего: и боль разлуки, и облегчение встречи, и обещание, что они не расстанутся снова, что бы ни случилось.
Когда они отстранились окончательно, переводя дыхание, Гедеон понял, что пальцы Люмьера запутались в его волосах, а его собственные руки сжимают ткань кителя, оставляя на ней следы.
— Я скучал, — сказал Гедеон. Серьезнее, чем хотел, честнее, чем планировал.
Люмьер посмотрел на него долгим, непривычно серьезным взглядом. Потом наклонился и коснулся его лба своим, как когда-то в прошлой жизни, лежа в одной кровати и слушая, как в саду за окнами орут кузнечики и шелестят деревья на ветру, когда не было ни забот, ни разлук, ни боли.
— Я тоже скучал, Гедеон, — ответил он. — Очень-очень сильно.
Рассвет горел, окрашивая небо золотом. Люмьер не надел фуражку обратно, и Гедеон, глядя на его растрепанные волосы и слегка смятую после поцелуев форму, подумал, что, возможно, не все потеряно. Возможно, они все еще могут вернуть то, что казалось упущенным навсегда.
Возможно, они еще научатся быть рядом, и возвращение Люмьера не станет началом темных времен.
— Пойдем, — сказал Люмьер, пряча перчатки в карман кителя. — У нас будет время все обсудить позже. Я не застал твой выпускной, а значит, должен тебе вино и танец. Может даже не один, если…
— Есть что обсуждать? — Гедеон чуть склонил голову вбок.
— Всегда есть что обсуждать, — усмехнулся Люмьер. — И прежде чем ты успеешь додумать тысячу причин для волнения, позволь тебя украсть и сделать нашу первую встречу такой, чтобы ко всем моим словам ты отнесся более благосклонно.
— Ты невыносим. Был у меня профессор, который тоже выражался так цветисто, что…
— О, я знаю. Наслышан от Вотермила.
Гедеон подавил порыв изумиться, лишь протянул с сомнением:
— Оскар? Ты общаешься с ним? Когда только успел…
Люмьер улыбнулся загадочно.
— Выпускной год был очень долгим. К тому же, у нас с ним есть кое-что общее, — он отвел взгляд.
— Например? — Гедеон почувствовал что-то знакомое, что всегда сопровождало их редкие встречи в подростковые годы — глухое раздражение и непонимание.
— Например, ты, — Люмьер тронул его за локоть, и тут же залил ложку меда целой бочкой дегтя: — И Киллиан, конечно. Уж не знаю, как он уговорил его стать его наставником… Как, кстати, это произошло? Им же должен был быть ты.
Лицо Гедеона загорелось изнутри.
Это точно не было тем, что он был готов обсуждать сейчас, но… Дамоклов меч наконец обрушился на него спустя все эти годы, и это было отрезвляюще и в некоторой мере освобождающе. Стоило поговорить об этом и решить окончательно для себя, кто какую сторону займет, кто окажется в выигрышной позиции, а кому придется смириться.
— Вино, говоришь? — Гедеон решительно поднял на него глаза. Морозная гладь перед ним потрескалась, выпуская наружу тьму глубины. — Надеюсь, о нем ты тоже позаботился заранее. И не жалуйся, если я разнесу твой дом — мне уже не нравится, к чему ты клонишь.
— А мне определенно нравится, к чему клонишь ты, — Люмьер рассмеялся, притягивая Гедеона к себе за талию и одаряя его последним, целомудренным поцелуем в висок. — Обещаю, что у меня было время подумать и не возвращаться к тебе с дурными вестями. Ты мне веришь?
Верить Люмьеру Уолдину было опасно, как поворачиваться спиной к хищнику, надеясь, что он позволит убежать, но и Гедеон был не из пугливых.
— Я послушаю тебя и решу, чему верить.
— Тебе понравится, — Люмьер отпустил его наконец, но Гедеон больше не чувствовал себя свободным. Между ними словно протянулись нити, связывающие их, незримые, но прочные, как канат. — Идем, Гедеон. У тебя в любом случае нет выбора, так не будем усложнять все и накалять обстановку.
Люмьер вышел на свет и поманил его за собой. И Гедеон пошел, чувствуя, что выходит не на свет из тьмы, а делает шаг в бездну. И бездна обняла его, и бездне той было имя — Люмьер Уолдин.
