Сосед(ка)

«Красной нитью на снегу

Нарисован чей то путь

По нему нельзя идти

И с него нельзя свернуть»

_____________________________

Маша исчезла красиво. Стоило музыке стихнуть, она просто растворилась в толпе, не дожидаясь, пока Валера докурит. Видимо, инстинкт самосохранения у неё работал лучше, чем совесть. Валера узнал всё минут через десять. Тот парень, уже на крыльце ДК, решил напоследок похвастаться перед своими. Смех был громким и нарочитым. — ...да я тебе говорю, «универсамовская» она только на словах! Турбо бедолага её там ждал, наверно, а она мне... Договорить он не успел. Валера не кричал и ничего не говорил. Он просто молча сорвался с места. Я видела это из окна вестибюля, пока ждала Наташу. Валера бил страшно, словно машина, которой плевать на всё. Глухие, тяжёлые удары о металлическое ограждение крыльца, хруст, который, казалось, был слышен даже через закрытые окна, и чей-то истеричный крик. Друзья того парня сцепились с подоспевшим Универсамом, превращая всё в настоящую кровавую бойню. Я уходила оттуда почти бегом, сломя голову. Летела домой, не разбирая дороги, только бы не слышать звука ударов. Дома было тихо, бабушка уже спала. Я заперлась в ванной, судорожно тёрла тело мочалкой, пытаясь смыть этот вечер. Платье валялось комом на полу — теперь оно казалось мне тряпкой, пропитанной чужим враньём. Около двух ночи в дверь ударили. Я вылетела в прихожую раньше, чем бабушка успела бы пошевелиться во сне. За дверью стояли двое. Валера практически висел на Мише, обдавая коридор запахом спирта. Лица у обоих превратились в месиво: у Мишки была рассечена бровь и заплыл глаз, у Валеры — рана на скуле и костяшки в засохшей крови. — Тихо вы, идиоты... — прошептала я, втаскивая их внутрь. — Бабушку разбудите. Мы заперлись на кухне. Я дрожащими руками достала аптечку. Глядя на Мишку, я почувствовала, как по щекам потекли жгучие, злые слёзы. Он мой брат. Мой единственный брат, который лезет в это дерьмо из-за "пацанских понятий" и чужих измен. — Сиди ровно, — всхлипнула я, прижимая ватку со спиртом к его брови. Мишка шипел и морщился, но молчал. Валера сидел напротив, уронив голову на руки. По одной из рук поползла тёмная капля. — Они ржали, Юлька... — он поднял голову и мне стало по-настоящему страшно. Глаза пустые, стеклянные и абсолютно безумные. — Слышь, — он икнул и подался вперёд, обдавая меня перегаром. — Ты ж умная, да? Книжки там читаешь... Скажи, а, они все такие? Ласковые, пока им конфеты с цветами таскаешь, а потом — раз! — и в туалете с каким-то чмом... А я его в землю втирал, Юль. Чувствовал, как под кулаком что-то хрустит, а в голове только одно: «Почему я?». Почему я там, на улице, как пёс, а он... Он же никто! Я Турбо, меня весь район знает, а она... а она меня вафлёром выставила... Он начал заваливаться вбок, но ухватился за край стола, едва не переворачивая его. — Я их всех перережу, слышишь? Кто хоть раз рот откроет — сразу прибью. И её... — он вдруг замолчал, его лицо исказилось в какой-то жалкой пьяной гримасе. — Я же ей верил. Я, дурак, думал... а она... — Помолчи ты! — я резко оборвала его, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и липкого страха. — Просто закрой рот, Валер, умоляю... Я старалась не смотреть на его окровавленные руки. Мне было тошно от его слов, от того, с какой лёгкостью он говорил о насилии, и от того, что он притащил весь этот кошмар в наш дом. — Ты Мишку подставил, себя подставил. И сейчас ты сидишь на нашей кухне и несешь этот бред, пока мой брат из-за тебя истекает кровью. Валера прищурился, пытаясь сфокусировать на мне взгляд. В его глазах на мгновение вспыхнула прежняя наглость, перемешанная с чем-то звериным. Я инстинктивно отпрянула, прижимаясь ближе к Мише. В этот момент я поняла: я не просто его сторонюсь, а по-настоящему боюсь... — Злая ты, сука... — пробормотал он, снова роняя голову на руки. — И правильная. Весь вечер от меня бегала, будто я прокаженный. — Помолчи ты, — отрезала я, даже не глядя на него. — Миш, иди ложись, пожалуйста. Я сама тут закончу. Брат попытался что-то возразить, но под моим взглядом только тяжело вздохнул и, придерживаясь за стенку, поплёлся в комнату. Я дождалась, пока за ним закроется дверь, и только тогда повернулась к Валере. — Снимай кофту, — скомандовала я ледяным тоном. Он посмотрел на меня исподлобья, как побитый пёс, и подчинился. Стянул порванную ткань, оставаясь в майке, на которой тоже были бурые пятна. Я подошла ближе, стараясь не вдыхать этот коктейль из перегара и крови, и плеснула спирт на вату. Когда я коснулась раны на его лице, Валера даже не шелохнулся. Он молчал минуту, глядя в одну точку на стене, а потом вдруг резко перехватил мою руку. Его пальцы, горячие и липкие, впились в моё запястье. — Слышь, Юль... — он прищурился, и в его взгляде мелькнула пугающая, трезвая ясность. — А ты чего не спрашиваешь, за что я его так? Я замерла, чувствуя, как внутри всё похолодело. Моя рука в его хватке казалась пластилиновой. — Мне всё равно, Валер, — попыталась я ответить ровным голосом. — У вас каждый день кто-то кого-то бьёт. Отпусти, мне надо рану промыть. — Врёшь, — почти ласково выплюнул он, сжимая запястье сильнее. — Тебе не всё равно. Ты злая на меня, но не потому, что я пацану морду в кашу превратил. Ты злая, потому что ты... — он вдруг замолчал, и его лицо исказилось, будто его осенило. — Ты ведь видела её, да? Я попыталась вырваться, но он только дернул меня на себя, заставляя почти уткнуться носом в его влажную майку. — Машка из коридора вернулась вся дёрганая, волосы поправляла... А через минуту ты вышла. Бледная как смерть. Я тогда на улице курил, из окна видел, думал — душно тебе просто. А сейчас смотрю на тебя и понимаю: ты всё слышала, Юль. Кабинки в ДК картонные... Ты сидела там и слушала, как меня позорят. Он хрипло рассмеялся, и этот звук в тишине квартиры был страшнее любого крика. — Сидела там и помалкивала, пока меня грязью поливали. Смотрела, как из Турбо вафлёра делают, — он процедил это сквозь зубы, и в голосе прорезалась настоящая ненависть. — Думала, я не узнаю? Что буду и дальше перед тобой хвостом вилять? — Мне было противно! — я успешно рванула руку на себя. — И сейчас мне ещё противнее. Ты на себя посмотри. Ты же не человек. Ты зверь, который только кулаками махать умеет. Я швырнула окровавленную вату в раковину. Руки тряслись так, что я едва не перевернула пузырёк со спиртом. — Ты его убил что ли? — спросила я, глядя на его изуродованные руки. — Может, и убил, — он безразлично пожал плечами. — Какая теперь разница. Я смотрела на него и понимала: того парня, который казался мне симпатичным и даже милым, больше нет. Есть этот — пьяный и опасный, который пришёл ко мне только потому, что я была единственной, кто видел весь его позор. И этот факт пугал меня больше всего на свете. — Уходи, — тихо сказала я, отворачиваясь к окну. — Уходи, пока бабушка не проснулась. Валера ничего не ответил. Я слышала только его тяжелое, сбитое дыхание. Послышался скрип табуретки, а следом — шорох ткани. Уже в дверях кухни он замер. Повернул голову, и в свете уличного фонаря его лицо казалось гипсовой маской, залитой кровью. — Завтра всё равно узнают, — прохрипел он, коснувшись пальцами дверного косяка. — Все всё узнают. — Мне плевать, Валер. Он ушел так же, как и пришел — тяжело волочась по коридору. Я дождалась грохота двери и только тогда обессиленно опустилась на его место. Стул еще хранил его тепло, а на столе осталась окровавленная ватка. Я сидела в темноте, слушая тишину нашей квартиры, и понимала: теперь всё будет иначе. Между нами больше не было и вряд ли будут неловкие взгляды или глупые шутки. Теперь между нами была кровь того парня, измена Маши и мой страх. За окном начинало сереть небо. Самое страшное утро в моей жизни медленно вступало в свои права.