Spiritus Faber | Дух творящий

Pantalone.

Bravo! Avè fatto più vu in quattro minuti, che no averave fatto mi in quattr’anni.

Панталоне

Браво! Вы сделали за четыре минуты больше, чем я не сделал бы за четыре года.

--

Карло Гольдони «Слуга двух господ»

Пробуждение ознаменовалось тяжёлой ноющей болью. Огромный фиолетовый синяк расползся по всему плечу как яркое напоминание о вчерашней битве – точнее, о новом знакомом, которого Данте в ней обрёл. Несложно было догадаться, что так его пометила сила отдачи от пулемёта. Несмотря на боль, не позволявшую ему собираться с привычной ему скоростью, Данте почти о ней не думал: по-настоящему его голову занимали лишь размышления о том, как ему найти странного высокого мсьё с иностранным именем и предложить ему поработать вместе (крайне желательно с перспективой долгосрочного партнёрства). Оказавшись в бюро, он быстро выцепил в коридоре Риче и попросив её задержаться на пару минут. – У меня две новости: одна хорошая, другая невероятно хорошая. Риче заинтересованно подняла брови, явно приятно удивлённая тем, что впервые за долгое время видела Данте в настолько восторженном состоянии духа. – Хорошая – вчера мы с Ванитасом спасли одну из двух обезумевших душ. Чуть не… – он осёкся, едва не произнеся пугающе-шутливое слово «померли», которое Риче точно было слышать необязательно. – Прогорели… Забудь, это детали. Я встретил кое-кого, он умеет превращаться в длиннющий пистолет-пулемёт со штыком, а ещё благодаря его знаниям мы завалили огромного паука и… – Огромного паука?! – воскликнула Риче, чьи очки прыгнули на нос от того, как она вздрогнула от ужаса. – Данте, вы там совсем-... – Да подожди ты, боже ты мой, послушай! – жарко перебил её Данте, не в силах совладать с эмоциями. – У него идеальное строение и вес, – можно, конечно, чуть-чуть подшаманить, чтобы сместить массу, а ещё установить нормальный прицел – но это всё детали, это совсем не важно! Важно то, что я ничего о нём не знаю – кроме имени. На шейке ложи была надпись. Его зовут Йохан Вольфганг. – Йохан Вольфганг? – округлила глаза Риче. – Это где ж ты нашёл такое диковинное имя? – Я думаю, что он не француз… – ответил Данте, и в памяти начали восставать обрывки их взаимодействий, которым вчера он не придал никакого значения. – Но говорит так странно… Как будто совсем без акцента, хотя я не то чтобы вслушивался… Может, конечно, у Знахаря будет другое мнение, но если бы не его имя, я бы даже не понял!.. – Может быть, сын эмигрантов? – предположила Риче. – Такие не редкость. Тогда французский – его родной язык, только и всего. – У Знахаря не такой французский, – буркнул Данте, почувствовавший странную, ничем необъяснимую досаду от того, что этот человек мог оказаться французом. Риче ненадолго притихла, задумавшись. – Я знаю одного человека по имени Йохан, он работает в нашем юротделе. Но я не уверена, что это тот, кто тебе нужен… Мы с ним знакомы почти год, но я всегда была убеждена, что он просто человек. Сердце тут же взволнованно забилось в предвкушении чего-то, что воображение дорисовало ему быстрее, чем реальность дала ему к тому повод. – Отведи меня к нему, – попросил Данте. Она кивнула, пообещав вернуться после обеда. В два часа они вышли из здания, направившись в другой корпус. Дорога заняла не более десяти минут – возможно, потому, что Данте шёл в два раза быстрее обычного, за что дважды получил замечание от Риче, сначала мягко, затем возмущённо попросившей его замедлить шаг. В холле уже напряжённо циркулировали совершенно идентичные фигуры в пиджаках и галстуках, выглядевшие настолько одинаковыми, что казались копиями одного и того же человека в разных возрастных ипостасях. Предъявляя пропуск, Данте встретился взглядом с двумя молодыми людьми возрастом немногим старше его, маршировавшими в одинаковой деловой форме с кожаными портфелями вместо оружия. Оба сотрудника бросили на него одинаковый ничего не выражающий взгляд, сопровождённый снисходительной полуулыбкой. Сам не зная почему, Данте крепко сжал зубы и отвернулся, предпочтя сосредоточиться на чём-нибудь другом. Его неглаженая рубашка с небрежно расстёгнутым воротником неприятно сдавила рёбра, словно приходилась ему не по размеру. Чувствуя себя ещё более неспокойным, чем прежде, он двинулся вперёд, как заведённый, – Риче вовремя дёрнула его за рукав, иначе он так и пошёл бы по лестнице на четвёртый этаж. В тишине длинного коридора гулко отдавался звук их шагов. Встав перед нужной дверью, Данте взглянул на чёрную табличку на стене рядом с ней. Инициалы были правильными – «Й.В.», а после них стоял неестественно длинный пробел. Данте вгляделся в гравировку, чьи очертания проглядывали из-под слоя чёрной изоленты. Она гласила: «фон». Риче коротко попросила его задержаться в коридоре и, аккуратно постучавшись, вошла первой. – Риче, моё милое дитя! – услышал он из-за приоткрытой двери. Голос показался ему знакомым, хотя Данте допускал, что в его состоянии любой голос звучал для него похоже. – Не отвлекаю? – спросила она. – Для тебя хоть всё время мира, моя дорогая, – благодушно ответил он, выражаясь столь же высокопарно, как Данте и ожидал. – Какими вестями развеешь моё канцелярское затворничество? – Я думаю, они тебе понравятся, – с готовностью произнесла она, и Данте угадал в её голосе улыбку. – Я привела гостей. Она красноречиво замолчала, и Данте не сразу, но догадался, что это был тот момент, когда нужно было зайти. Вдохнув поглубже, он сделал шаг внутрь. За широким письменным столом, заставленным разделителями для бумаг и огромными папками, сидел он – вчерашний человек, спасший их с Ванитасом и ещё целую душу от погибели. Внешне такой же, как эти жуткие деловые люди, которых Данте видел внизу – в тёмно-сером пиджаке и красном галстуке, затянутом как удавка. На бледном лице – та же учтивая, ничего не значащая полуулыбка, застывшая на нём как маска на актёре из комедии дель арте. Ещё и руки в укороченных перчатках, словно защищавших его белую нежную кожу от нестерильного внешнего мира. Лишь две детали отличали его от толпы одинаковых безликих фигур, которую Данте недолго наблюдал внизу. Первая – глаза. Спрятанные за стёклами овальных очков, они были чистыми, как лёд в морозную ночь, и смотрели очень по-особенному, будто его душа просвечивала сквозь тончайшую серебристую оболочку. Вторая – его пышные, идеально завитые кудри, седые до последнего волоса, но эта седина была такого невероятного оттенка, как будто их густо посыпали металлической стружкой. – А Вы, я полагаю, мсьё Алигьери Дуранте? – Данте, – поправил он, не любивший, когда его называли полным именем. – Мсьё фон… – Можно без фон, – оборвали его – без злости, но достаточно резко, чтобы Данте почувствовал себя неуютно, как будто он разговаривал с совершенным незнакомцем, а все события вчерашней ночи привиделись ему во сне. Вдруг Йохан Вольфганг усмехнулся. – Верите или нет, всегда мечтал с Вами познакомиться, – сказал он, обнажая зубы в улыбке, в равной степени похожей на выражение радости и на оскал. – Очень уж мне интересно было знать, как выглядит человек, держащий меня в такой профессиональной форме! – В каком смысле? – не понял Данте. – А Вы сами не задумывались, сколько хлопот Вы доставили нашему отделу за последние полгода? Проникновение на частную территорию, распространение личной информации, жалобы со стороны клиентов касательно общения с Вами и Вашего внешнего вида и – вишенка на торте – многочисленные превышения допустимого ущерба жилищному фонду во время сражений. Особенно – в округах шестнадцать, десять и пять. Последний был, пожалуй, моим самым сложным делом, так как судиться за порчу исторической застройки всегда очень хлопотно. Данте не нашёлся, что сказать ему. Сложно было отрицать, что иногда он действительно заходил далеко, особенно в запале, за что два месяца назад был справедливо отчитан каждой вышестоящей инстанцией и лишён всех премий до конца года. Однако в тот день Данте воспринял это как настоящий подарок на все его оставшиеся дни рождения сразу, потому что, по правде говоря, он думал, что его в лучшем случае уволят, а в самом вероятном – оставят выплачивать сумасшедшую сумму до конца его дней. Тогда Данте впервые в жизни задумался, как выглядит его Ангел-хранитель, спасший его перед лицом Страшного Суда. Что ж, теперь он мог с уверенностью сказать, что его представления и были и близко не сравнимы с реальностью, потому что красивым Йохан Вольфганг был даже по меркам ангелов. Другое дело, что когда-нибудь встретить его вживую и уж тем более стоять перед ним как уязвлённый лицеист Данте не очень рассчитывал. – Но не пугайтесь, я столько времени сражался за Вас как лев святого Марка, что, как видите, в конечном итоге помогло Вам не только не вылететь со своего святого места, но и получить небольшую прибавку к жалованию. – Какая честь, – фыркнул Данте, не представляя, кто в начале двадцать первого века ещё использовал в своей речи слово «жалование». – Чем заслужил? – Да так, – насмешливо улыбнулся он. – Имею некоторую слабость перед представителями Ваших краёв. Данте не понял, что тот имел в виду, но, благо, Йохан Вольфганг прекратил давать одному ему понятные намёки, предпочтя наконец-то направить их беседу ближе к сути: – Итак, какими судьбами Вас занесло в мою скромную обитель? – Есть дело. Оно касается… моей работы. – И чего же Вы хотите? – Вас, – выпалил Данте. Брови его собеседника медленно поднялись вверх – сложно было сказать, с выражением какой именно эмоции, интереса или удивления. – В напарники! – быстро добавил он сам не зная зачем. – Какая жалость, – Йохан картинно вздохнул, положив на ладонь щёку. – Так, коллеги, вижу, Вы нашли общий язык, поэтому, с вашего общего позволения, я вас покину и вернусь к работе, – аккуратно вставила слово Риче, но Данте видел, что она почти плакала от смеха. – Всем хорошего дня и, Йоханно, не кошмарь его, пожалуйста, а то он с утра весь на тебе изошёлся. – Smettila subito! [ит. Прекрати немедля!] – воскликнул Данте, покраснев. – Это я заметил, – игнорируя его отчаянную неловкость, ответил Йохан. – Моя милая Беатриче, выражаю тебе мою горячую благодарность за визит и желаю тебе самого замечательного дня! Она шутливо откланялась, оставив их вдвоём. Он помахал ей вслед – всё так же весело и непринуждённо, будто не было в его кабинете никакого невысказанного напряжения, созданного его собственными усилиями. – Casanova, – не выдержав, буркнул Данте – тихо, как ему показалось. – Я всё прекрасно слышу, mio caro, [ит. мой милый] – сказал он, ничуть не изменившись в лице. – Предвосхищая Ваш праведный гнев и возможные угрозы, поспешу обозначить, что на милую Беатриче я не имел и не имею никаких намерений, равно как и на любую из прекрасных дам нашего несовершенного подлунного мира. А теперь я попросил бы Вас присесть. Совсем Вам не годится стоять передо мной подобно царедворцу, мне, право, как-то неловко. Растерявшись от таких словесных завихрений, Данте не сразу понял, что от него хотели, и так, верно, и остался бы стоять как вросший в пол, если бы не заметил короткий жест, которым Йохан Вольфганг указал ему на стул. Чувствуя себя то ли ненормальным, то ли просто идиотом, Данте двинулся к стулу и медленно опустился на него. – Вы… немец, мсьё? – спросил он прежде, чем подумал, что вопрос его мог оказаться бестактным. – Das war ich jedenfalls noch, mein Herr, soweit ich mich entsinnen kann. Wenngleich mich diese allgemeine Bezweiflung ein wenig erstaunt, erlaube ich mir dennoch die Hoffnung, die Neugier Ihres roten Köpfchens durch meine Worte hinlänglich befriedigt zu haben. [нем. Был им в последний раз, сударь, насколько я в силах посудить. И хотя всеобщее сомнение в этом вопросе подчас меня удивляет, выражу, тем не менее, скромную надежду на то, что слова мои сполна удовлетворят интерес Вашей рыжей головушки.] – Ладно, допустим, – невозмутимо произнёс Данте, стараясь не слишком концентрироваться на том, что, вообще-то, никогда в жизни не слышал немецкого языка и понятия не имел, как тот должен был звучать. – Просто это… Вау. – Вау, – он улыбнулся в кулак. – Я запомню. Данте крепко сжал зубы, сдерживая ими поток эмоций, потому что человек этот был ещё более невыносимым, чем Ванитас, хотя, казалось бы, превзойти его в этом искусстве было невозможно. Однако мсьё Йохан Вольфганг пока лидировал с непреодолимым отрывом, заставляя Данте теряться и недоумевать, неужели это был он – тот, кто вчера так помог им с Ванитасом победить огромное безобразное чудище. Как будто не с его душой вчера так правильно соединилась душа Данте, а лишь с куском его души, грубо разделённой между двумя разными телами – и сейчас с ним говорил не вчерашний мсьё Йохан Вольфганг, а его злой двойник, его мистический доппельгенгер, его Омега, созданный безумным доктором в какой-нибудь подпольной лаборатории. – Итак, беседа наша, кажется, остановилась на том, что Вы меня хотели, – вновь начал он, специально повысив интонацию в конце фразы и так и не договорив её до конца. – В напарники, – с нажимом произнёс Данте. – Да-да, я именно это имел в виду, – покладисто кивнул он, хотя по лицу его было отчётливо видно, что имел он в виду что угодно, кроме этого. – Однако, я боюсь, мне придётся Вас огорчить. – Вы заняты? – Премного. Каждый день на мою седую голову сбрасывают дела таких, как Вы, мсьё Алигьери, и я должен как-то помогать им и нашей компании не влететь в долги до конца жизни. Так что, как видите, хочет меня довольно много кто. – Я имею в виду, – сказал Данте, изо всех сил удерживая себя от повышения тона. – Нет ли у Вас мастера? Вчера Вы сражались в одиночку. – А что, по-Вашему, оружие не способно само себя защитить? Мне думалось, это наша задача – поддерживать Вас, когда Вы падаете, – проговорил он, явно намекая на то, как вчера удержал Данте от его позорного падения. – Но, отвечая на вопрос напрямую, мастера у меня никакого нет. – Так Вы свободны? – неуверенно переспросил Данте, не в силах отделаться от ощущения какого-то подвоха. – Конечно, – улыбнулся он. – Сейчас как раз мои приёмные часы, так что в ближайшие сорок минут я готов целиком предоставить себя в Ваше распоряжение. Но если у Вас были в моём отношении какие-либо иные интенции, могу рассмотреть встречу после шести. – Я правильно понял, что это «нет»? – Вы абсолютно правильно поняли, что мои должностные обязанности прописаны в моём трудовом договоре, и что-то я не припомню, чтобы упустил в нём пункт «охотиться за обезумевшими душами в тёмное время суток». А, поверьте мне, бумаги я умею читать отменно. Данте недоумённо встряхнул головой. – Зачем Вы тогда помогли нам?! – Зачем?.. – он на мгновение задумался. А, может быть, только сделал вид. – Потому что мне так захотелось. Верите ли, синьорино Алигьери, Вы были так пылки в своих речах, когда окрестили себя мастером, что мне стало искренне интересно, на что Вы способны. И, нужно сказать, Вы убедили меня в том, что я не зря столько времени сражался за Вашу голову, засиживаясь в этом кабинете почти до поздней ночи. – Но стать моим напарником Вы не намерены? – Мне знакомы более продуктивные виды партнёрства. – Почему мы общаемся так, будто… – Данте замялся, покраснев то ли от смущения, то ли от негодования, но Йохан Вольфганг не стал дослушивать его, ответив столь же насмешливо – и вместе с тем неожиданно холодно: – Потому что только так горячие натуры вроде Вас способны услышать мои слова. Данте открыл было рот, чтобы возмутиться, и тут же закрыл его обратно, вдруг осознав, что всё это невыносимое велеречие не было ни игрой, ни какой-то привитой ему манерой. Он попросту издевался над ним, потому что рассчитывал, что так Данте оставит его в покое. И потому что мог себе это позволить, разумеется. Нужно было срочно менять план действий, иначе Данте рисковал поддаться эмоциям, как неопытный школьник, и потерять его навсегда. Благо, Данте тоже был опытным переговорщиком – и так же, как и этот немецкий воображала, мог иногда блеснуть тем, в чём он был хорош. – Послушайте меня, – вновь начал он, смиряя пыл. – Мне кажется, мы не с того начали. Мой французский не так хорош, как Ваш, из-за чего мне иногда бывает сложно сформулировать мысль. Я не имел в виду того, что не уважаю Ваш выбор: не хотите работать со мной – я не собираюсь Вас принуждать. Но и мой интерес совсем не тот, о котором Вы можете подумать. Я же сказал Вам, что я мастер. А Вы – уникальная форма оружия. У меня было много напарников, но никогда не видел, чтобы такая сила сочеталась с такой необычной внешней оболочкой. Поэтому для меня было бы честью посмотреть на Вас. Не как для повелителя, но как для мастера. Потому что я знаю, что могу сделать Вас прекраснее – если, конечно, Вы мне это позволите. Йохан Вольфганг удивлённо посмотрел на него, слегка наклонив голову, и в этом коротком, но искреннем движении, произведённом им совершенно непроизвольно, Данте наконец-то узнал того, кого он повстречал вчера. У него была интересная привычка прикладывать к губам костяшку указательного пальца, когда он размышлял. Его очки слегка сползли по носу, открывая возможность заглянуть прямо в его светлые серебряные глаза, пускай они лишь отражали в нём сияние какой-то мысли и совсем не помогали предсказать его ответы. – Хорошая попытка, милый мастер. Homo faber, так у нас говорят, – улыбнулся он, вернув лицу его рабочее выражение высокомерной вежливости. – Куда мне приехать?

***

Время медленно подбиралось к вечеру, весной столь обманчиво похожему на день. Почти никогда не выходивший с работы вовремя, в этот раз Данте сорвался с места ровно в шесть часов и быстрым шагом направился в сторону дома. Встреча была назначена на половину восьмого, ему нужно было успеть хоть немного прибраться. Он, в сущности, сам не понимал, зачем настоял на встрече, ещё и у себя дома, будто они были хорошими знакомыми, а не двумя чужими друг другу людьми, чья встреча произошло случайно и вылилось в не самый приятный им обоим диалог. Намного более здравой идеей было бы просто оставить его в покое и поискать себе в напарники кого-то более заинтересованного или, по крайней мере, не такого высокомерного, каким был – или очень хотел быть мсьё Йохан Вольфганг. Стирая с рабочего стола пыль, смешанную с опилками и железной крошкой, Данте так и не смог внятно сформулировать для себя причину, по которой он не ушёл восвояси, облитый потоком из насмешек и словесных извращений. Возможно, потому что в памяти всё ещё ярко расцветала картина их боя, в котором мсьё Йохан Вольфганг вёл себя не как выскочка из юридического отдела, а как его верный боевой товарищ. С другой стороны, что мешало ему выпроводить Данте из своего кабинета и более никогда не встречаться с ним? Он вполне мог поступить так, если общество Данте было настолько ему неприятно – однако не сделал этого, зародив в душе сомнение в том, что отказ его был окончательным. Или же Данте просто хотелось так думать. Когда подошло время выходить, он коротко взглянул в зеркало, зачем-то дёрнув ворот рубашки, как будто тот мешал ему дышать, и быстро спустился вниз, прыгая через три ступеньки. К счастью, стереотипы о немецкой пунктуальности в случае с мсьё Йоханом Вольфгангом были правдой – он явился минута в минуту, так точно, что по его приходу можно было настраивать часы. Коротко поздоровавшись, он без лишних слов проследовал за Данте, сцепив руки за спиной, будто он шёл на торжественный приём, а не в квартиру к незнакомцу в не самом лучшем районе. Он в принципе вёл себя удивительно покладисто, словно Данте вновь видел перед собой не его, а какую-то очередную его версию, с которой он пока не знал, как себя держать. Открыв дверь, Данте – всё так же молча – пропустил его вперёд. Тот тенью проскользнул внутрь, как тёмный дух, пришедший заключить контракт на чужую душу. Щёлкнув замком, Данте всё же набрался решимости посмотреть ему прямо в глаза, но тот так и не произнёс ни единого слова, – лишь одарил его той улыбкой, которую можно было трактовать каким угодно образом. Разница в росте вынуждала Данте нелепо задирать голову, пока тот почти покровительственно смотрел на него сверху вниз. Потолок и без того узкого коридора в присутствии мсьё Йохана Вольфганга неожиданно показался ему намного ниже, чем Данте ощущал его прежде. Собственное жилище, – не самое уютное, но за годы вполне обжитое, в одно мгновение сделалось душным и чужим, больше напоминающим клетку, куда эксперимента ради поместили два разных по натуре существа. Когда сосредоточенность вернулась к нему, Данте обнаружил, что внимание его гостя уже давно было отвлечено от его персоны и направлено в сторону его кухни, находившейся в одном пространстве с комнатой. Данте подождал некоторое время, пока тот переключится на что-нибудь другое, однако вид его кухни занимал мсьё Йохана Вольфганга так сильно, что Данте всё же спросил: – Что-то не так? – вопрос прозвучал прямо, с плохо сдержанной нотой недоброжелательности. Едва начав говорить, он заранее приготовился защищаться – не литературным языком, так при помощи пары крепких выражений, которые он всё-таки решил себе позволить, находясь в собственном доме. – Нет-нет, совершенно ничего, – без доли иронии в голосе ответил Йохан Вольфганг. – Просто непривычно видеть гарнитур без шкафчиков, только и всего. Я не хотел Вас обидеть, извините. Это тихое «извините», лишённое подтекста, прозвучало так неожиданно кротко, что Данте слегка стушевался. – Он не без шкафчиков, – с усмешкой возразил он, сам не понимая, почему его вдруг пробило на веселье, если ситуация обязывала его свести этот диалог на нет, потому что блистать своей бедностью – ещё и перед этим язвительным чопорным человеком – с его стороны было верхом неблагоразумия. – Вон там, – он указал на шкаф рядом с кроватью. – Я его сколотил. – Фантастика! – ахнул Йохан Вольфганг с такой несвойственной ему громкостью, что Данте вздрогнул. – Могу я взглянуть? Пожалуйста. Данте пристально посмотрел на него, но, как ни старался, не обнаружил в выражении его лица ни насмешки, ни пренебрежения. – Извольте, – выудил он из своего словаря неожиданное слово, которое никогда прежде не использовал. Они вместе двинулись в сторону его импровизированной мебели. Йохан Вольфганг окинул взглядом диковинную конструкцию и, сняв перчатку, медленно провёл указательным пальцем по деревянному корпусу, будто хотел удостовериться, что объект перед ним существует на самом деле. – Fantastisch, – тихо повторил он, поднеся костяшку пальцев к подбородку. – Und eigentlich sehr erfinderisch… [нем. Фантастика. И, нужно сказать, очень изобретательно…] Данте не знал, что это означало, но иронии по-прежнему не ощущал. Непонятно, что именно так занимало его гостя этой грубой юношеской работе, созданной из одной нужды сложить хоть куда-нибудь свои немногочисленные вещи и не претендующей ни на какую эстетическую ценность. От чужого изучающего взгляда невольно бросились в глаза собственные погрешности, которые сейчас Данте, обладающий куда большим опытом и насмотренностью, непременной отмерил бы лучше и закрепил аккуратнее. Однако мсьё Йохан Вольфганг никак не прокомментировал ни внешний, ни функциональный аспект его шкафа и, вдоволь налюбовавшись диковинной конструкцией, он вновь повернулся к Данте, не забыв натянуть на лицо свою привычную улыбку без цвета и значения. – Могу я поинтересоваться, из чего будет состоять наша маленькая экзекуция? Несмотря на лёгкость, с которой он говорил, Данте фигура его речи не показалась забавной. В его словах сквозила хорошо замаскированная тревога. – Ничего особенного, – пожал плечами Данте. – Я более внимательно посмотрю на тип Вашего оружия, изучу внешние и внутренние характеристики, оценю возможность добавления усиливающих компонентов. Прежде всего, нужно попытаться решить проблему с центровкой: во время залпа Ваше дуло нестабильно, его ведёт вверх или вбок, что даёт хаотичную рассеянную дробь и усложняет возможность прицеливаться. Вероятнее всего, так происходит из-за смещения центра тяжести. Но отрегулировать его можно только изнутри. – Это… Безопасно? – Абсолютно базовая практика, – заверил он. – С учётом знаний физики и наличием рук не из задницы – разумеется. Если Вас это успокоит, последний раз я разобрал автомат за одиннадцать целых две десятых секунды. Я хорошо понимаю, как работает стрелковое оружие. Вы можете мне доверять. Мсьё Йохан Вольфганг никак не отреагировал на его слова – по крайней мере, словесно. Разве что совсем немного приподнял брови, отчего на его лбу образовалась едва заметная складка. Сложно было сказать, что это могло значить. – Что ж, тогда предлагаю не тратить времени, – подытожил он, разбивая тишину. – Куда мне следует пройти? Данте указал ему на рабочий стол, находившийся за его спиной в самом дальнем конце комнаты. Тот коротко кивнул, без лишних слов проследовав за направлением его взгляда. Подойдя, он вновь развернулся лицом к Данте, позволив себе слегка опереться спиной о край стола. – Присядьте, – попросил Данте, приблизившись следом. Тот молча опустился на крепкую деревянную поверхность, сохраняя в своих движениях такую аристократическую аккуратность, словно им предстояло какое-то торжественно-ритуальное действие. В искусственном желтоватом свете комнатных ламп его яркие серебряные глаза темнели, превращаясь в два свинцовых зеркала – тяжёлых и мутных, способных забрать себе отражение гордеца, решившего в них посмотреться. Данте слегка отклонился назад, не зная, как подступиться к этому существу, носившему лик человека и душу из потустороннего мира. – Теперь трансформируйтесь. Мне нужно взять Вас в руки, – продолжил он, глуша защипавшую в груди неуверенность. Не разрывая зрительного контакта, Йохан Вольфганг медленно наклонил голову, в первый раз не выполнив его просьбы сразу. На мгновение Данте показалось, что сейчас он заберёт своё слово назад и откажется от любых дальнейших взаимодействий. Однако вместо этого произошло совсем иное. – Может быть, мы перейдём на ты? – вдруг предложил он. – Как-то немного странно мне сидеть на столе в чужом доме и всё ещё говорить его хозяину «мсьё». Данте на мгновение замер, осмысляя сказанное. – Как лучше? – осторожно спросил он, заключив, что это, вероятнее всего, не шутка. – Йохан или Вольфганг? – Как удобнее, – ответил тот. – Если сложно, то можно Жан, но мне, если честно, так не очень нравится. – Ну уж нет! – насупился Данте, возмущённый его безразличием. – Пускай будет Йохан. Мне нравится это имя. Оно похоже на дыхание. Йохан с удивлением поднял брови. А после его лицо тронула улыбка – короткая, но впервые лишённая той неприятной снисходительной учтивости, которую Данте уже привык у него видеть. – Рад познакомиться с тобой, синьорино Данте, – он снял перчатку и протянул ему руку. – Взаимно? – растерянно произнёс Данте не зная, что ещё сказать. Рука у Йохана оказалась тёплой – и очень мягкой, почти женской, хоть и держала крепко. Данте не сразу заметил, как она сузилась в его ладони, превратившись в длинную металлическую цепь. Не отпустив его руки, Йохан принял форму оружия. Хотя Данте уже имел представление о том, как он выглядит, увиденное поразило его не меньше, чем вчера. Длинный серебряный корпус, сиявший так, будто его вычищали в специальном растворе, был от ложа до цевье покрыт мелкой витиеватой гравировкой, отчего было очень приятно прикасаться к нему. Данте с осторожностью взял его в руки и покрутил, позволяя себе рассмотреть его со всех сторон. – Так ты беретка, – произнёс Данте с улыбкой, полной ностальгического умиления. – Кто, прости? – Beretta. Итальянский пистолет-пулемёт, – объяснил он. – Ну, или что-то очень похожее. В конце концов, это только название бренда, конструкция у вас схожая и без всяких маркировок. – Это о чём-то тебе говорит? – Ещё бы, – усмехнулся он, уверенным движением сняв штык. Привыкший остро слушать каждый звук, издаваемый оружием, Данте уловил едва заметный вздох, прозвучавший в момент, когда деталь отделилась с характерным щелчком: Йохан, похоже, даже не знал, что так умеет. Разобрать пулемёт до затворной группы не составило Данте никакого труда. Попутно он вычистил все составные элементы, решив, что при таком великолепии внешней оболочки жаль оставлять их в исходном виде. Йохан ничего более не говорил – не делал замечаний и не задавал вопросов, так что Данте почти забыл, что имеет дело с живым телом, каждая деталь которого представляла собой полноценно функционирующий орган. Руки аккуратно препарировали ударно-спусковой механизм до тех пор, пока все детали не оказались разложены на столе. Данте достал тетрадь, чтобы переписать в неё всё, что ему удалось извлечь. Начав описание, он вдруг заметил на цевье участок, где искусная гравировка пропадала, как если бы кто-то грубо стёр её наждачной бумагой. Совершенно не задумываясь о том, что делает, Данте потянулся к гладкой поверхности рукой. – Не трогай, – резко остановил его Йохан, но, поняв, что вышло слишком экспрессивно, добавил: – Пожалуйста, не трогай. Данте замер, испугавшись – но не того, что тот откажется продолжать. Если бы так случилось, он не замедлил бы собрать его обратно и отпустить домой. Его обожгла мысль, что он мог сделать Йохану неприятно. – Извини меня, – попросил Данте, мягко положив ладонь на металлический корпус, будто на плечо. – Я этого не хотел. Мы можем продолжить? Некоторое время Йохан молчал, не выражая ни согласия, ни отказа. – Хорошо. Данте вернулся к работе, стараясь больше не смотреть на неестественно гладкую поверхность, даже когда цевье по тем или иным причинам задерживалось у него в руках. Ему хватало проницательности понять, что это было не той тайной, которую Йохан желал бы ему раскрыть. Как он и думал, проблема была в специфическом распределении массы, создававшее большое количество паразитических колебаний и снижавшее точность огня. Нужно было полностью поменять строение затвора, разделив подвижную массу на два блока с общим энергоёмким узлом, приблизить линию приклада к оси ствола, установить нормальный прицел и обязательно наложить демпфирование. Другое дело, что проведение такой масштабной модификации требовало не одной и не двух встреч, прежде чем Данте сможет подобрать что-то под такие параметры, однако он решил отложить эти размышления на потом. Было бы весьма комично так добиваться у Йохана встречи, чтобы просто полюбоваться на него в разобранном виде и, ничего не предприняв, сложить его назад. Подумав так, он приступил к подбору деталей. Полтора часа пролетели как одно мгновение. Всё это время Йохан смирно лежал на столе, не произнося ни слова. Данте сделал всё, что на данном этапе позволяли его знания и инвентарь, после чего наконец собрал Йохана назад, объявив, что их сегодняшний сеанс подошёл к концу. Йохан трансформировался обратно, устало потянувшись. За два часа строгость его черт разгладилась, пропала даже его тренированная улыбка на все случаи жизни. Волосы, уложенные в аккуратные кудри, слегка распушились, как от лежания на подушке, что делало его вид почти домашним, хотя он всё ещё сидел перед Данте в своей рабочей одежде. Окутанный этой лёгкой полудрёмой, он выглядел так, что иные литераторы назвали бы его очаровательным. – Как ощущения? Йохан неопределённо пожал плечами. Его можно было понять: не каждый день ему приходилось чувствовать себя расчленённым до основания. Ощущения наверняка были специфические. – Останешься на ужин? – предложил Данте. Йохан растерянно посмотрел на него, словно не понимал, что тот пытается ему предложить. – Да… Да, – повторил он, широко распахнув глаза, как будто только сейчас осознал это желание. – Умираю с голоду. Данте протянул было ему руку, но, осознав, что та была грязной, быстро отнял её, предложив взамен локоть. Тот мягко сжал его и встал со стола. – Мне стоит сходить за вином? – Если несложно. Йохан улыбнулся, кивнув, и коротко уточнив местонахождение ближайшего магазина, устремился в сторону двери. Данте проследовал за ним до ванной, чтобы вымыть руки, а после приступить к готовке. Он давно не ел в компании, но надеялся, что сумеет состряпать что-то сносное. Йохан вернулся нескоро, войдя ровно в тот момент, когда Данте уже успел задуматься, стоит ли ему поставить на стол две тарелки вместо одной. – Я подумал, что ты ушёл, – честно признался он. – Я не очень хорошо ориентируюсь в пространстве, сердечно прошу меня извинить, – запыхавшимся голосом ответил Йохан. – Совсем не имел намерения заставлять тебя волноваться. Так что, надеюсь, наш маленький вакхический обряд скрасит это недоразумение. Одно элегантное движение – и бутылка оказалась на столе. – Rosso di Montalcino? – с интересом прочитал Данте и усмехнулся – Йохан не только пошёл совсем не туда, куда он ему указал, но и сделал это вполне намеренно. – Не уважаешь местных производителей? – Я больше люблю итальянские. Не кокетство, ничего не подумай – так просто совпало. Но, судя по реакции, попадание вышло точным? – Я знаю только то, что оно тосканское, – пожал плечами Данте, для которого все вина были примерно одного и вида, и вкуса. – Я флорентиец. – Ну надо же, какое совпадение! – ахнул он. – Тогда мне ведомо, откуда твоё мастерство. Данте не успел сдержать улыбку. Все эти глупые клише были такой пустой ерундой, однако тратить вечер на ещё более пустые замечания по этому поводу у Данте не было никакого желания. Поэтому он перестал тратить время на разговоры и начал быстро раскладывать пасту по тарелкам. – Бокалов нет, мсьё, так что, извините, чем богаты, – объявил он, с шутливым поклоном ставя на стол две кружки. – Я не так прихотлив, как ты обо мне хочешь думать, – с улыбкой отозвался Йохан. – В конце концов, я когда-то был студентом, а в таком обществе не жалуют приверед. – Где ты учился? – спросил Данте, достав из одного из шкафчиков штопор. – В Лейпциге, потом в Страсбурге. – Это так ты оказался в Париже? – Не совсем. Если бы всё было так просто, навряд ли ты смог бы использовать меня в бою с той же эффективностью, как намедни. А потом… Потом – да, мне предложили неплохую должность, а я не замедлил согласиться, – он перевёл задумчивый взгляд на Данте. – Что насчёт тебя? Вернёшь откровение, Homo Faber? Пробка вышла из бутылки с характерным громким звуком. – Это… – замялся он, не зная, как сносно ответить на вопрос так, чтобы никогда больше не возвращаться к нему. – Это долгая история. Скажем так, я очень рвался на свободу, а когда достиг её, то поворачивать назад было поздно. – Libertas omnibus rebus favorabilior est [лат. Свобода предпочтительнее всего], – ухмыльнулся Йохан. – Да только не всегда она нам сходит по розничной цене. – Меньше докторствования, больше дела, – поторопил Данте, указывая на тарелку, к которой тот не притронулся. – Остынет. – Ты прав, латынью аппетит не раззадоришь, – благодушно согласился Йохан и наконец приступил к еде. Внезапно его лицо изменилось, застыв в выражении чистейшего изумления, которое Данте понятия не имел как расценивать. – Что-то не так? – Напротив, – с живостью возразил он. – Это невероятно вкусно. Я в жизни ничего подобного не ел. – Да ладно тебе завирать, – отмахнулся Данте, против воли чувствуя приятное довольство, в особенности от того, как жар от свежеприготовленной пищи мягко отражался на щеках Йохана здоровым розоватым цветом. – Я не вру. Веришь ли, я никогда в жизни не пробовал ничего подобного. – Любишь итальянское вино, но никогда в жизни не ел пасту? Йохан отрицательно покачал головой. – Allora complimenti per la tua iniziazione [ит. Что ж, тогда поздравляю с инициацией], – протянул Данте. – Могу я рассчитывать на ответный жест? – Даже за твою самую вкусную на свете пасту – мой ответ остаётся неизмененным. – Дай угадаю, ты и не собирался его менять? – Bingo, mein lieber Meister. [нем. Бинго, мой милый мастер] Данте устало вздохнул. На сытый желудок было ужасно тяжело раздражаться, но необъяснимое поведение Йохана откровенно ставило его в тупик. Сколько бы козырей Данте ни выкладывал на стол, у того их всегда было больше, как будто Данте всё это время играл против крупье. Теперь все карты выбыли, – а Йохан всё так же сидел перед ним победителем, с насмешливым умилением глядя на его сгоревшие ставки. – Зачем ты тогда принял приглашение? – спросил он. – Самому-то не тревожно заявляться домой к человеку, которого ты знаешь одни сутки? – Ну, во-первых, в моём арсенале всё-таки штык и дуло, что существенно снижает уровень моего предполагаемого беспокойства, – невозмутимо произнёс он. – А во-вторых… Сказано же, мне было интересно. Ты подогрел мой интерес ещё. – Понятно, – вздохнул Данте. – Ты просто сам не знаешь, чего хочешь. – А ты, Данте, знаешь, чего хочешь? Ну, кроме меня, что мы уже имели удовольствие выяснить. Данте закатил глаза, посмотрев на него так выразительно, как только мог. Йохан ответил ему чуть заметным жестом, показывавшим, что тот всё ещё ожидал ответа. – Денег, – честно признался он. – Я хочу денег. Хочу перестать ютиться в двадцати квадратных метрах и каждый месяц трястись за квартплату да кусок хлеба на ужин. Может быть, открыть дело, чтобы делегировать другим всю эту ночную беготню за безумцами. – Почему бы тебе не открыть мастерскую по модификации таких, как я? – Это ужасно муторно, – поморщился он, потерев переносицу. – Во-первых, лицензии. Не тебе мне рассказывать, что на каждый вид работ она получается отдельно – и не бесплатно. Пока всех выучишь, уже разоришься – если нет спонсоров. Во-вторых, не все такие отчаянные, как ты, чтобы добровольно позволять другим в себе копаться. Нужны массовые контракты сразу с целыми организациями, в идеале с государством, чтобы оставаться на плаву. И, в-третьих, я знаю очень мало людей, у кого одновременно и руки на месте, и не вата вместо мозга. Когда делаешь всё сам, это не страшно, но когда под твоим надзором это делают другие, это вечный стресс, что кто-то оторвёт кому-то руку или соберёт без половины внутренних органов. Нет уж, спасибо, я лучше сам. – Всё-то ты сам, милый мастер, – усмехнулся Йохан, но глаза его выражали умиление. – Всё сам. – Ну а что, нет, что ли?! По-твоему, в мире так много толковых инженеров?! – Ну, в твоём возрасте я тоже был максималистом и говорил «лишь я и никто более». – Мне двадцать два! – возмутился Данте. – Да-да, именно в двадцать два года человеку пристало ощущать себя атлантом, несущим на своих плечах целый небосвод. – А самому-то тебе сколько, мсьё всезнайка? – Меньше знаешь – крепче спишь, – подмигнул Йохан, прежде чем сделать глоток, завершив свою маленькую вербальную победу торжественным акцентом. – Так бы сразу и сказал, что тридцать. Йохан поперхнулся, вовремя прикрыв рот, чтобы не откашлять вино прямо себе в тарелку. Данте не удержался от злорадной улыбки. Наконец-то у него начало получаться парировать. – Откуда только такая проницательность? – Как-то свойственно людям в тридцать мнить себя ещё более всезнающими, чем в пятнадцать, – ответил Данте, любезно подавая ему салфетку. Тот принял её, аккуратно промокнув руки, и вдруг улыбнулся. – Тогда, я надеюсь, у меня ещё будет шанс исправиться, потому что тридцать мне только в августе. Двадцать восьмого. – Запомню, – пообещал Данте, подняв за Йохана тост. Две кружки глухо стукнулись друг об друга. Вечер шёл поразительно легко, плавно перетекая в ночь. В первый час нового дня беседа совершенно не располагала к тому, чтобы быть завершённой, поэтому разойтись они смогли только около трёх, когда вино уже давно кончилось и обоих невольно начинало клонить в сон. Данте тактично предложил вызвать такси, но Йохан отказался по каким-то личным соображениям и лишь мягко улыбнулся ему в знак признательности. Когда Данте проводил его вниз, тот слегка не рассчитал силу, с которой потянулся навстречу, из-за чего его движение на долю мгновения выглядело так, будто тот хотел то ли обнять его, то ли потрепать по волосам. Или же Данте так только показалось. В четвёртом часу утра и не такое могло прийти ему в голову. Прощаясь, они крепко пожали друг другу руки. На душе было очень хорошо. Очень-очень.

***

Вставать было поразительно легко, несмотря на то, что он лёг в половину чётвёртого утра. В голове слегка шумело, но это чувство было больше приятным, чем раздражающим, и походило на то, что он обычно испытывал после вечерних прогулок. Смена одежды тоже не вызвала вчерашней боли. Данте бросил взгляд на плечо – синяк заметно побледнел, и вся боль от травмы исчезла, будто её и не было. Всё его тело было полно невероятной лёгкости, какой он никогда не испытывал от общения с кем-то. Ни прогулки с Риче, ни тихие посиделки с Ванитасом до раннего утра не действовали на него подобным образом – воспоминания о них не сопровождались тем же горячим, трепетным ощущением, которое Данте не знал, как назвать. Данте не верил, что думал так, но после встречи с Йоханом он впервые за бесконечно долгое время чувствовал себя отдохнувшим. – Данте, ты улыбаешься! – отрезвил его возглас Риче. – Давай рассказывай, что там у вас с Йоханом. Мышцы лица, оказавшиеся в непривычно напряжённом состоянии, мгновенно расслабились, и Данте слегка сгорбился, смущённый своим дурацким видом. – Да ничего, – буркнул он, отводя взгляд. – Прямо-таки ничего? – с недоверием спросила она. – Ну да… Он долго выпендривался, что у него работа, а я, якобы, мешаю ему спасать меня от разорения. Но я всё равно уломал его прийти ко мне домой, посмотрел, разобрал, заменил пару деталей… А дальше я предложил ему остаться на ужин, он пошёл за вином, я сделал пасту с парой нехитрых закусок, ну и мы посидели. – Долго? – Да, задержались… Было минут двадцать четвёртого, но я… Не знаю, почему так получилось. Я просто никогда не видел таких, как он: он не только в пауках понимает, но и в анатомии, и в ботанике, знает несколько языков, даже древнегреческий, представляешь? Я… Никогда такого не видел, если честно. Это что-то… Что-то невероятное. – Ого, даже так, – присвистнула Риче, и глаза её шаловливо заблестели. – Я знала, конечно, что равнодушным он тебя не оставит, но чтобы настолько… Что-то в её тоне изменилось именно так, как менялось всякий раз, когда она задумывала какую-то глупость, однако впервые за долгое время Данте испытывал чувство смущения, а не сопричастности. – Как вы вообще познакомились? – спросил он, смутившись сам не зная чего. – На корпоративе в честь юбилея фирмы, как раз в середине мая прошлого года. – А мне почему не сказала?! – воскликнул он почти с обидой. – Так а я что, ты сам ныл, что на эти гнусные попойки приносятся только корпоративные крысы, а ты на своём легитимном отгуле, – передразнила она, отвратительно похоже передав его собственные интонации. – Или не так? Данте пробормотал что-то невнятное, отказываясь признавать, что Риче повторила всё в точности так, как он всегда ей и говорил. – Вот так жизнь и проходит мимо, Данте, пока ты прячешься от своих коллег в четырёх стенах, – вздохнула она с нарочитой печалью. – Но это, видно, судьба, раз даже после всех возможных прогулянных корпоративов вы всё равно столкнулись в общей точке. – Ничего не судьба, – с досадой отмахнулся он. – Он не хочет со мной работать. Риче с удивлением округлила глаза. – Он ведь был у тебя дома? – Да. – И дал тебе себя разобрать? – Ага. – А потом он остался на ужин? – Типа того, – пожал плечами Данте. – Но работать, он сказал, он со мной не будет. Риче задумчиво поправила сползшие на нос очки. – Не знаю уж, Данте, что там у него за предрассудки в отношении вашей совместной работы, но могу сказать точно, что ты ему тоже небезразличен. – В каком смысле «тоже»? – Да ты с таким упоением говоришь о нём, как будто… – Риче спешно поджала губы, чтобы не сболтнуть лишнего. Данте с подозрением посмотрел на неё, но дознаваться до её девчачьих глупостей счёл неразумной тратой ресурса. Бог её знает, что там она имела в виду. – Ты только веди себя с ним аккуратнее, хорошо? – вдруг её тон посерьёзнел. – Я понимаю, сейчас вы на том этапе, когда всё вызывает в вас интерес и восторг, однако мой долг предупредить тебя прежде, чем ты наделаешь глупостей: Йохан не такой, как те, с кем ты общался прежде. Поэтому, пожалуйста, держи себя в руках. – Да что он тебе, кустовая роза? – отмахнулся Данте, мимоходом подумав, что комплекция Йохана делала его больше похожим на лилию – стройную и белоликую, чьё медленное увядание в вазе обретало почти стоический характер для всех, кто наблюдал его. – Роза не роза, а всё-таки он не Ванитас, – настояла Риче. – Поэтому я заклинаю тебя, Данте, не равняй их в один ряд. Будь с ним мягче, я очень прошу тебя. Ладно? Ненавидевший нравоучения, особенно преподносимые ему без контекста, Данте почти позволил себе колкое заверение в том, что, так и быть, не станет смущать уши Йохана их с Ванитасом обычными шутками про половые органы во всех их конфигурациях, но что-то остановило его в самую последнюю секунду. Риче часто надумывала себе лишнего и, откровенно говоря, была самой образцовой девчонкой, мало смыслившей в мужских взаимоотношениях. То, что Ванитас позабыл бы в следующую секунду, она обдумывала ещё добрую неделю, поэтому иногда с ней бывало сложно – именно потому, что Данте был спаян и скроен много примитивнее, чем она. Однако сейчас в её глазах теплилась та глубокая и очень взрослая серьёзность, которую Данте иногда распознавал в ней – и не мог ей перечить, как смертный не мог перечить ангельскому существу. – Я постараюсь, – выдохнул он, хотя всё ещё не понимал, что она имела в виду. Риче улыбнулась ему, ласково взъерошив его волосы.

***

Данте сам не знал, как так вышло, что Йохан снова лежал у него на столе. В прошлый раз он был почти уверен, что больше не увидит его в таком положении, однако Риче оказалась настойчивее и почти силой втолкнула его в злополучный кабинет на четвёртом этаже. Лицо Йохана выразило радостное удивление: он точно не ожидал этой встречи, однако появление Данте подействовало на него позитивно. Не придумав, с чего начать, Данте, начисто позабыв поздороваться, быстро объяснил ему то, до чего они так и не дошли вчера, а именно список модификаций, которые он мог с ним произвести, если сумеет подобрать все компоненты. Йохан внимательно выслушал его, не перебивая, после чего задал несколько уточняющих вопросов – прислушавшись, Данте так и не смог опознать в них враждебности или хотя бы разочарования. Не было этих эмоций и в согласии, с которым он отпустил Данте. Его короткое, но искреннее «да» приятно затеплилось под рёбрами. Остаток рабочего дня прошёл без единого происшествия. На пороге квартиры Данте он оказался раньше, чем тот рассчитывал: Данте уже был готов спуститься, как услышал стук в дверь. Дальше весёлый обмен приветствиями, пара реплик ни о чём и быстрый переход на известное место. На этот раз они разговаривали, пока Данте разбирал его – раньше Данте покрутил бы у виска перед тем, кто сказал бы ему, что он будет трепаться о такой нелепице, как прошедший рабочий день, ещё и с человеком, которого знал всего три дня. Под лёгкую беседу механическая работа по разбору шла быстрее обычного – Данте аккуратно разложил все детали, намеренно отвернув от себя цевье со стёртой гравировкой. Лишь после этого в комнате воцарилась тишина, чтобы было проще сконцентрироваться. Данте тщательно подбирал детали, стараясь не думать о том, как даже закрытый от его взгляда металлический участок обжигал его внимание. Данте никогда прежде не видел таких повреждений – и понимал, почему Йохан так не хотел говорить о нём. Обычно все детали оружия можно было заменить, что позволяло даже достать с того света – именно для этого инженерный отдел составлял огромные списки и заранее разрабатывал замещающие компоненты, тщательно выверяя каждую деталь. Но вот ремонт наружного слоя, ещё и такой тонкой гравировки… Нужно было быть настоящим мастером, чтобы повторить узор и не изуродовать тело ещё сильнее. Что же произошло? Это не могла быть обычная потасовка. С каким уровнем безумия ему пришлось столкнуться? Как давно это было? Насколько полученное повреждение отразилось на его человеческом теле и является ли это причиной, по которой он отказывается от совместной работы? Данте укусил себя за внутреннюю сторону щеки, прерывая поток деструктивных мыслей о проблеме, не имеющей к нему никакого отношения. Час вновь пролетел как пять минут – на этот раз работа была более кропотливой, чем в прошлый раз, когда Данте больше изучал, чем модифицировал. По итогу он мог сказать, что для первой полноценной встречи их результат был не грандиозным, но удовлетворительным, хотя предстояло им ещё очень многое. – На сегодня всё, – объявил он, выпрямляясь на стуле. Затёкшая спина приятно хрустнула в нескольких местах. Йохан обратился в человека, но вместо того, чтобы потянуться, как в тот раз, первым делом приложил руку к рёбрам – и тут же убрал её, заметив неестественность своего движения. Данте сделал вид, что ничего не видел, и, как в прошлый раз, предложил ему руку. Тот охотно принял её, с лёгкостью поднявшись на ноги. Розоватый свет позднего летнего заката ярко отразился в стёклах его очков. – Вечер сегодня восхитительный, – отметил он, слегка наклонив голову, чтобы солнце не светило ему в глаза. – Ты далеко живёшь? – От тебя где-то час пешком. – А ты ходил? – А ты хочешь посмотреть? – вопросом на вопрос ответил Йохан. Данте растерялся, не уверенный, чего именно Йохан от него ожидал, поэтому честно сказал: – Хочу. – Тогда пойдём, – Йохан хитро прищурился и, повернувшись в сторону двери, шагнул вперёд. Данте быстро вскочил со стула и двинулся за ним следом. Дороги были знакомыми, хотя Данте никогда не проходил их именно в такой последовательности. Вскоре он понял, куда они идут, и решил уточнить правильность своего предположения. – Я никогда об этом не думал, но да, это правда, – подтвердил Йохан. – Поразительно, на больших пространствах ориентируешься так же хорошо, как на маленьких! – Да как тут не ориентироваться, – пробурчал Данте. – Знахарь как вызовет, так вечно нужно бежать куда-то, где чёрт макароны варит, да успеть так, чтоб не слиплись! – Знахарь это, надо полагать, твой товарищ? – Он мне не товарищ, а клиент, но да, это он. Ты видел его три дня назад. – А имя у него есть? – Он зовёт себя Ванитасом. Большего я не знаю. – Тщеславец, значит, – усмехнулся Йохан. – Интересный выбор. Эдакий самоуничижительный фарс. – Ну, это он любит, – признал Данте. – И самоуничижение, и фарс. Сегодня смех, а завтра слёзы, а послезавтра ещё чёрт знает что такое. Иногда мне кажется, что он сам не знает, какую маску ему на себя надеть. Это его ломает. – Не стоит жалеть его только лишь потому, что ему приходится менять маски, – ответил Йохан. – Люди же не персонажи из комедии дель арте, чтобы всю жизнь играть одну и ту же роль. Я полагаю, свою он ещё нащупает. Или кто-то ему в этом подсобит. – Ты путаешь переменные, – возразил Данте. – В комедии дель арте характер определяет роль, а не роль – характер. Сущность человека никогда не меняется, сколько бы мы ни пытались её дробить. Единица всегда будет равна единице, запишешь ты её по-римски или по-арабски. А он пытается изогнуть себя в двойку. Или порвать на тридцать. Между ними воцарилось задумчивое молчание. – Значит, комедия дель арте – это такой способ определения внутренней сущности? – с интересом проговорил Йохан. – Ну, один из. – И кто же, по-твоему, отражает сущность Ванитаса? – Скарамучча. – Однозначно! – весело подтвердил Йохан. – А твою? – Не знаю, – пожал плечами Данте. – Хотелось бы, чтобы Бригелла. Мне, вроде бы, в последнее время стало хватать ума, чтобы не получать палок. – Или удачи, – шепнул Йохан, как бы невзначай кашлянув в кулак. – Или так, – хмыкнул Данте. – В целом, без разницы. Они прошли ещё несколько шагов. – А мне ты определил бы какое-нибудь сущностное сродство? – спросил Йохан. Данте внимательно посмотрел на него. – Я думаю, Дотторе. Ты же юрист и по-латыни можешь… Разве что не несёшь псевдонаучной чуши, – добавил Данте, усмехнувшись. – Доктор… Доктор роль хорошая, – задумчиво согласился Йохан. – Во всяком случае, интересная. – Но у тебя есть какие-то сомнения? – Мне как-то довелось попасть на «Слугу двух господ» Гольдони. Замечательная пьеса, должен сказать. Я даже позабыл, насколько. И вот в тот день, смотря на актёра, игравшего роль Панталоне, я – сам не зная, отчего – случайно припомнил, что у него была фамилия… Как же её… Дель?.. Или де… – Де Бизоньози, – вдруг подсказал Данте, достав из глубин памяти что-то, чего, как он был убеждён, в ней никогда не было. – Точно, синьор Панталоне де Бизоньози. Ведь это означает «из нуждающихся»? – Ну да, – подтвердил Данте. – Но это же просто ирония. Самый богатый человек в Венеции – и «из нуждающихся». Ещё и с именем от слова «штаны». – В народе очень мало что делается просто из иронии, – покачал головой Йохан. – Народ он мудрый, мудрее всех заучек из университетов – во всяком случае, точно проницательнее их. Не помню, чтобы Панталоне, обладающий столь символической – подчёркнуто символической фамилией, хоть раз трясся над своими финансами как царь Мидас. Обычно его интересует юная возлюбленная – или заключение выгодного брака, если сюжету угодно сделать её его дочерью. К чему такое выразительное имя, если синьор Панталоне не отличается тем, что боится остаться без, пардон, последних панталон? И откуда его хвалёная мудрость у Гольдони? Не потому ли, что к этому был повод? Данте задумался. Судьба венецианского негоцианта прежде никогда не интересовала его, но Йохан переживал её на каком-то глубоко личном уровне, отстаивая честь синьора Панталоне так, словно тот приходился ему старым товарищем. – Я думаю, он ужасно одинок, – вздохнул Йохан. – И потому даже со всем своим богатством он остаётся бесконечно беден. – Но у синьора Панталоне есть его синьор Дотторе. Так что, как видишь, не так уж он и беден. Просто, наверное, не может заметить, что богат. Стоило Данте произнести эти слова, как насмешливая отстранённость, с которой тот выводил свои размышления, тут же исчезла с его лица, сменившись каким-то другим выражением, чьего значения Данте не мог понять. Не зная, что ему стоит сказать и стоит ли что-то говорить вообще, Данте молча прошёл несколько шагов. В такт им тревожно отстукивало сердце, лишённое каких бы то ни было подсказок. Йохан не поворачивался к нему и ничего не отвечал, сделав для себя какой-то вывод, в содержание которого он никого не собирался посвящать. Его губы дрогнули в улыбке. – Хотелось бы мне, чтобы кто-то помог ему прозреть, – тихо сказал он куда-то в небо. Его пальцы вновь опасливо сжали ткань пиджака – быстрее, чем он успел об этом подумать, и в том же самом месте, где, как теперь был уверен Данте, слои одежды скрывали след его боевого прошлого. – Вот мы и пришли. Благодарю тебя за компанию. Данте с удивлением посмотрел на него, не сразу поверив, что с момента их выхода прошёл целый час и оказаться перед домом Йохана им было как раз самое время. Готовый прощаться, Йохан полностью развернулся к нему, первым протянув руку. – Мы ещё увидимся? – проронил Данте, почувствовав необъяснимую неуверенность. – Увидимся, Homo Faber, – кивнул Йохан, мягко, как прежде, сжимая его ладонь. – Тогда могу я кое-что спросить? Йохан с подозрением покосился на него, но оказывать открытого сопротивления не стал. Данте осознавал, что, вероятно, слишком спешит, и Йохан если не обидится, то будет вести себя несерьёзно. Но и отпустить его с этой глупой интригой, возникшей на месте провокационного вопроса, он уже не мог. Так что Данте набрался духу и, держась как можно спокойнее, спросил: – Откуда это повреждение? Чтобы я понимал, как мне работать дальше, – зачем-то прибавил он, хотя не собирался. Из груди Йохана вырвался сдавленный звук, отдалённо напоминающий смешок. – Да я уже сам не помню, – с напускным весельем отмахнулся он. – Мало ли было в моей жизни «мастеров»… – Но это же просто вандализм! – возмутился Данте, не представляя, что нужно было сделать, чтобы стереть металлическую гравировку. – Так изуродовать такой узор, тебя что, спьяну приняли за меч? – Да нет, просто для пулемёта я немного громоздкий, если ты вдруг не успел заметить. – Нет?.. – растерянно произнёс Данте. – Я имею в виду, да, ты длиннее, чем обычный пулемёт, да и владеть штыком надо уметь… Но мастеров учат обращаться со всеми типами оружия, это основа. Дальше наша задача вникать в специфику и, если налажали, то исправлять ошибки. – Я боюсь, в большом мире не всё работает так, как нас учит священный принцип. – Это основа, – повторил Данте. – Работа с живыми существами обязывает нас придерживаться её. Йохан хотел было что-то сказать в ответ, но так и не сделал этого, хотя Данте видел – ему было, что возразить. – Ты поэтому не ешь души? Йохан неопределённо дёрнул плечом. – Вроде того. Это же совершенно лишено смысла. К чему сила, если некуда её применить? Это как иметь горы денег и не иметь возможности обменять их на товар. Понимаешь? Тепло в его голосе успокаивало, но лишь немного. Он точно не злился, нет – Данте прекрасно помнил, как высокомерно Йохан умел разговаривать, когда собеседник был ему неприятен. Непохоже было и на то, что он был обижен. Скорее, слегка огорчён. Беседа об этом вряд ли входила в его планы, пусть он и не допустил никакой конкретики. – Спасибо, – искренне сказал Данте, позволив себе тронуть его за локоть. Йохан кивнул ему с вежливостью, но руки не отстранил. Держа на себе его взгляд, пустой и холодный, Данте никак не мог отделаться от ощущения, что тот принадлежал не ему: прощаясь с Йоханом, он смотрел в безжизненные серые глаза нищего богача Панталоне де Бизоньози.

***

Дни, проводимые за интеллектуальным трудом, пролетали незаметно. Данте очень давно не приходилось соображать так быстро и так много, как сейчас, когда у него появился шанс усовершенствовать самую нестандартную форму оружия, которая когда-либо попадала к нему в руки. Будильник стабильно будил его ещё на час раньше обычного, но мозговая активность производила так много энергии, что он вскакивал почти мгновенно, гоня прочь необходимый, но такой неуместный временами сон. Казалось, он едва сел за расчёт, как уже нужно было идти на работу, а по возвращении продолжать перерисовывать, переписывать и пересчитывать свои идеи, пока сон не поймает его в самый неожиданный момент. Раз в определённый интервал на пороге его квартиры появлялась светлая фигура Йохана, мягко интересовавшегося, что они будут делать теперь. Данте в деталях описывал каждый новый этап их работы, нередко прибегая к иллюстрированию своих идей на бумаге, когда ему не доставало французских слов, чтобы объясниться. В какой-то из дней Йохан отметил, что Данте неплохо рисует. Данте не знал, почему обратил на это внимание – обычно похвала оставляла его равнодушным, поскольку редко трансформировалась в деньги, но получать добрые слова от Йохана почему-то оказалось приятно. Почти так же приятно, как видеть его улыбки, когда Йохану нравились его предложения. Иногда, правда, он возражал, скептически указывая Данте на ошибку – несколько раз это даже довело их до спора. Тем не менее, Йохан продолжал приходить, а последнюю неделю делал это каждый день, даже если Данте почти ничего в нём не трогал. Пришлось купить ему чай, чтобы хоть как-то извиниться перед ним за просчёты и задержки в работе, особенно когда им по тем или иным причинам приходилось засиживаться до полуночи. Тот словно и не думал торопить его, каждый раз оставаясь на столько, на сколько ему было необходимо, но Данте всё равно было перед ним неудобно. И – вот оно – спустя две недели – всё было готово. Он нашёл способ приблизить линию приклада к оси ствола, перераспределить массу и сделать конструкцию в целом более удобной для держания в руках. Данте знал – они были готовы. Оставалось только предложить Йохану протестировать его новую конфигурацию. Данте впервые задумался, может ли статься так, что после всех произведённых манипуляций Йохан ему откажет. Сама мысль об этом звучала абсурдно, иначе зачем так много совместного времяпрепровождения, если Йохан просто собирался сказать ему «нет» и улыбнуться в своей обычной манере?.. Хотя, объективно говоря, от Йохана можно было ожидать и не такое. Ответ Йохана был положительным. Правда, лишь после зловещей паузы, заставившей Данте усомниться в собственном убеждении относительно абсурдности его отказа, и это сомнение, видимо, столь ярко отразилось на его лице, что заставило Йохана рассмеяться и весело заверить его – он согласен. Успокоившись, Данте проводил его вниз. В этот раз они прощались необычно долго, как будто оба не понимали, зачем им вообще было расходиться. Данте предложил было проводить Йохана как в тот раз, но тот покачал головой, сказав, что Данте выглядит очень уставшим и ему нужно поспать. Ещё и взял с него обещание, что в эту ночь он обязательно выспится. Сонливости Данте не ощущал совершенно, но в тот момент был так горд своей работой и так воодушевлён тем, как высоко Йохан оценил её, что готов был пообещать ему что угодно. Услышав заветные слова, Йохан вновь подарил ему улыбку, ласково потрепав его по голове, как непоседливого ребёнка, и от того, с какой мягкостью его пальцы зарылись в его волосы, Данте вдруг осознал, что действительно очень устал. Поднявшись наверх, он даже не стал включать света – на ощупь дошёл до кровати и так и уснул, ни о чём не думая. Ровно в час дня Йохан стоял на месте их встречи, и они вместе двинулись на стрельбище. Сегодня как раз была смена Ожье – давнего товарища Данте, которого тот знал почти столько же, сколько Ванитаса. Не сказать, чтобы они тесно общались, но никому из них никогда того и не требовалось: большинство их взаимодействий строились на том, чтобы раз в несколько месяцев отвести душу за выпивкой и глупыми нетрезвыми приключениями, а потом прикрывать друг друга за их последствия. Данте терпеть не мог друзей Ожье, в особенности одного жуткого охотника по имени Гано из другого отдела. Ожье, впрочем, отвечал ему тем же, недовольно морщась при любом упоминании Ванитаса. Тем не менее, между ними существовало некое подобие мужской солидарности, позволявшей им иногда делать друг другу одолжения. – Кто к нам пожаловал, – присвистнул Ожье, по-свойски облокотившись на стол, за котором он сидел. – Я уж думал, тебя ад забрал. – Не дождёшься, – усмехнулся Данте, приветственно пожав его руку. – Сегодня с гостями? – Это Йохан, – представил его Данте. – Мой… Он прервал себя, чуть было не сказав опасного слова «напарник», которое Йохан месяц назад воспринял довольно болезненно – Данте не был уверен, что сейчас его мнение изменилось бы. Однако задел на определение типа их отношений уже был им непредусмотрительно сделан, а как было описать его короче, чем «человек, из странных побуждений проводящий вечера у него на столе», Данте пока не знал. – Коллега, – услужливо подсказал Йохан. – Коллега, – зачем-то повторил Данте, будто осмыслял степень нейтральности этого слова. Ожье ответил ему странным выражением лица. – Что, всё-таки кинул своего лекаря-аптекаря? – Никого я не кидал! – воскликнул Данте, покраснев от возмущения. – И никакой он не мой, он меня вообще-то нанимает! – Ладно-ладно, не бурли ты как чайник, я тебя понял, – рассмеялся Ожье. – Давайте лицензии и можете проходить. Данте быстро достал из кармана нужные документы, вручая их ему в руки, чтобы переписать номер. Йохан не пошевелился. Данте подумал, что тот решил подождать, пока Ожье закончит с его оформлением, но тот смотрел на процесс с таким нечитаемым выражением, что неприятные подозрения взяли над Данте верх. – Что-то не так? – опасливо спросил он. Йохан ответил не сразу, будто не расслышал. Ожье тоже замер, сосредоточившись на них. – Я боюсь, моя пока на продлении, – с вежливой улыбкой объяснил он. – А справка о переоформлении? – В ней допустили ошибку, поэтому мне пришлось утилизировать её и запросить новую. На секунду Данте показалось, что у него перестало биться сердце, камнем упав куда-то в самые ноги. Поток мыслей остановился, прерванный непередаваемым ужасом, который наверняка отразился в его рыжеватых глазах, когда он перевёл их на Ожье. Оба не находили слов для объяснения. – Что ж, – натянуто произнёс он, откладывая прочь ручку. – Тогда я вынужден… – Ожье, пожалуйста, – быстро заговорил Данте, чувствуя, что у него дрожат руки. – Мы долго работали, мне нужно перепроверить распределение массы и… – Ты знаешь протокол. – Это дело пары выстрелов, я не смогу завершить работу без… – Данте, нет, – отрезал он. – Разговор окончен. Приходите в следующий раз. Паника накатывала как огромная волна, играя на теле неприятными электрическими импульсами. Плевать, почему Йохан не сказал ему раньше, весь день ведя себя как обычно, этот нюанс был дымом в сравнении с пламенем реальной проблемы, перед лицом которой они оказались. Переоформление документов займёт у него ещё чёрт знает сколько времени, зная французскую бюрократию, и даже Йохан со всеми своими умениями ничего не сможет противопоставить самодурному божеству документооборота. Но хуже всего было то, что, зная Йохана, этого самого заветного следующего раза вполне могло и не быть. Они должны были попробовать сработаться здесь и сейчас, чтобы тот мог оценить навыки Данте и передумать, иначе всё без толку, и часы работы, и его ночные бдения, и отклонение заказов Ванитаса в пользу этой эфемерной надежды на сотрудничество, теплившейся в сердце Данте всякий раз, когда Йохан неизменно переступал порог его дома, с готовностью ложился на его рабочий стол, а после ещё долго разговаривал с ним ни о чём. – Ну по-братски, – взмолился Данте, прибегнув к последнему оставшемуся аргументу. – Нам хватит пятнадцати минут. Обещаю, потом донесём все твои бумажки – Йохан юрист, он в этом хорошо понимает. Ожье смирил его долгим неодобрительным взглядом, от которого у Данте неприятно закололо в желудке. Тот, без сомнения, был прав: если кто-то узнает, что он пропустил их без документов, проблемы будут у всех троих. С другой стороны, затерять следы их пребывания было несложно: стрелковые оружия, подобные Йохану, появлялись здесь каждый день, и без тщательного разбирательства нельзя было понять, кому именно принадлежат повреждения. Данте знал это, потому что не раз подменял Ожье в дни, когда тот ещё был студентом и ночь проходила для него особенно весело. И Ожье знал это тоже. – Ладно, пёс с тобой, – нехотя уступил он. – Только не разнесите тут всё к херам, я всё-таки за это отвечаю. Данте кивнул, без слов благодаря за содействие. Они прошли внутрь, не закрыв за собой двери – контроль со стороны Ожье был обязательным условием, с которым они могли находиться внутри. Йохан несколько раз обернулся сторону их надзирателя, но Данте старался не обращать на это внимание. Выбрав место, он надел наушники и протянул Йохану руки. Тот обнял его, как прежде, и, прикрыв глаза, превратился в Косу смерти. Данте выдохнул, сняв предохранитель. Серебряный курок быстро нагрелся от соприкосновения. Данте прицелился и несколько раз выстрелил на пробу – сначала по одному, потом очередью: пули летели в точности туда, куда он задал, с совсем небольшими отклонениями, свойственными любому оружию его типа. Но главное – дуло почти не вело, как и не было такой бешеной отдачи. Приклад идеально упирался ему в плечо, пока металлическое тело приятной тяжестью лежало в его руках, охотно принимая их тепло. И от любого контакта с ним было так непривычно спокойно и так хорошо, что Данте снял наушники и, не удержвашись, спросив: – Как думаешь… – но Йохан угадал его мысль: – Давай. Данте сделал выстрел – всего один, только чтобы посмотреть. Сформированная энергией двух срезонировавших душ, пуля вылетела из дула, превратившись в сияющий белый луч, как комета, рассекающая космическую бесконечность. Но стоило ей встретить цель, как тренировочная мишень издала громкий предсмертный звук, а то, что осталось от неё, медленно стекло на пол тяжёлыми стальными каплями. Данте стоял на месте, не веря своим глазам. Вес в руках неожиданно увеличился – Йохан превратился обратно, полагая, что на этом его тестирование завершено. – И часто ты… так? – спросил Данте, не зная, какие выражения подобрать. – Очень редко, – Йохан признал неожиданно честно. – Ты сделал со мной что-то такое, из-за чего стало легче концентрировать энергию. А ещё у тебя сильно увеличился объём души по сравнению с прошлым разом. – И что это значит? – Не знаю, я же не спиритолог, – усмехнулся он, пожав плечами. – Я читал, что так бывает при выплеске эндорфинов: стресс приближает нас к безумию, радость отдаляет от него. Полагаю, это – твои ощущения от проделанной работы. Но здесь мне сложно с тобой не согласиться – ты был так аккуратен, что любой мой коллега позавидовал бы такому обращению. Данте почувствовал, что его бросило в жар. – Мне всё ещё нужно установить прицел, а в перспективе проверить тебя на огнестойкость, – сказал он, когда они вышли наружу. – Придёшь ко мне в какой-нибудь выходной? Скажем, в субботу? – Приду, – улыбнулся Йохан, помахав ему рукой на прощанье. Смотря вслед его удаляющейся фигуре, Данте чувствовал, всё внутри него становилось горячим и лёгким, поднимаясь куда-то в верхние отделы корпуса. От вида Йохана было хорошо, от разговоров с ним было хорошо, от тяжести его усовершенствованного металлического тела было так хорошо, что не хотелось выпускать его из рук. Впервые в жизни владение оружием стало для него не данностью, а творческим опытом: в голове моментально замелькали идеи того, какой ещё приём можно придумать и какие компоненты в потенциале подошли бы Йохану для того, чтобы сделать их работу ещё мягче и слаженнее, какую форму примет Йохан в максимальном потенциале резонанса и можно ли сделать стрельбу им настолько точной, чтобы не задеть в битве ни одного лишнего объекта… – Эй, есть минутка? Данте повернулся, без труда узнав голос Ожье. – Сразу тебе скажу, я не осуждаю твои вкусы – хотя, скажу честно, для меня это немного неожиданно, что ты… В общем, в двадцать два года самое время что-то пробовать, так что это полностью твоё право, но всё же… Лучше тебе с ним не быть. – Что ты имеешь в виду? – не понял Данте, смутившись сам не зная от чего. – Вы разные люди, Данте, – со вздохом ответил Ожье. – Не лучше друг друга и не хуже, просто… Он очень сложный. А ты ни с кем никогда не… – Я не понимаю, о чём ты, – запальчиво перебил Данте, отсекая их разговор от какого-то странного контекста, которого тот не хотел здесь видеть. – Ты видел, какой у нас резонанс? И это меньше чем за месяц! – В этом-то и проблема, – покачал головой Ожье. – С такими, как он, очень легко резонировать. Но диссонировать ещё проще. И, главное, непонятно, в какой момент этот диссонанс произойдёт. Понимаешь, о чём я? Данте не понимал его – и не хотел понимать, а этот разговор приводил его в смятение из-за какой-то важной детали, которую он, по ощущениям, всё время упускал из виду – и злился от того, что никак не мог её опознать. В былые годы он бы уже дал волю словам за такие раздражающие полутона, но возраст и какое-никакое уважение к собеседнику не давали ему возможности повысить голос. – Короче, не буду больше тебя поучать, ты волен поступать так, как хочешь. Но мой тебе совет как друга – выбери лучше девчонку. Продолжать Ожье действительно не стал, отвернувшись и бросив что-то про документы. Данте кивнул ему чисто механически, не думая ни о каких документах, которые сам же обещался донести. Его взгляд сам собой опустился на дорогу, которая вела в корпус юридического отдела. Не нужна была ему никакая девчонка. Ему нужен был Йохан. А если какой-то эфемерный диссонанс и встал бы у него на пути, у Данте хватило бы мастерства справиться с ним. Уверенный в этом так, словно это уже стало истиной, он резким движением стянул с себя кофту, почувствовав, как в груди снова сделалось жарко.