Пространство между мирами // The Space Between Worlds

      ЧАСТЬ ВТОРАЯ       Вращающаяся черная дыра не схлопывается в точку. Это мышление вчерашнего дня. Она коллапсирует в кольцо — кольцо из нейтронов. И если вы пройдете сквозь него вертикально, то окажетесь в Стране чудес. Вы окажетесь по ту сторону вечности.       — Митио Каку       ГЛАВА ПЯТАЯ       Когда тела первых траверсеров были отозваны назад, всех потрясла изощренность разрушений. Вывернутые наизнанку, блестящие от свежей крови и чего-то еще.       Ученые сказали: «Мы провели недостаточно испытаний. Следовало ожидать отдачи».       А верующие сказали: «Мы вознесли недостаточно молитв. Следовало ожидать жертвы».              ***       Я не удивленa, что умираю в этой тьме «между». Умираю именно так, как жила: не принадлежа ни к одному из миров.       Я понимаю, что что-то идет не так, в ту самую секунду, когда начинается настройка — а значит, делать что-либо уже поздно. Почувствовала ли Делл сопротивление, когда запускала трансфер? Прозвучало ли оно для нее как помехи или как чей-то крик? Ее бы это не остановило. Ее работа — отправить меня, и она это сделает. Но на этот раз переход меня убьет.       Игривое покалывание, от которого обычно лишь волоски на руках вставали дыбом, темнеет, превращается в ожог; пассивное давление перерастает в первобытную ярость. Я никогда по-настоящему не верила в Ньяме. Я носила ее имя, но лишь так, как даже бегуны-атеисты надевают медальоны святого Николая перед опасным делом. Я укуталась в прагматизм Уайли-Сити — места, где так много науки и прогресса, что для суеверий не остается щелки.                     Но сейчас Ньяме реальна, как пощечина. Я не просто чувствую ее дыхание, я вижу ее саму. Она смотрит сверху на коллекцию вселенных, словно старуха над пазлом. Она держит меня в руках, как недостающий фрагмент, но видит, что там, куда она хочет меня втиснуть, уже кто-то есть; она путается, злится и разрывает меня пополам. Это галлюцинация, я знаю, но клянусь — я слышу ее голос, когда ломается моя первая кость. Это ключица, так что после этого мыслить здраво я уже не могу.       Прямо перед тем, как провалиться в забытье, вспыхивает четкая догадка: Неллин не мертва. Моя версия с Земли-175 жива и здорова. «Элдридж» ошибся. Точно так же, как они ошиблись когда-то прежде.              Самыми счастливыми днями в моей жизни были те первые дни в Уайли-Сити шесть лет назад. Тогда я впервые вкусила радость, не отравленную виной. Я добралась по адресу, указанному в цифровом ID на моем браслете, — в квартиру, которая теперь принадлежала мне.       Вещи Караменты всё еще стояли в коробках, ожидая, пока я расставлю их так, как захочу сама. А шкатулка с дневниками, подробно описывающими ее жизнь, лежала открытой на ковре, словно инструкция по эксплуатации. Я была уверена: это улыбка судьбы.       Но потом пришел страх. Оказывается, когда получаешь всё, о чем когда-либо мечтала, тебя накрывает паника — холодный пот при мысли о потере. Для человека, которому никогда нечего было терять, это чувство сродни постоянному утоплению.       Я взялась за эту проблему так же, как за все остальные. Составила списки. Читала дневники Караменты и выписывала черты ее характера, любимые фразочки. Она была верной, чистой и порядочной ханжой. Но я не просто хотела стать ею — я хотела стать лучшей версией нее. Я начала читать автобиографии уроженцев Уайли-Сити и составляла списки и их выражений тоже. Они никогда не называли город «Уайлз», и я не буду. Они всегда называли Эштаун его полным именем или просто Эшем, и никогда — «Эшитаун» или «Большой Эш», как привыкла я.                     Наверное, я хочу сказать вот что: я была так поглощена тем, чтобы удержаться на работе и сохранить свою украденную жизнь, что забыла самый очевидный факт, усвоенный еще в детстве. Я так боялась увольнения, что забыла: любой может умереть в любую минуту.       Казалось бы, та, кто видела собственный труп, должна быть поумнее. Ребра сминаются внутрь, а затем расширяются с внезапностью нового мира. Я прошла. Я всё еще могу умереть, но мое изломанное тело не будет отвергнуто и отброшено назад, как тела тех, первых. Не совсем победа, но хоть что-то. ***       Я приземляюсь на утоптанную землю — бывшее русло реки — и мгновенно узнаю его. Я в пустошах. Пытаюсь сесть — и всё тело взрывается болью. Откидываюсь назад — рот наполняется кровью. Нащупываю в кармане жилета «шприц отчаяния». Сейчас самое время. Он снимет боль, даст мне время связаться с Делл и запросить отзыв. Отзыв убьет меня, но они хотя бы узнают, что произошло. Но я не могу. Не могу умереть здесь, в грязи. Не так, как та, последняя Карамента, и все остальные до нее. Не так, как моя мать.       Я понимаю, почему другие следовали протоколу. Понимаю, почему ученый предпочел бы мгновенную смерть при отзыве тому, чтобы терпеть это еще хоть секунду. Но сейчас мне лишь чуть больнее, чем в двенадцать лет, когда я слишком много дерзила и Ник-старший велел четверым своим парням отделать меня.       После укола шприца у меня будет две минуты безболезненного движения, но чтобы добраться до дороги, нужно больше. Мне придется ползти, проклинать каждое движение, снова ползти, и только когда я окончательно начну сдавать — тогда я использую шприц. Повреждена вся верхняя часть туловища: ребра, плечи, челюсть, а одна рука нелепо вывернута назад, словно локоть забыл о своем предназначении. Боль терпима только в промежутках между вдохами. Каждый раз, когда легкие расширяются и сломанные ребра начинают скрежетать, я жалею, что челюсть раздроблена и я не могу кричать.                     Раньше я думала, что смерть траверсера — это наказание за вторжение в мир, где тебе не место. Теперь я уверена: это испытание. Проверка — заслуживаешь ли ты права остаться здесь так же сильно, как и те, кто здесь живет.       Я дышу часто и поверхностно, чтобы грудная клетка меньше двигалась. Риск потерять сознание растет, но я и так его потеряю, а так хотя бы не будет мучительно больно до самой отключки. Первый шаг дается с трудом, даже просто перенести вес — это насилие над собой; мне кажется (или я и вправду слышу), как сместившиеся кости постукивают друг о друга «на удачу».       Если я выберусь из русла до того, как использую шприц, я выгадаю лишние тридцать секунд, чтобы добежать за помощью. Мои версии умирали повсюду, но не эта. Только не эта. Если мне суждено было уйти так, это могло случиться в четырнадцать, в восемь, в шестнадцать или в любой другой раз, когда это случалось с другими «мною». Я говорю себе, что это просто еще одна неглубокая могила, из которой нужно выбраться.       Я выбираюсь из русла на твердую серую землю Эштауна. Зрение затуманивается. Пора. Я ввожу содержимое шприца и начинаю движение за секунду до того, как он подействует. Сломанные кости крошатся, раны хлещут кровью, но я нахожу дорогу.       Прямо перед тем, как отключиться, я доползаю до обочины. Этот мир в плане медицины так же развит, как мой. У них должны быть восстановительные капсулы. Они должны меня спасти… если тому, кто меня найдет, будет не всё равно. Если они окажутся лучше, чем была я, когда нашла саму себя.       Я устанавливаю на браслете статус «не беспокоить», чтобы Делл подумала, будто я просто решила провести эту вылазку в режиме радиомолчания. Пусть лучше думает, что я капризничаю, чем что я умираю — протокол для последнего случая меня просто прикончит. На всякий случай я срываю ошейник-маяк и запихиваю его в жилет. Она не сможет инициировать принудительный отзыв, пока я не включу его снова.       Две минуты истекают, и во вспышке агонии всё гаснет — на этот раз окончательно. Я шепчу Ньяме, что она не получит это назад. Я украла эту жизнь, но это не значит, что она может забрать ее себе.                     Должно быть, я мертва, потому что жизнь — это боль, а то, что я чувствую сейчас, — чертова эйфория. Меня окружает абсолютная тьма, не считая цветных пятен, которых на самом деле нет — как северное сияние, остающееся перед глазами, если слишком сильно их потереть. Я не знаю, сплю я или бодрствую, в шлюзе я или по пути в ад. Знаю только одно: я не одна.       Мое тело изломано до состояния бреда, и разум подсовывает галлюцинацию. Я слышу его шаги прежде, чем вижу его самого, но я уже знаю. Знаю запах его длинных волос, запах пота на его шее и груди. Я избегала смотреть на него, даже видеть его имя в отчетах, с тех пор как покинула Землю-22. Я всегда думала, что впаду в панику, когда он придет за мной, но вид его успокаивает: значит, все, наконец, идет так, как и должно. Я всегда знала, что когда я буду умирать, надо мной будет стоять именно он. Глубоко внутри, в том месте за грудиной, где я храню весь свой стыд, я рада, что это он. Я хочу быть с Делл, но я бы не хотела, чтобы она видела меня такой. Перед ней я хочу казаться сильной и неприступной. А он… он может быть рядом, когда мое сердце остановится, потому что он всё равно всегда относился ко мне как к маленькой, слабой и… драгоценной. Несмотря на все те разы, когда Ник-Ник едва не убил меня, его присутствие сейчас кажется неизбежным.       В этом сне он спрашивает, почему его имя написано у меня на спине, а я не знаю, как заставить рот ответить.       Потому что сначала я потратила все деньги на сведение других татуировок.       Потому что мне нравилось напоминание: когда-то я кому-то принадлежала. Пусть даже он был худшим из всех, кого я знала.       Мое имя всё еще у тебя на груди?       Вот что я хочу сказать. Но мир становится водянистым, тьма комнаты сгущается, и его лицо уплывает в туман, словно свет, от которого я то ли убегала, то ли за которым гналась всю жизнь. Темнота поглощает меня, но перед уходом я успеваю сказать, что ненавижу его. Не густо для последних слов, но это одно из немногих утверждений, за которые я могу поручиться.       Там, на Земле-22, я сделала эту татуировку сразу после своего девятнадцатого дня рождения. Мы были вместе с Ником уже больше года, и он сделал мне подарок. Вот почему я на это пошла. Я уже и не помню, что это был за подарок, но тогда он заставил меня почувствовать себя счастливой и любимой, и я не могла этого вынести. Поэтому я сделала татуировку в его честь, думая, что теперь мы в расчете.       Его имя — каждая буква размером с мою ладонь — растянулось от лопатки до лопатки. Хотела бы я притвориться, будто он заставил меня. Будто он прижал меня и клеймил, как в тех страшных историях. Я хочу помнить боль от иглы, но когда я думаю о том дне, я помню только тепло принадлежности и хрип в его голосе, когда он сказал, что гордится мной.       Ник-Ник всегда говорил, что гордится мной. Он не говорил «я люблю тебя». Он говорил: «Я горжусь тобой». Или: «Я тебя оставлю себе». Или: «Ты в безопасности». Но смысл был один и тот же.       Ничего не вышло. Мы никогда не были в расчете. Когда я в следующий раз увидела его без рубашки, мое имя было у него на груди, и то теплое чувство, от которого я пыталась скрыться, вернулось снова.       Это было как день и ночь: тепло его одобрения было так же несоразмерно, как и холодная ярость его гнева. Но какое-то время после татуировки было тепло. А потом однажды я пошла к нему с открытыми объятиями, и он ударил меня в живот так сильно, что я неделю мочилась кровью. Я даже не помню, что сделала не так. Вскоре после этого он отвез меня к реке, чтобы утопить — в тот раз, который (как он не знал) станет последним.                     Когда я, наконец, прихожу в себя после сна о Ник Нике, я уже достаточно соображаю, чтобы понять: я под кайфом. От этого туманного чувства отстраненности становится жутко. Я лежу в постели, под спиной что-то мягкое. На глазах — повязка. Прохладная плотная ткань не дает ничего увидеть, но нос сообщает мне две вещи.       Первая — где я нахожусь. Воздух Эштауна горячий и густой от пыли. Я знаю, что я не на окраинах, не в общинах и не в пустошах; я в самом сердце, где земля серая, а воздух кусается серой, как дыхание вулкана, который еще не совсем потух. Я не засыпала с таким запахом с тех пор, как покинула свой мир. В общинах тоже пахнет землей, но там запах честный. Соленый, быть может, но не такой кислотный.              Второе, что я чувствую — запах вываренного сока кустарников из пустошей. Лекарство. Обо мне заботятся. Конечно, я слышу механическое жужжание капсулы надо мной, но это не требует особых усилий — защелкнуть зажим и нажать кнопку. Но кто-то втирал масло в мою кожу, кто-то положил пахучую мазь мне под нос, чтобы успокоить. Это забота, но я не в общинах, где это обязательно. В «Доме»? Кто-то мог принять меня за Неллин, но малейшее движение рта выдает стягивающую маску «вуали». Когда я посещаю места, где я до недавнего времени была жива, Делл всегда дает мне лицо глубокого жителя пустошей. Пятна от солнца, трещины на губах, мутные глаза — на такое лицо стараются не смотреть даже здесь. Такому человеку не положена медицинская помощь, ради такого лица не станешь утруждать себя спасением. Но Эксли всегда была добросердечной. Может, мне просто повезло, и я попалась им под руку в хороший день.       Капсула издает звуковой сигнал. Каким бы наркотиком меня ни пичкали, вызывая бред и галлюцинации, аппарат только что ввел очередную дозу.       — Пожалуйста… — шепчу я, хотя уже поздно. Я чувствую, как тупая пульсация боли стихает. Я пытаюсь уцепиться за эту боль и за осознанность, которую она дает.       Кто-то в комнате подходит ближе, но я ничего не вижу и скоро не смогу соображать.       — Ты очнулась. Можешь назвать свое имя? Ты уже вспомнила свое имя?       «Уже» означает, что он спрашивал и раньше, но я этого не помню. Голос тихий, кажется, будто он доносится из-под воды, но он мне знаком. Просто я не могу сообразить, чей он. Пакс? Он был в «Доме».       Помню ли я свое имя?       И да, и нет. Я помню ее имя, но не могу вспомнить свое.       Карамента, Карамента, Карамента.       Но это не я. А может, и я. Или я — никто.                     Он меняет повязку у меня на глазах. Сначала мне кажется, что это холодный компресс. А потом — что это саван, и я лежу под кайфом с погребальным саваном на лице, ожидая пригоршней земли, которые меня засыплют.       После стольких лет бегства я всё-таки превратилась в свою мать.       Я начинаю плакать. Громко, навзрыд. Так, как я не плакала, когда она умерла или когда я сама готовилась к смерти. Я вижу ее на земляном полу, ее рот застыл в широкой мертвой улыбке, а открытые глаза облепили мухи. Я улыбаюсь? Не хочу улыбаться. Пытаюсь поднять руки, чтобы закрыть лицо, но они в капсуле, и она меня не отпускает.       — Хватит. Не могу… хватит.       Я хочу сказать, что я не такая, как она, мне это не нужно, но слова застревают комом во рту.                     В следующий раз я просыпаюсь в полном сознании — впервые с тех пор, как покинула Землю-Ноль. Тот, кто наблюдал за мной, должно быть, внял моей просьбе: сильные опиаты, кажется, вышли из системы, хотя я по-прежнему зафиксирована капсулами. Капсулами во множественном числе. Это не просто пластиковый купол, как в прошлый раз. Когда меня впервые вытащили в Уайли, мне еще не ввели сыворотку, а перед этим меня зверски избили, так что мое приземление в «Элдридже» было больше похоже на крушение. Делл отправила меня в открытую клинику. Я всё ждала, когда начнут задавать вопросы или требовать плату, но теперь я была Караментой. Меня сначала поместили в сканер, потом в восстановительную капсулу. Внутренние повреждения, синяки, тяжелое растяжение лодыжки — всё исправили за пятнадцать минут. В Эше одна только лодыжка лишила бы рабочего места в ротации, перекрыла бы выплаты и оставила без куска хлеба. Но я была жительницей Уайли-Сити, а жители — даже бывшие обитатели пустошей, еще не ставшие гражданами — не голодали. Тогда я поклялась, что больше никогда не буду никем другим.       Теплая тряпка скользит по моим рукам и плечам, отмывая те участки кожи, до которых позволяют добраться капсулы.       — Я проснулась, — говорю я, но рот кажется тяжелым. — Спасибо.              Тряпку убирают, я слышу всплеск воды в тазу.       — Ты парализована, но не бойся. Это лишь часть процесса лечения, а не последствия травмы. Твои ключицы и ребра срастаются в последнюю очередь. Это нужно, чтобы ты не двигалась.       Вот оно. Голос, который я слышала раньше, только теперь он звучит отчетливо, и я его узнаю. Не то чтобы я могла забыть его надолго.       — Ты перегрелась во время процедур, но, думаю, не помешает снять это, пока мы разговариваем, — говорит он, и компресс убирают с моих глаз.       Я моргаю, глядя на Ник Ника. Только парализующие препараты удерживают меня от того, чтобы не отпрянуть, не переломать себе все кости заново, лишь бы оказаться от него подальше.       Капсулы издают предупреждающий сигнал: пульс опасно подскочил. Он хмурится.       — Опять лихорадка? — спрашивает он скорее сам себя.       Затем он прикладывает огромную ладонь к моей щеке, проверяя температуру, и мне выпадает шанс увидеть, как выглядит император Пустошей, перепачканный моей рвотой.       «Ты парализована, но не бойся».       «Не бойся».       Кажется невозможным, что он сказал мне эти слова. Не бояться? Это как если бы лев велел газели не убегать, хотя все знают: именно такую добычу он любит больше всего.       Я зажмурилась, ожидая, что он отплатит мне за то, во что я превратила его самого, себя и капсулу, но он просто повернул мою голову.       — Не хочу, чтобы ты захлебнулась, — сказал он.       «Тогда убери свои руки от моей шеи», — подумала я.       Лежа там, не в силах пошевелиться в логове своего злейшего врага, я слушаю плеск воды и думаю о том пластиковом листе, который Делл дала мне почитать перед отъездом. У Делл не было подробных биографических данных на мою версию с Земли-175, но у нее было шесть записей, загруженных из капсулы во дворце, в которой лечили Неллин. Мои травмы могли быть доказательством того, что Неллин жива, но эти записи были доказательством того, что у нее были веские причины инсценировать свою смерть. Первые несколько были стандартными: синяки и небольшое внутреннее кровотечение от побоев. Читая эти строки, я вспоминала ощущение от удара, который их вызвал. Но затем записи сменились ужасами, которых я никогда не знала, потому что вовремя ушла. Выкидыш, вызванный травмой живота.              Вывихнутая до перелома рука. Дважды — сломанная челюсть.       Капсула, восстанавливающая мои ребра, вероятно, та же самая, что восстанавливала ее. От этой мысли мне становится почти так же тошно, как от того, что Ник Ник вытирает мне рот. Неужели меня лечит тот же человек в том же самом месте? «Вуаль» должна держать заряд три дня, но что будет, если я всё еще буду здесь, когда она погаснет, и Ник-Ник увидит лицо женщины, которую он так привык ломать?       Я осматриваю комнату, лишь бы не смотреть на него, боясь, что если он будет слишком долго заглядывать мне в глаза, то увидит настоящую меня. Я знаю эту комнату. Я дома — в своем доме, а не в доме Караменты, который я называю своим, как рак-отшельник носит краденую раковину. Я видела ее во сне с тех пор, как ушла, поэтому поначалу мне не кажется странным лежать здесь, в этой постели. Но потом я вспоминаю, что это, прежде всего комната Ник-Ника, а я здесь — чужак, которому не место.       Это та же комната, которую я делила с ним, но другая. Насколько я вижу, она менее роскошная, чем я помню. Окно во всю стену осталось прежним, но длинные красно-золотые портьеры исчезли. Постель, на которой я лежу, вдвое меньше той, что была в моей памяти, а простыни белые, а не из черно-красного шелка. Исчезли огромные гобелены, которые только коренной житель Эша мог принять за признак класса. Стены пусты, если не считать нескольких фотопроекций. Раньше он всегда был против портретов. «Возьми то, что любишь, и вставь в рамку, — говаривал он, — покажи врагам, куда именно целиться».       Я не могу представить себе Ник-Ника, достаточно сентиментального для фотографий. Не могу представить Ник-Ника, который не выставляет свое богатство напоказ через тяжелые ткани и простыни настолько гладкие, что на них неудобно лежать. Я не знаю, делает ли эта сдержанность его более или менее опасным.       Закончив уборку, он садится рядом с кроватью. В руках у него чашка с чем-то оранжевым и дымящимся.                     — Ты в порядке? Думаешь, сможешь это выпить?       Я облизываю губы и умудряюсь кивнуть — голова и шея единственные подвижные части моего тела. Он подносит чашку к моим губам.       — Ты можешь говорить?       Могу. Я знаю как. Нужно только вспомнить, как говорить, не испытывая страха.       — Да.       Его улыбка ослепительна. — Хорошо, отлично. Я уже начал всерьез беспокоиться.       В его улыбке что-то не так, и мне требуется секунда, чтобы понять: она абсолютно белая. У него нет ониксового резца. Отсутствие этого темного проблеска во рту дезориентирует почти так же, как отсутствие жестокости в голосе. «Мой» Ник-Ник никогда не улыбался с искренней радостью, и это искажает его лицо, придавая ему форму, которую Неллин, должно быть, находила очаровательной. Но если она хоть немного похожа на меня, она никогда не смогла бы видеть его улыбку, не думая о ее противоположности; никогда не смогла бы в полной мере насладиться его хорошим настроением из-за неизбежности плохого.       Это словно смотреть на Ник Ника в маскарадном костюме. Волосы расчесаны на прямой пробор, всё такие же длинные, но без выбритых висков. На нем туника с длинными рукавами и отделкой, напоминающая те парадные наряды, что мой отчим надевал только на рождения и похороны. До этого момента я видела Ник Ника в его замке только в майках и коже. Трудно помнить о том, что даже в таком виде он — злодей. Я перебираю в памяти травмы Неллин: сломанная челюсть, внутреннее кровотечение, выкидыш. Это всё случилось здесь, в этом месте, и никакая внешность «сельского жителя» этого не изменит. Конечно, он ее не убил, но, может быть, она просто воспользовалась особенно сильными побоями, чтобы инсценировать смерть и сбежать. Именно так случилось со мной. Ник с Земли-22 был достаточно жесток, и я уверена: все решили, что он либо обезумел от жажды крови, наказывая меня, либо оставил меня настолько извеченной, что меня прикончил какой-нибудь помешанный на воде бродяга.       — Кто ты? — спрашивает он, и мягкость его голоса не мешает мне воспринимать это как допрос.                     — Никто. Я никто.       — Почему у «никто» мое имя на спине?       — Это пустяки. Шутка.       — Шутка?       Черт. Он так легко обижается, а я забыла тот танец, который исполняла раньше, чтобы этого избежать. Челюсть болит от разговоров, а в ушах нарастает резкий звон.       — Спор. Это ничего не значит, — говорю я. — Ты слышишь звон?       — Нет. У тебя голова болит?       — Немного…       — Открой глаза.       — Они открыты, — отвечаю я, хотя это не так. Должно быть, я снова отключилась или была близка к этому.       Он снова подносит к моим губам что-то похожее на теплый лимонад, я пью, и он возвращает холодный компресс мне на лоб.       — Поспи. Ты еще не поправилась.       — Не убивай меня, — говорю я, хотя и не собиралась.       — Не убью, — смеется он, будто это наша общая шутка.       — Я…       — Ненавидишь меня. Я знаю. Отдыхай.              ***       Именно список привел меня к Ник Нику, и именно список увел меня от него. Я написала тысячи списков с тех пор, как Пакс впервые научил меня читать на кухне «Дома» в свои свободные часы. Даже когда мою мать выставили, «Дом» был открыт для меня. Уверена, Пакс уже тогда знал, что я не гожусь для «работы», и пытался дать мне квалификацию для чего-то другого — менее оплачиваемого, но более понятного. В моем дневнике есть список, написанный кодом «Элдриджа», — всё, что я знаю о Делл. Две с половиной страницы. Не так уж много за шесть лет.              Когда моя мать окончательно опустилась, а Эксли сказала, что из меня не выйдет работницы, я составила список вариантов. Их было всего два.       Самоубийство.       Ник-Ник.       Я пряталась на крышах рядом с местами, где он бывал, и подмечала, каких девушек он никогда не замечает, а на каких всегда обращает внимание. Ему не нравились милашки; ему не нравились тихие. Но он не спал и с грубыми уличными девчонками — теми, кого хочешь видеть на своей стороне в драке. Он нанимал их в качестве «мистеров» или держал как друзей, но не более того. Я стала тем, чего он хотел — чем-то средним. Я вставила «икс» в свое имя и притворилась, что я здесь не впервой. И это сработало.       Самым трудным было стараться, чтобы мне это не нравилось. Мне приходилось напоминать себе, что его покойный отец клеймил мою мать как корову и научил меня тому, что такое сломанная кость, еще до того, как я научилась читать. Напоминать себе, что именно бегуны Ник Ника принесли моей матери ее последнюю дозу. Когда я была на грани того, чтобы забыть об этом, я составляла новый список — имена людей, которые входили в его кабинет, а потом их находили в пустоши с остекленевшими глазами и выпущенной кровью.       В мою последнюю ночь на Земле-22, моей Земле, Ник-Ник топил меня, потому что один из его бегунов нашел мой дневник и рассказал ему о моих списках. Он хотел знать, кто за ним шпионит. Он думал, что правительства городов за стеной нарушили негласное соглашение о взаимном невмешательстве: нам не разрешалось голосовать на их выборах или свободно посещать их города, а они не требовали от нас налогов и не предлагали охрану.       Когда я сказала ему правду — что я делала это, чтобы напоминать себе, кто он такой на самом деле, чтобы не полюбить его, — он выглядел… тронутым. Словно он не думал, что кому-то может быть трудно его не любить. Это скорее было связано с моей надломленностью, чем с его достоинствами, но он всё равно поцеловал меня, прежде чем оставить в грязи. Он всё равно ушел домой, ожидая, что я последую за ним. И если бы я не нашла в тот день собственное мертвое тело в песке, я бы так и сделала.