Глава 6
10 мая 2026 г., 14:40
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Когда я снова просыпаюсь, солнце уже встало, а Ник Ник сидит в кресле в ногах моей — то есть нашей... его, я хотела сказать — постели. Может, он и спал где-то в другом месте, но сейчас он устроился здесь так основательно, будто ждал давно, хотя свет за окном говорит, что день еще не полностью вступил в свои права.
Увидев, что я открыла глаза, он улыбается.
— Хорошие новости: по состоянию на утро можно с уверенностью сказать, что ты выживешь.
Я игнорирую то, что кажется искренней радостью в его голосе, и перевожу взгляд на книгу в его руках.
— Зачем ты притворяешься, будто читаешь мой дневник?
Он поправляет очки — чертовы очки?! — и наклоняет голову.
— Прости. Я не хотел вторгаться в твою личную жизнь. Просто пытался понять, кто ты такая.
— Прекрати.
— Прекрати?
— Прекрати строить из себя грамотея.
Это цепляет его. Он потрясен, но не рассержен. А может, и рассержен, просто этот Ник-Ник умеет прятать ярость, чтобы нанести удар позже.
Он закладывает страницу ногтем. Ноготь длинный, как и всегда, но не подпилен остро, как стилет, и не выкрашен в черный. Он открывает книгу и читает.
— «Причины, по которым я всё еще жива: я не знаю, но их восемь».
Я пытаюсь сесть, но капсулы протестующе пищат. Я высовываю руку, чтобы отщелкнуть защелку. Должно быть, я уже почти «готова», потому что аппарат сопротивляется лишь слегка, а парализующий эффект уже отключен. Я встаю на ноги и тянусь к дневнику. Всё тело ноет.
— Ты не имеешь права это читать! Там шифр. И ты не умеешь читать!
Он удерживает меня так же легко, как и всегда, и мне стоит остановиться. Дневник даже не важен — это просто очередное собрание списков, которые я начала вести, чтобы практиковаться в коде «Элдриджа». В нем нет секретов страшнее моих собственных страхов. Но он и так отнял слишком много — у меня, у Неллин, у девушек с моим лицом в стольких мирах — и я не хочу, чтобы это тоже досталось ему. Я толкаю его в грудь и снова тянусь за тетрадью. Он роняет её и хватает меня, его ладонь размером с оба моих запястья. Я вздрагиваю и зажмуриваюсь. Не знаю, чего я жду — его зубов или удара наотмашь, — но ничего не происходит. Спустя пару вдохов я открываю глаза. Он смотрит на меня сверху вниз.
— Что, по-твоему, я собирался сделать?
— То, что ты делаешь всегда.
— Я не собираюсь причинять тебе боль.
Этот фальшиво-невинный голос вступает в резонанс с образом дважды сломанной челюсти Неллин. Если бы я не читала файл, я бы поверила, что передо мной человек с чистыми руками. Конечно, я слышала о таких убийцах. Спокойные, ухоженные, с мамочкиными комплексами, которые всегда вытворяют какую-нибудь дичь — например, сдирают с жертв кожу, чтобы носить их лица. Но я всегда думала, что это проблемы Уайли-Сити. Я имею в виду, в Эштауне, конечно, убивают. Но мы убиваем открыто. Мы рычим, деремся, мстим и отвечаем ударом на удар. Мы не разводим эти вежливые нежности перед тем, как ударить. Мы не слизываем слезы. Я не говорю, что это лучше с точки зрения морали — труп есть труп, — я просто говорю, что не понимаю такого поведения.
Я ненавидела Ник Ника за многое, но ложь никогда не входила в число его грехов. Его враги всегда знали, что они враги, а друзья — что они в безопасности. Он не улыбается вам, чтобы всадить нож в спину. Поведение этого Ник Ника открывает в нем новую сторону, делая его совершенно не похожим на того человека, которого я знаю.
— Еще как собираешься. Потому что ты калечишь всё, к чему когда-либо прикасался.
Я ожидаю новой порции этой прискорбной улыбки, которая заставляет меня верить в собственное сумасшествие. Или что маска наконец треснет и явит ярость того человека, каким он должен быть.
Вместо этого он выглядит отчаявшимся. Он поднимает мой дневник с пола.
— Это неправда. То, что ты здесь написала, — ложь. Ты меня не знаешь.
Люди непостижимы, верно? Было бы легко согласиться, сказать, что я его не знаю, и сидеть тише воды ниже травы, пока не заживу достаточно, чтобы совершить переход. Но буквы у меня на спине горят огнем, и я не могу.
Не могу забыть, что он сломал Неллин так же, как пытался сломать меня. Люди, может, и непостижимы, но Ник-Ник — это животное.
— Слушай внимательно, Ерджаник: я всегда знала тебя, и нет такого зла, которое ты не смог бы совершить.
Он качает головой — не столько отрицая смысл моих слов, сколько отрицая сам факт того, что он их услышал.
— Тебе стоит вернуться в капсулу. Лихорадка прошла, но переломам нужно больше времени.
Он уходит, не дожидаясь ответа, словно не может позволить себе услышать, что я скажу дальше. Думаю, он даже не осознаёт, что всё еще прижимает мой дневник к груди. И уж точно он не замечает, как я дохожу до двери следом за ним и придерживаю ручку, не давая ему запереть замок. Он и не пытается. Я подпираю дверь так, чтобы она казалась закрытой, но не защелкнулась — на всякий случай, — а затем переодеваюсь из больничной сорочки в свою одежду, аккуратно сложенную на стуле у кровати. Моего рюкзака нет, но там были только еда, запасная техника и аптечка. Единственная реальная потеря — дневник, но я это переживу. Я достаю ошейник-маяк из жилета и проверяю сигнал, но стены крепости слишком толстые. Чтобы стать свободной, мне нужно выбраться наружу.
Я открываю дверь.
Знаю, что я еще недостаточно окрепла, чтобы выдержать путь домой и не переломать кости заново, но на Земле-Ноль тоже есть капсулы, а люди с меньшими травмами и меньшим количеством тайн, чем у меня, умирали и внутри этого дворца. Ноги не держат, поэтому я опираюсь рукой о стену, пробираясь к восточному крылу дома. Главный вход охраняется постоянно, но боковые двери всегда были просто заперты, и их обходил патруль. Мне нужно только рассчитать время.
К тому моменту, как я добираюсь до бокового выхода, голова кружится не на шутку, и стена нужна мне уже не просто для равновесия. И всё же я успеваю остановиться и заметить тени. Они слишком густые, и когда с каждой стороны выходит по бегуну, я лишь удивляюсь тому, что не ждала этого.
Один из бегунов — мальчишка. Ему не больше двенадцати, но у него уже есть первая метка: татуировка в виде глаза за ухом. Суеверные люди — а нет группы более суеверной, чем бегуны, — раньше верили, что эта метка улучшает прицел во время езды. Я сто лет не видела бегунов с такой тату. Но, с другой стороны, Ник-Ник никогда не позволял бегунам младше четырнадцати наносить метки, так что это совершенно новая территория.
Его напарник — вероятно, наставник, хотя сам выглядит ненамного старше — делает шаг вперед.
— На сегодня посетителей в журнале нет. Ты из нарушителей?
Я не могу осознать вопрос. Могу только прошептать, не веря своим глазам:
— Майкл?
Назвать его по имени было ошибкой, но передо мной стоит мой сводный брат, покрытый татуировками везде, где только можно.
При звуке имени его кулаки сжимаются.
— Мистер Кросс, — говорит он.
Потому что как еще назовешь бегуна, которого ты сманил из общин?
Я вспоминаю наш последний ужин, его руки в красных пятнах, когда он пытался быть тем, кем не являлся. Или, по крайней мере, тем, кем я его не считала.
— Она из сельских, — раздается голос позади меня, и между нами встает Ник Ник.
Он кладет руку мне на лоб, чтобы помочь проводить меня обратно по коридору, но Майкл кричит нам вслед:
— Притащил свою благотворительность домой? — в его голосе больше презрения, чем должен позволять себе бегун.
Рука на моем плече сжимается, Ник Ник выпрямляется во весь рост. Он медленно, очень медленно оглядывается через плечо. Его глаза сужаются, словно у хищной птицы, заметившей шевеление в пыли.
Майкл отступает на шаг, но уже поздно.
— Твоя фамилия. Ты сказал — Кросс?
В этом наполовину угроза, наполовину утверждение, и вовсе не вопрос, но бегун всё равно отвечает.
— Да, сэр, — говорит Майкл. Это «сэр» звучит настолько официально, насколько он может из себя выдавить, но он дрожит. Это страх, но еще и неуверенность. Он не знает, на что способен человек перед ним. Зато я знаю. Я вырываю руку из его хватки. Стену я доверяю больше.
Это движение заставляет Ник Ника отвернуться от Майкла, разрушая чары его ярости.
— Доброй ночи, мистер Кросс, — говорит он и снова ведет меня по коридору. К руке моей он больше не прикасается.
Идти с ним по дворцу — странное дежавю: то, что я делала сотни раз, но чего никогда не делала и чего больше не сделаю никогда. Когда мы доходим до комнаты, я без лишних слов направляюсь к капсуле. Короткая прогулка заставила меня понять, насколько хлипко держатся мои швы. Каждый вдох теперь отзывается тупой болью, и нет никакой гарантии, что я вообще выжила бы при переходе. Мне нужна еще одна ночь в капсуле. Завтра я смогу связаться с Делл. Я иду в ванную, чтобы снова переодеться в сорочку, прижимая свою одежду к груди.
Ник Ник сидит в кресле у кровати и читает мой дневник. Снова. Я не записываю всё о своей жизни, как это делала Карамента. Я написала недостаточно для того, чтобы он всё еще читал. Либо он читает медленно, либо это уже не первый раз. Он всё еще сосредоточен на первой части. Он читает — снова и снова — о самом себе. Он не спешит поднимать на меня глаза. А когда всё же поднимает, когда его взгляд перескакивает со страниц на меня, мне хочется бежать. У меня сердце койота, но у него глаза горного льва — существа, которому не нужны уловки, потому что его клыки настоящие.
Но монстр, которого я видела в коридоре, отличался от того, которого я знала. Это существо, которое знает, что оно такое, и, возможно, даже сожалеет об этом. Монстр, который увидел себя в зеркале. Должно быть, дневник для него и есть еще одно зеркало, в котором он видит себя.
— Что бы ты сделал с тем мальчиком?
— Тебе ли не знать, что нельзя называть бегуна мальчиком, — говорит он, приподнимая дневник. — Раньше ты не называла.
— Этому бегуну едва исполнилось восемнадцать. Он мальчишка. А ты вдвое старше и вдвое больше его.
Не знаю, почему мне кажется, что я могу это делать — поправлять его. Раньше это казалось невозможным. Я никогда не была из тех женщин, что верят, будто могут изменить своего абьюзивного партнера. Я была из тех, кто верил, что сможет это пережить. Готова поспорить, Неллин думала так же. И она выжила, должна была выжить, иначе я бы не дрожала сейчас, чувствуя, как мои кости отказываются срастаться воедино.
— Я хочу верить, что никогда бы не причинил ему боли, — говорит он, отвечая на мой первый вопрос.
— Но тебе не нравится, когда твои люди дерзят?
Он поднимает взгляд, склонив голову набок.
— Ты скора на измену.
Я подхожу к капсулам, поднимая крышки. Он подходит ближе, чтобы помочь мне лечь.
— Это не то, что ты думаешь, — говорю я, когда машины начинают свое пронзительное жужжание.
Ник Ник считывает мои показатели на стекле основной капсулы.
— М-м-м?
— «Измена». Ты употребил это слово неправильно. Тот, кто учил тебя читать, кое-что перепутал.
— Ты назвала их моими людьми. Желать смерти или свержения правителя — это измена, а именно это ты и делаешь, предполагая, что я правлю.
В жаркой комнате воздух вокруг меня внезапно леденеет, а капсула кажется невыносимо тесной, словно оковы.
— Нет…
Я должна была догадаться. У него не заплетены волосы. Я облажалась. Я вела себя как трусиха, избегая информации об императоре, и теперь оказалась в ловушке куда более страшной, чем ловушка Ник-Ника.
— Он не умер в этом мире. Кровавый Император всё еще жив? Твой отец жив?
Я вытаскиваю одну руку из капсулы и начинаю жать на кнопки, чтобы выключить её и открыть. По крайней мере, я надеюсь, что жму на кнопки. Может, я просто колочу по ним.
— Ты должен меня отпустить. Мне нужно уйти. Прямо сейчас.
Я глубоко дышу, стараясь очистить разум, как учил меня психиатр в офисе, но ничто не помогает против вспышек из прошлого. Место, где головы выставляли в окнах, чтобы передать послание, но без языков — потому что языки прибивали к дверям выживших членов семей.
Место, где бегуны получали свои имена, используя самодельные чудовищные машины, чтобы перемалывать людей прямо на улицах. Это была игра. Они вели счет, ставя зарубки на своих дверях. Еще одна причина, по которой так мало моих версий осталось в живых: я не была быстрым ребенком.
Я не замечаю, что всё еще атакую аппарат, пока Ник Ник не хватает меня за руку.
— Всё в порядке.
— Ничего не в порядке. Твой отец…
— Умер. Когда мне было шесть.
Эта новость успокаивает меня больше, чем любые дыхательные упражнения. Он замечает это и отпускает меня.
— Сколько мне было лет, когда он умер в твоем воображении?
— В моем чем?
— В твоем дневнике. Ты думаешь, что знаешь меня. Ты составила подробный отчет о вещах, которых никогда не было.
— Верно. Я просто сумасшедшая из пустошей, перегревшаяся на солнце. Напилась плохой воды. Как только поправлюсь, просто вышвырни меня. Забудем, что это вообще было.
— Почему мое имя у тебя на спине? Как ты выучила код, которым пользуешься?
— Сама придумала, — говорю я, игнорируя первый вопрос.
— Лгунья из тебя никудышная.
— Кто научил тебя коду? — спрашиваю я в ответ.
— Тот же человек, что научил меня читать. Мой брат. Вот почему я знаю, что в моем образовании нет пробелов.
— …Твой старший брат?
— Ты слышала о нем? В твоем дневнике он отсутствует.
— Слышала. Он был вундеркиндом. Невероятно умным, так?
Умным, любознательным и слабым, как неоперившийся птенец. Вот почему Ник-старший убил его, когда тому было четырнадцать.
— Но он же мертв, — говорю я.
— Снова измена, — отвечает он.
На моей родной Земле — и, полагаю, на каждой Земле, где правит Ник Ник, — история всегда одна и та же. Все перестали говорить о мальчике после того, как его убили; его вычеркнули из записей, будто его и не существовало. Только я знаю (потому что его младший брат любил меня и оплакивал его), что его настоящее имя было Адраник, первенец. Он был умен. Слишком умен. Он понимал цифры и звезды, но не понимал, как угодить отцу. Он заболел, когда был маленьким, и так и не оправился до конца. Но еще хуже того, что он был слаб телом, было то, что он был слаб сердцем. Он плакал, когда отец брал его на охоту. Плакал, когда бегуны шли парадом. Когда мальчику было семь, родился Ник Ник. Мать назвала его Ерджаник, что значит «счастливый». Пустая молитва. Она, должно быть, понимала, что счастья не суждено ни одному из сыновей Ника-старшего.
К пяти годам Ник Ник уже был самым крупным ребенком в пустоши. Он охотился с людьми Ника-старшего в глубоких пустошах, где люди едва выживают, а пастбищные животные жиреют на растениях и воде, слишком токсичных для большинства из нас. Но второй сын императора не охотился на медлительную, неповоротливую добычу. Он пронзал хищников копьями с восторгом худших солдат своего отца. Я никогда не знала наверняка: родился ли Ник Ник жестоким или просто послушным.
Люди императора рассказывали, что затяжная болезнь Адры обострилась и он тихо умер во сне. И именно это полагалось говорить, если в комнате находился кто-то из людей Ника-старшего. Но настоящая история — та, которую рабочие, вырастившие меня, слышали от клиентов и передавали шепотом, — заключалась в том, что мальчика отвезли в черные болота. Ему перерезали горло и столкнули тело в воду.
Говорят, мертвецы в этих топях не гниют. Они идеально сохраняются в могиле из черного мха. Мне всегда было интересно: если бы кто-то осмелился бросить вызов бегунам и хищникам и забраться так далеко, нашел бы он его до сих пор? Маленького мальчика с огромным мозгом и совершенно безмятежным лицом.
Большую часть нашего времени с Ник Ником я гадала: знает ли он то же, что и все остальные? Или убийство брата скрывали от него даже после смерти отца?
Прошло много времени, прежде чем я, наконец, почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы упомянуть мальчика, который научил Ник Ника писать свое имя, но умер прежде, чем успел научить его чему-то еще. Когда я это сделала, он не ответил прямо. Он рассказал мне историю. Сказал, что народ его деда пришел из-за океана. Маленькая страна, но находчивая. Однажды пришла большая страна и вырезала почти всех. Но это, это было не самое страшное. Самым страшным было то, что потом, когда мечи и серпы еще были мокрыми от невинной крови, они обернулись и сказали, что ничего не делали. Если резню упоминали, они всё отрицали, и никто не был достаточно смел, чтобы спорить. Ник-старший говорил, что это и есть истинная власть. Не убить человека, а убить человека на глазах у его семьи и заставить их согласиться, что ты этого не делал.
Я спросила его, прав ли был отец, действительно ли это истинная власть.
«Нет, — ответил он. — Это просто магия на крови».
Ник Ник запрограммировал капсулы, и я намереваюсь лечь в них, как только он уйдет, но он не уходит. Он сидит в кресле у кровати — в своей тунике и очках, выглядя скорее как святой человек, чем как охотник, которым он всегда был. Мне стоит выпроводить его. Я чувствую предупреждающую пульсацию своей «вуали» — заряд кончается, — но я не так обеспокоена, как следовало бы. Половина меня гадает: если эта версия его увидит меня и не причинит боли, исцелит ли это все те изломанные кусочки внутри, которые терапия притупила, но так и не собрала воедино? Другая половина гадает, сколько еще появится осколков, если я в нем ошибаюсь.
— Собираешься почитать мне сказку на ночь? — спрашиваю я.
— Я надеялся, что ты расскажешь мне свою.
— Тебе не нужны байки отбросов. Все они заканчиваются тем, что тебя съедает грязевой крокодил.
— Важные истории, — говорит он. — Ты ведь не из глубоких пустошей?
Проклятье. Я веду себя так, будто «вуаль» уже слетела.
— Не изначально. Какую историю ты хотел?
— Сколько мне было лет, когда мой отец умер в твоем воображении?
— Мире, — поправляю я. — Просто... представь, что я пришла из другого мира, где всё почти так же, но немного иначе.
— Сколько мне было?
Я тяну время, потому что он спрашивает так, будто от ответа зависит его жизнь, и я не понимаю почему.
— С чего ты взял, что в моем мире всё было иначе?
— Здесь он умер, когда мне было шесть, но ты боялась моего отца так, будто видела его правление воочию. А ты явно больше чем на шесть лет младше меня.
Могут ли меня уволить за нарушение всех правил траверсеров, если никто об этом не узнает?
— Я не знаю. Мне было четырнадцать. Кто-то перерезал ему горло, пока он сидел за своим столом.
Я помню тот день так, будто это был лучший день рождения в моей жизни. Я была так рада, что он сдох, что в моем районе появились бегуны, чтобы проверить мое алиби. Не помогло и то, что кто-то видел маленькую девочку, убегающую из его офиса. Я его не убивала, но девочка такого возраста наедине с таким человеком, как он? Я бы сама наточила лезвие и
вложила ей в руку.
— Сколько тебе сейчас? — спрашивает он.
— Двадцать шесть. Вот и считай.
— И я занял его место?
— Да. Потому что Адра был уже мертв. Он умер, когда тебе было...
Семь.
Точки начинают соединяться. В других мирах Адра умер, когда Ник Нику было шесть. Здесь в это же время умер отец. Но готова поспорить, во всех мирах в пустыню уходили мужчина и подросток.
— Почему ты хочешь это знать?
— Почему ты тянешь с ответом?
— Потому что ты можешь убить меня за правду.
— Я не убиваю.
В этом заявлении слышна дрожь, которая заставляет поверить. Это звучит иначе и гораздо правдивее, чем «я никогда не смог бы убить».
— Тебе было шесть, — говорю я.
— Тот же возраст, в котором мой отец умер здесь... Как мой брат умер в твоем мире?
— Думаю, ты уже знаешь. А значит, ты знаешь, что твой брат убил твоего отца в этом мире. Вот вопрос, который ты на самом деле хочешь задать, верно? В моем мире, в большинстве миров, твой отец убил твоего брата, когда тебе было шесть. В этом... Адра, должно быть, взял верх.
Он встает, но не подходит ко мне.
— Измена в каждом слове.
— Ты сказал, что не будешь меня запирать.
— Нет, не говорил.
— Это подразумевалось.
— Твои травмы, когда тебя нашли... Кто-то избил тебя за то, что ты носишь мое имя? Это был мой брат?
В этом вопросе чувствуется настоящий жар. Не знаю, откуда берется эта защитная ярость, знаю только, что она должна пугать меня, но не пугает.
— Это была... ошибка при приземлении.
Кажется, это его забавляет.
— Ты часто так делаешь?
— Это вроде как мой особый талант.
— Прыгать по мирам?
Я сглатываю.
— Умирать.
Неудивительно, что это порождает дюжину новых вопросов. В основном я отвечаю. Рассказываю ему о себе и своих путешествиях больше, чем собиралась. Слишком поздно я понимаю, что мне никогда не доводилось вот так с кем-то разговаривать. Говорить о странствиях по мирам с тем, кто не считает это грехом (как моя семья) или просто работой (как Джин и Делл). Мне нравится говорить с ним, и я ненавижу себя за это.
Не осознавала, сколько лет я была одинока, пока не оттаяла под таким простым даром, как чье-то безраздельное внимание. Можно сказать, что Уайли-Сити сделал меня слабой, но так было всегда. Даже «мой» Ник Ник точно знал, как — когда хотел — заставить меня почувствовать себя особенной. Точно так же, как он знал, как заставить меня почувствовать себя грязью. И я упивалась этой отравленной привязанностью, как растение довольствуется росой, зная, что настоящего дождя никогда не будет.
— Ты так и не сказала, почему мое имя вытатуировано у тебя на спине.
— Не твое имя.
— Верно. Другого «меня».
— Наконец-то до тебя дошло.
— И кем я был для тебя?
Он не принимает меня за кого-то другого, так что это самый длинный разговор без вранья за долгое-долгое время.
— Теплым местом для приземления.
— И всё?
— Сказано как человеком, который никогда не оставался без теплого места. Тебе стоит ценить их больше.
— Ты всё еще говоришь так, будто знаешь меня. Это не так, — говорит он. — Я бы никогда... не причинил человеку такую боль.
Но он говорит это так, будто хочет в это верить, а не знает наверняка.
— Можно задать тебе вопрос? — Когда он кивает, я продолжаю. — Ты когда-нибудь ломал кому-нибудь челюсть?
Он отпрянул.
— Нет, — говорит он без секундного колебания.
Пульсация «вуали» теперь превратилась в неумолимый обратный отсчет. Я могла бы дать ей погаснуть самой, притвориться, что это не было моим решением. Если я просто позволю маске сползти, я всё равно останусь верна
обману. Если я сниму её сама, я сделаю подарок человеку, который выглядит как монстр, оставивший мне каждый из моих шрамов. Я обдумываю эту мысль и гадаю, как долго я позволяла своей самой израненной части принимать за меня все решения.
Я тянусь вверх и нажимаю на края маски, чтобы снять её.
Мне не требуется много времени, чтобы понять: я совершила ошибку. Когда он видит мое настоящее лицо, его глаза загораются узнаванием.
Ник Ник бросается ко мне, и я кричу.
— Я же велел тебе уходить. Ты не должна была возвращаться. Он тебя найдет.
Я моргаю, глядя на него, пораженная этой отповедью.
— Ты действительно вернулась к нему? Он тебя убьет. Он пытался тебя убить, — он выглядит растерянным и смертельно усталым. — Я не смогу снова найти тебя в таком состоянии.
Мы встречаемся взглядами: я не понимаю его, а он не понимает, почему я не понимаю.
Он хмурится.
— Неллин? — говорит он, наконец, по-настоящему вглядываясь в меня. — Что с твоим лицом?
— Ты меня не слушал. Я не Неллин, — я отстраняюсь от него и иду к высокому зеркалу в углу. — И что не так с моим лицом?
Бросив первый взгляд, я едва не вскрикиваю снова. У меня и раньше бывали стрии — «тигровые полосы» синяков, сопровождающие переход, — но никогда такие. Еще более темные, чем моя смуглая кожа, они начинаются под глазами и уходят вниз так далеко, как я могу видеть. Я задираю футболку и вижу отметины на торсе. Подтягиваю штанины — они и там. Возможно, со временем они побледнеют, раньше они всегда исчезали, но эти пережили капсулу. Неужели это навсегда? Я нажимаю на полосы, обрамляющие скулы, но боли нет. Обычно они ведут себя как синяки, но эти на ощупь как шрамы.
Он касается моей руки, и всё мое тело напрягается. Я отворачиваюсь от зеркала.
— Это ведь был твой брат, верно? Адраник причинил боль Неллин.
— Она была... его, — он всё еще изучает меня. — Вы действительно не одно и то же?
Я качаю головой. — Адраник никогда не был тем, кто причинял мне боль.
— В те времена, когда его нет рядом... это я?
Не знаю, имеет ли он в виду: когда брата нет на горизонте, мы вместе, или когда брата нет на горизонте, это он меня калечит. В любом случае, ответ один. Я киваю, и мне становится не по себе от того, что я должна ему это сказать.
«Я не смогу снова найти тебя в таком состоянии». В его словах звучала подлинная мука. Я представляю, как Ньяме наказывает Ник Ника таким образом, заставляя его видеть и разгребать последствия именно того ущерба, который он наносит во всех других мирах.
— Тебе нельзя здесь оставаться. Ему стало хуже от мысли, что она мертва. Он захочет крови за этот обман.
— Я уже пыталась уйти сегодня. Успех был сомнительный.
— На рассвете будет безопаснее. Утром на посту стоит бегун, которому я доверяю, но к полудню он уходит в пограничный патруль, — он скрещивает руки за спиной. — Я выведу тебя на рассвете.
Я киваю, и он идет к двери. На пороге он медлит.
— Когда уйдешь, не оставляй следов.
— Я никогда их не оставляю.
Я так преуспела в том, чтобы не оставлять впечатлений, что удивительно, как я вообще оставляю следы ног. Ни разу в жизни по мне никто не скучал. Я собрала метки от других по всему свету, но сама ни на ком не оставила своего знака. Закрывая дверь за Ник Ником, я гадаю, как скоро я стану для него чем-то меньшим, чем призрак.
***
Быть тем, на кого часто охотятся, дает небольшие преимущества. Например, ты привыкаешь наблюдать за другими пристальнее, чем они наблюдают за тобой. А еще внезапная потеря безопасности дезориентирует тебя лишь минимально. Но главный плюс того, что на тебя часто охотятся, в том, что ты всегда чувствуешь, когда это происходит.
Поэтому, когда люди входят в комнату где-то после полуночи, я сижу в кресле лицом к ним. Я услышала шаги еще полчаса назад, сразу после того, как капсула пропищала, сообщая, что я исцелена настолько, насколько это вообще возможно, и на мгновение я задумалась о побеге. Но тяжелые сапоги столпились в обоих концах коридора, а я скорее дам себя увести, чем доставлю им удовольствие, угодив в ловушку. В конце концов мое терпение оказалось дольше их терпения, и в комнату вошли четверо бегунов.
— Могу я чем-то помочь? — спрашиваю я так, будто они гости в моей гостиной, а не солдаты, загнавшие меня в угол.
Майкл и мальчишка-бегун здесь же, но ими явно командует тот, кто заговорил. Оба выглядят удивленными, обнаружив меня в комнате без «вуали», но оба молчат.
— Император слышал, что у его брата гости. Хочет познакомиться.
— Звучит заманчиво, — говорю я, поднимаясь. Я бываю удивительно покладистой, когда у меня нет выбора.
Они ведут меня не туда, куда я ожидала. «Мой» Ник Ник держал свой кабинет в правой части дворца. Кабинет его отца был слева, но Ник Ник слишком уважал его память, чтобы занимать его. Он оставил его как гостиную и принимал там тех, кто дружил с его отцом. Адра, должно быть, не слишком ценит сантименты, что логично, если он так умен, как говорят.
Глубокий вдох на самом деле не поможет, но по мере приближения к кабинету я всё равно его делаю. Двустворчатые двери, к которым меня ведут, в моей памяти связаны только с Ником-старшим, но я стараюсь сохранять спокойствие. Всё не может быть так плохо. Никто не может быть так плох, как Ник-старший.
Я ошибаюсь.
Я бывала в мирах, где растения убивают, где люди не носят цветную одежду, где солнце садится слишком рано. Я видела невозможное, но ничего настолько невозможного, как это. Когда бегуны открывают двери, я вижу его: Адам Бош, отец межпространственных переходов и директор института «Элдридж», стоит за столом, прямо перед креслом, в котором истек кровью Ник-старший.
Я вижу человека, который всегда был блестящим и добрым ко мне, но с зубами, покрытыми ониксом, и выбритыми узорами на голове. Мне хочется назвать его «сэр». Мне хочется извиниться за то, что я вошла в его кабинет.
Код. Конечно, код. Если бы я хоть раз задумалась, почему и Ник Ник, и я знаем его, я могла бы этого ожидать. Но я не задумалась, поэтому я впадаю в панику и отступаю назад. Я слизываю пот, проступивший над верхней губой, и чувствую себя еще больше похожей на свою мать, лежащую в грязи, чем когда-либо. Я знаю, что смотрю в лицо смерти, потому что весь тот шок, замешательство и гнев, которые я ожидала увидеть на лице Ник Ника, когда сниму «вуаль», я вижу сейчас на лице его брата. Адам, Адраник, кем бы он ни был — он убил меня на этой Земле. Или пытался. Мне следовало знать. Ник Ник не единственный, кто стал бы убивать так же, как его отец.
Император отступает. Он напуган, потому что его первая мысль — не воскрешение или близнец, а призрак. Но следом приходит ярость, этот изгиб верхней губы, который я помню у Ника-старшего. Это невозможно. Невозможно. Я знаю Адама... но, с другой стороны, никогда нельзя узнать человека до конца. Вот почему никогда не стоит никем восхищаться.
Для меня этот урок пришел слишком поздно.
— Почему ты не сказал мне, что это она? — говорит он Майклу.
— Раньше она выглядела иначе, — говорит мальчик-бегун. Он защищает моего сводного брата, но в его протесте слишком много извинения. Он не создан для этого.
Мне не доведется увидеть, как их накажут за то, что они меня не узнали, потому что Адам приказывает двум другим тащить меня в подземелье. У рук, хватающих меня за плечи, пальцы толщиной с мои самые широкие кости, и они не стесняются впиваться в меня, волоча прочь.
