Глава 7
13 мая 2026 г., 19:45
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В темнице я подсчитываю часы своего отсутствия и гадаю, начала ли Делл скучать по мне. И скучала ли она когда-нибудь вообще. Для настоящей тревоги еще слишком рано. Я и прежде пропускала сеансы связи, так что и завтра она не заподозрит неладное. Скорее всего, она пойдет к Жану, а тот напомнит ей, что у меня в этом секторе «свое прошлое». Он скажет, что я просто опять позволила любопытству взять верх, как это было на Земле-68, или на Земле-214, или в тот другой раз… Возможно, будь я хоть капельку надежнее, они бы уже выслали кавалерию.
А может, и нет.
Всё, что я знала об «Элдридже», теперь кажется искаженным, ведь у руля там стоит сын Кровавого Императора. Я всегда верила, что Ник-старший убил своего первенца, но, видимо, его нарциссизм был слишком велик для такого шага. Он хотел, чтобы наследство досталось второму ребенку, но Адама, должно быть, просто отослал учиться. По крайней мере, на Земле-Ноль. На этой Земле Ник-старший, вероятно, тоже пытался изгнать сына, но здешний Адраник убил его за это.
Тот факт, что Адам Бош — старший брат моего бывшего любовника, укладывается в голове едва ли не труднее, чем то, что он полевой командир. Я прокручиваю эту мысль снова и снова, будто шлифую гальку, надеясь, что острые углы сотрутся. Не помогает. Это всё еще кажется невозможным. Я сравниваю их, сопоставляю черты, но в лице моего босса нет ничего, что напоминало бы о человеке, с которым я прожила годы. В Боше нет даже тени Ника-старшего. Но когда я вспоминаю императрицу… да, вот оно. У Адама лицо его матери.
Все эти размышления — лишь попытка отвлечься от ловушки, в которую я попала. Земля на холме, выбранном императором для дворца, слишком твердая, чтобы её можно было подкопать, но эти наземные казематы всё равно кажутся подземными. Бетонные стены, металлическая дверь. Потолок выложен мягкими квадратами, которые поглощают звуки и не дают им подняться на этаж выше — дань уважения нежной супруге Ника-старшего. В детстве я считала императрицу прекрасной — и ужасной. Я ненавидела её за то, что она стояла рядом с монстром, за то, что спала с ним в одной постели и ни разу не прижала подушку к его лицу. Подростком я думала, что понимаю её. Ей это не нравилось, но она обеспечила себе безопасность единственным способом, доступным в Эштауне красивой девчонке, не привыкшей к тяжелой жизни. Но позже моё понимание снова изменилось, стало темнее. Став любовницей Ник Ника, я начала гадать: а не была ли императрица вовсе не против кровопролития? Ведь какую бы бездну ада Ник-старший ни уготовил остальным, её он умел только любить. Можно любить монстра, даже если каждый божий день напоминаешь себе о том, что он — монстр.
Я тупо смотрю в потолок, когда слышу шаги. Как, ну как это возможно, чтобы его шаги в пустошной тюрьме звучали так же, как в гулких залах «Элдриджа»?
Когда я встаю, голос раздается у меня за спиной. Тихий, но слишком властный, чтобы назвать его шепотом.
— Не вставай. Если ты не будешь сидеть, когда он войдет, он тебя заставит.
Я оборачиваюсь, но в камере только я и стена. Поднимаю руку. С виду стена — сплошная кладка из шлакоблоков, но раствора местами выбито достаточно, чтобы я почувствовала движение воздуха с той стороны. Я прижимаю ладонь на уровне рта и ощущаю теплое дыхание незваного гостя. Значит, не призрак.
У меня куча вопросов, но я не привыкла разбрасываться дельными советами, поэтому сажусь.
— Долго же ты шел, — говорю я, когда входит Адраник.
— С чего ты взяла, что я приду? Я мог бы оставить тебя здесь гнить.
— Ты не приказал меня убить. Значит, тебе нужна информация. А ты не похож на человека, склонного к терпению, когда ему что-то нужно.
Он медленно подходит к решетке — в его движениях не осторожность, а безразличие. Дверь он не открывает. Впрочем, это не имело бы значения. Я могла бы сразиться с ним в моем мире, где у него тонкие, изящные руки и взгляд, который никогда не встречается с чужим. Но этот Адам, черствый и прямолинейный, этот — может меня убить.
Я вспоминаю широкие брюки Адама Боша и его белые-белые рубашки. Мне следовало догадаться, что он из пустошей. Только мы знаем истинную цену белой ткани, потому что в краю песчаных бурь и грязевых приливов ничто не остается белым. А брюки... эта тонкая материя, свободно ниспадающая на ботинки, вместо того чтобы быть заправленной в голенища — открытое приглашение для кровяных клещей и скорпионов Эштауна. Даже я, при всей моей ассимиляции, до сих пор ношу штаны в облипку. Он не эксцентричен; он просто выпендривается. Чувствует ли он себя уязвимым? Получает ли адреналиновый кайф от того, как одевается? Или он забыл старые страхи, став истинным жителем Уайли-Сити?
Я помню его гладкие руки, когда он предлагал мне фрукты, зная, что значат такие продукты для меня. «Мы все болеем за тебя». Возможно, так и было — ведь мы с ним одинаковые, и только он об этом знал. И я боготворила его.
Здешний Адам одет по моде Эша: длинные волосы заплещены в две косы сбоку, плотные штаны заправлены в кованые ботинки, ногти — как стилеты, а рот полон блеска. Адам Бош гладко выбрит. Адраник носит негустую бороду, защищающую лицо от пустынного ветра.
— Я всё рассказала твоему брату.
— Мой брат не умеет задавать правильные вопросы, — говорит он, скалясь ониксовыми зубами. Тот же голос, тот же непринужденный авторитет человека, который подписывает мои чеки. Человека, который подписал приказ о приеме на работу, над которым Карамента дрожала как над священным писанием.
Он прав насчет брата. Ник Ник хотел знать, одного ли цвета закаты во всех мирах и остались ли где-нибудь еще лягушки. Ему и в голову не пришло спросить, как можно использовать такую силу и как это вообще работает.
— Я не представляю для тебя угрозы. Я просто хочу уйти. Обещаю, ты меня больше никогда не увидишь.
Он опирается на прутья, просунув руки и голову внутрь моей камеры. Значит, по крайней мере, в первую часть он верит.
— В какие игры ты играешь, Неллин?
— Я не та, за кого ты меня принимаешь.
Он осматривает меня всю, с ног до головы.
— Думаешь, я тебя не знаю? Я тебя создал. Зачем ты набила имя моего брата у себя на спине? Чтобы я ревновал?
Я смотрю на его руки, стараясь делать это незаметно. Три шрама вокруг указательного и среднего пальцев. Император женат. Император женат и смотрит на меня так, будто я его собственность.
«Она принадлежала моему брату». Вот что сказал Ник Ник. Мне следовало зацепиться за это. Следовало спросить: в каком смысле «принадлежала»?
— Мы не... в смысле, я не твоя... Ты думаешь, я твоя жена?
Он смеется — громко, глубоко и жестоко.
— Я бы никогда не женился на девке из отбросов. Тем более на работнице Дома.
Голос в стене издает низкий рык — чистый звук пустошей. Я тоже так рычала, пока не переехала в город и не поняла, что там никогда не рычат, не шипят и не плюют, чтобы отвести сглаз.
«Тем более на работнице». Император звучит в точности как Ник-старший, полный презрения к Дому, на котором держится весь Эштаун. Ник Ник не был таким. Питер, его лучший друг детства, принял «икс» и с тех пор работает в борделе.
— Моя жена элегантна и чиста. Она ангел, — говорит он.
— Бедняжка. Она что, слепая?
— С таким язычком ты еще надеешься убедить меня, что ты не Никс?
Я внутренне вскипаю за Неллин из-за того, что он использует её старое имя. Даже если она и работала в Эше, теперь это в прошлом, а использование её «рабочего» имени означает, что он по-прежнему считает её доступной для сделок, вопреки её воле.
— Нет.
— Тогда кто ты такая? — его темные глаза сужаются, в них вспыхивает почти маниакальный блеск. — Ты с ними? С этими людьми в черных костюмах, которые всё пытаются меня прикончить?
— Соперничающая банда подбирается к тебе? — я цокаю языком. — У императора в моем мире никогда не было таких проблем. Как и у твоего старика.
— Твой мир, — повторяет он. — Значит, ты и мой брат поете одну и ту же нелепую песню. Допустим, я поверю, что ты — двойник из другого мира. Как это работает? Можешь показать?
— Магия. И нет.
Он отступает, вытаскивая руки из-за решетки.
— Я думал, ты уже усвоила урок о том, что бывает, когда говоришь мне «нет».
Он не разочарован и даже не заинтригован. В его глазах радость от моего отказа, так что мне не стоит удивляться тому, что последует дальше.
— Парад бегунов на рассвете. У тебя есть время до этого момента, чтобы передумать.
— Ты всё еще...
Воспоминания захлестывают меня. Переделанные машины, шипы и огонь, смех. Боже, этот смех. Я была достаточно маленькой, чтобы спрятаться, но редко — достаточно быстрой, чтобы успеть добежать до укрытия. Если ты не плакал, они не так рьяно преследовали, им становилось скучно. Но я была ребенком. Дети всегда плачут.
Успею ли я активировать ошейник до того, как они меня раздавят? Успеет ли он прогреться до того, как они сотрут меня в порошок?
— Хочешь знать, что я знаю?
Он уже шел к двери, но теперь оборачивается, приняв мою ярость за готовность к сотрудничеству.
— Я знаю, что ты в точности как твой отец. Даже хуже. Ты не рос во время войн; у тебя нет оправдания для жестокости. Тебе это просто нравится. Твой отец был прав. Ты слаб. Слабый и бесполезный правитель. Хочешь знать, откуда я? Я из места, где твой брат — император, и пустоши ликуют. Его все любят. Его имя у меня на спине не для того, чтобы ты ревновал, — потому что там о тебе никто даже не помнит. Его имя у меня на спине потому, что он — лучшее, что случалось с Эштауном. А ты... ты худшее. Несостоятельный сын, превративший наследие отца в позор.
Маленькая ложь, заточенная как нож, и бьет она точно в цель. Он закрывает глаза, сдерживая реакцию. Когда открывает их снова, он спокоен и сосредоточен. Сейчас он похож на Адама Боша больше, чем я могла себе представить.
— Ты уже обманула меня однажды, заставив убить тебя до того, как бегуны до тебя доберутся. Второй раз этот номер не пройдет. Теперь ты подохнешь как мусор, которым и являешься.
Я много думала о том, как могу умереть. Большинство «отбросов» об этом думают. Есть способы приемлемые, и есть — нет. Конечно, иногда мы фантазируем о том, чтобы не умирать вовсе... но лучше быть реалистом.
Моя мать знала, что я умру во дворце.
Однажды вечером, ближе к концу, она сказала: «Ты никогда не удержишься на своем месте, всегда тянешься вверх».
Она была слишком не в себе, чтобы вспомнить историю об Икаре, который взлетел слишком высоко и рухнул на землю, но она рассказывала мне её столько раз, что я уверена: будь она способна, она бы напомнила мне её снова.
Это было во время её последней болезни, и все на квартале знали, что она — последняя. Наполовину потому, что думали — ломка её убьет, наполовину — потому что были уверены: если она выкарабкается в этот раз, то больше никогда не притронется к дозе. Я была в той половине, что верила. Но мы обе ошиблись.
Она лежала на полотенцах, пропотев насквозь через подстилку и одеяла, когда в последний раз велела мне знать свое место. Она сказала, что первое, что появилось из неё при родах, были мои руки — пальцы выпрямлены, не сжаты в кулачки — потому что я родилась, уже куда-то потянувшись.
— И так ты и умрешь, — сказала она. — Высоко в башне, где тебе нечего делать.
Я наклонилась к ней и ответила. Последние слова, которые она была в состоянии воспринять: «Лучше сдохнуть в башне, чем на земляном полу в лачуге».
Я до сих пор так считаю. Жаль. Хотелось бы сказать, что она не заслужила такой смерти. Хотелось бы назвать её кончину трагедией или хотя бы неожиданностью. Но ты получаешь ту смерть, которую принимаешь. Лежать на этом земляном полу, улетая в последний раз под бесплатной дозой от Ника, в своей любимой ночной рубашке, полной дыр, которых она будто не замечала — именно так моя мать и должна была уйти.
И если бы Адраник сомкнул руки на моей шее и душил до забытья, это казалось бы мне правильным. Умереть во дворце из-за того, что подошла слишком близко к слишком могущественному человеку? Это было предначертано мне звездами не на одной Земле.
Но смерть от бегунов? Сейчас, когда я взрослая? Нет. Парады были призраком моего детства. В сценарии моей жизни время для такой смерти закончилось, когда я пережила Старшего. Это смерть ребенка, и я не позволю превратить себя в маленькую девочку в самом конце. Я убью себя сама, прежде чем выйду на этот парад.
Я составляю список вариантов, в котором слишком мало пунктов, когда слышу скрежет, поднимающийся по стене и переходящий на потолок. Это звук песчаного кота — клыкастого грызуна, чье имя не имеет смысла, за исключением того, что они действительно едят других грызунов, как кошки, если бы те остались достаточно мелкими. Но скрежет — это уловка. Охрана должна подумать, что звуки в стенах издает зверек, но я помню выводок, который залез в наш дом, когда я была девчонкой, и этот звук — «неправильный». Потолок слишком сильно скрипит для веса одного животного, а скрежет слишком точный для стаи. Я слежу за шумом до угла камеры и смотрю, как одна из потолочных плиток отодвигается.
Человек, пришедший мне на помощь, — именно тот, кого я ожидала увидеть: я сама.
Я замираю и во все глаза смотрю на неё. У Караменты половина щеки была снесена, глаза обесцвечены. Я не столько чувствовала, что это я, сколько вычисляла это логически. Но это — я, и я чувствую это нутром. Я стою здесь, в камере, но в то же время я смотрю вниз из темноты потолочного проема.
Сначала голова идет кругом. Потом сердце пускается вскачь — паника без причины. Наконец, меня рвет. В пространстве над головой она делает то же самое. В этот раз, когда я выпрямляюсь, я держу глаза закрытыми. Она — нет, и её снова выворачивает.
— Тебе нельзя смотреть на меня прямо, — говорю я. — Твой мозг думает, что это галлюцинация. Он пытается заставить тебя выплеснуть ту дрянь, которую ты, по его мнению, выпила.
— Поняла, — выдавливает она между позывами.
Когда я открываю глаза, её лицо отвернуто, и она протягивает руку — такую же татуированную, какой когда-то была моя. Я подтягиваюсь, используя решетку камеры.
— Не знаю, что будет, если мы коснемся друг друга, — говорю я, оказавшись рядом с ней. — Такого еще не случалось.
— Господи, неужели я так звучу? — произносит она голосом таким же низким и хриплым, как асфальтовая дорога. — Ты что, хлоркой горло полощешь?
— Я? Мой голос не такой ужасный, как твой. Ты звучишь как закипающий кофейник.
Мы замолкаем, осознав, что, должно быть, обе звучим именно так. Разочарование. Выросшая среди людей, чьи голоса были манящими и соблазнительными, как тихая песня птицы, я всегда надеялась, что хоть капля этого передалась и мне.
Мы возвращаем плитку на место, и я ползу по техническому пространству за ней. Она выводит меня к щели между стенами, и мы начинаем карабкаться вверх. Она не оборачивается, чтобы спросить, умею ли я лазать по шлакоблокам. Интересно, у неё те же воспоминания, что и у меня? О том, как мама выставляла меня за дверь, когда у неё были ночные клиенты, о том, как я карабкалась по стенам, чтобы спать на крыше, высоко над всем, что кусается и жалит, над землей, которая засосет тебя при первых каплях влаги.
Я снова думаю о себе с Земли-255. Она бы не смогла этого сделать, и именно потому, что не умела лазать, ей бы и не пришлось.
Мы лезем вверх, пока не выходим на пол круглой купольной комнаты. Часть стены отсутствует, и мы легко проскальзываем внутрь.
Я оглядываюсь.
— Обсерватория…
— Что?
— Обсерватория. Она принадлежала их матери.
В моем мире её чистили каждый день. Единственный портрет в доме висел в этой комнате. Его мать, в полный рост, на стене прямо перед тем, как начинался прозрачный купол. Здесь же — только хлам и паутина.
— Это просто комната, которой они не пользуются. Здесь достаточно безопасно, — говорит она.
Я смотрю на неё, но только от шеи и ниже. Узнаю её перчатки — без пальцев, из кожи рептилии. Микси дала их мне — нам — после смерти матери. Все «работницы» Дома дали мне что-то в те дни, когда я её похоронила, хотя к тому моменту она уже почти год как не имела к Дому отношения. Они навещали меня по очереди, с интервалом в пару часов — классический надзор за потенциальным самоубийцей. Но именно Эксли сделала мне подарок, спасший мне жизнь: приглашение пожить в Доме какое-то время, независимо от того, займусь я «работой» или нет. Там меня научили, как соблазнить мужчину, которого никто другой не мог удержать, как поймать хищника, прикинувшись добычей.
Я позволяю себе взглянуть на неё сквозь прищур. Всё еще дезориентирует, но сердце больше не колотится, тошноты нет, поэтому я открываю глаза полностью.
Уставившись на неё, я не могу оторваться. Это совсем не то же самое, что видеть себя в зеркале. Эта измазанная грязью девчонка — не я. Но это в точности как вернуться в прошлое, увидеть свой портрет в юности. Она выглядит…
— Ты похожа на мою мать, — говорит она. — Если не считать этих странных меток.
— Я как раз думала о том же самом насчет тебя.
— Логично.
Она усаживается на покрытый пылью стол, одна нога свисает, другая подтянута к груди, руки обхватывают колено. И я знаю — потому что она это я, — что она пытается казаться непринужденной, пока тянется к ножу на голени.
— Мы не знаем, что произойдет, если ты это сделаешь.
Её пальцы замирают.
— Я слушала, что говорят в стенах, — произносит она. — Ты думаешь, что ты — настоящая я.
— Я — другая ты. Мой мир просто научился перемещаться раньше твоего.
— Почему?
— Что «почему»?
— Почему вы додумались первыми? Нет, забудь. Это просто удача. Почему все остальные не додумались? Или додумались?
— Нет... никто больше.
— Вообще никто? Ты никогда не видела других таких путешественников…
— Траверсеров.
— Неважно. Из других миров никто не приходил?
— Нет.
— Почему?
Я открываю рот, чтобы выдать корпоративную версию — мол, может, нас и посещали, просто мы их не обнаружили, — но замираю. А что, если Адамов Бошей, которые не являются кровожадными императорами, просто слишком мало? Сколько Ников-старших позволили своим первенцам жить? Сколько Адраников убили своих отцов и заняли их место?
Я могла бы сказать ей это, но не уверена, зачем ей это знать.
— Не знаю. Никогда не спрашивала.
Она откидывается назад с легкой ухмылкой.
Я сажусь на кучу того, что когда-то было занавесками.
— Я не задаю вопросов. Я просто рада, что у меня есть должность.
— Настоящая должность? Ты гражданка?
— Почти. Резидент. Осталось четыре года.
Она тихо свистит.
— Ты сказала Нику, что тебе нужно выбраться наружу, чтобы уйти. Но как ты вернешься, если у нас тут нет таких технологий?
Она смотрит на свои руки, когда спрашивает, стараясь казаться безразличной. Я почти оскорблена. Неужели я выгляжу такой мягкотелой? Я не так уж давно уехала из Эштауна.
— Меня заберут в том же месте, где высадили, — говорю я. — В русле реки на окраине города, со стороны глубоких пустошей.
Она кивает.
— Смена караула на рассвете. Тогда и уйдем. — Она достает два термоса, отпивает из одного и протягивает другой мне. — Тебе нужно пить перед дорогой. Не знаю, какое солнце там, откуда ты, но завтра здесь будет «яркий день».
Только когда она это произносит, я вспоминаю предупреждение Делл. «Яркий день» — значит, не выходи на улицу и заноси в дом всё, что не хочешь увидеть сгоревшим или обесцвеченным. У нас таких давно не было. Или были, а я пропустила. В городе натягивают темный экран над небом, чтобы защититься. Мы называем такие дни пасмурными и забываем, что тень означает огонь с той стороны.
Я пью, пытаясь вспомнить, когда мне в последний раз приходилось сталкиваться с «белым светом».
— Спасибо.
Она отмахивается от благодарности точно так же, как это сделала бы я.
— Скоро я выйду на разведку. Нужно еще послушать. Мне нужно что-то, что можно продать, если я хочу и дальше не отсвечивать.
— Ты шпионка?
— Я слушаю.
— Неллин… Почему Адра пытался тебя убить?
Судя по её лицу, вопрос застает её врасплох, как хук справа. Но она должна была гадать об этом, по крайней мере, пока это происходило.
Когда она отвечает, это, конечно же, список.
— Потому что он хотел меня и не хотел этого.
Потому что хотел доказать, что может прожить без меня. Потому что не мог меня контролировать. Потому что… — Она пожимает плечами. — Но я принимала его паралитик по чуть-чуть, приучала себя, так что он быстро выветрился. Пила расширители крови в те дни, когда виделась с ним. Даже если бы Ник меня не нашел, я бы и близко не подошла к настоящей смерти.
Её голос дрожит от лжи, которую она, вероятно, повторяет самой себе. Лежа там, истекая кровью в ожидании появления Ник Ника, она, должно быть, чувствовала себя в точности как я на песке пустыни после приземления. Интересно, думала ли она тоже о маме, когда тьма начала сгущаться?
Странно, что Ник Ник с Земли-175 спас нас обеих.
Я предполагала, что её отношения с Адрой были похожи на мои с Ником. Но нет, я никогда не была по-настоящему готова к тому, что он меня убьет. Я, должно быть, доверяла ему — хотя бы настолько. Доверяла в том, что он причинит мне боль, не убивая, поставит синяки, не ломая ни одной из жизненно важных костей. Это всё еще доверие? Или просто смирение?
Может быть, Ник Ник был лучше Адры, поэтому я была права, доверяя ему, но скорее всего, Неллин просто умнее меня. Вот почему она жива после встречи с Адрой, а я была застигнута врасплох Адамом: мы видели одно и то же лицо, но только она знала, что ему нельзя доверять.
Я встряхиваю свою кучу занавесок и сажусь в заплесневелое кресло.
Неллин была права. Я размякла. Потому что я соврала ей о том, как уйду, и решила, что она просто ускользнет и проведет весь день в русле реки, ожидая транспорт, который никогда не придет. Но я живу легкой жизнью уже шесть лет. Дольше, если считать годы рядом с Ник Ником — а в Эше любой назвал бы их легкими.
Когда сон наваливается слишком быстро, я понимаю, что упустила из виду самую базовую истину Эштауна, которую позволила себе забыть: житель пустошей с двумя термосами несет воду и яд.
Она подходит ко мне как раз в тот момент, когда мои конечности становятся ватными.
— Мне, правда, жаль. Его человек сказал, что заплатит «зубами», лишь бы вернуть тебя.
Она называет причину, хотя я не спрашивала. Мне это нравится. Значит, она меня уважает.
Я знаю эту смерть, и она не окончательная. Это токсин из растений, растущих вдоль зеленой жижи, которая сойдет за воду в глубоких пустошах. У «работниц» всегда стоит бутылочка в тумбочке. Некоторые даже осторожно наносят его на себя — страховка от буйных клиентов. Если работница говорит «не целовать», а ты всё равно лезешь, ты можешь онеметь от рта и ниже — хороший урок. Если работница говорит, что трогать нельзя, а ты хватаешь, ты можешь обнаружить, что не чувствуешь руки день или больше.
Опознание наркотика наполняет меня ностальгией. Ощущение от него — мягкое одеяло паралитика, а не сводящая с ума паника опиатов — кажется чем-то родным. Жаль, что паралич начался со рта. Хотелось бы сказать ей, что я не злюсь. Потому что я поступила бы точно так же, если бы помнила о доме достаточно, чтобы знать, кто я такая на самом деле.
