Глава 9
22 мая 2026 г., 15:29
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Время плоское. Мы воспринимаем его линейно, но всё происходит одновременно, всегда. Прямо сейчас я целую Ник Ника. Я бросаю его. Я убиваю его — ведь наверняка я уже делала это или сделаю где-то в бесконечности. Я дома с Делл. Мы счастливы. Мы несчастны. Раньше мы были счастливы, а теперь она презирает мой низкий статус, а я презираю её презрение, и мы остаемся вместе лишь потому, что слишком многим пожертвовали, чтобы что-то менять.
Я всегда верила, как и все рациональные люди, что мои «я» отдельны друг от друга. Что они — мы — существуем независимо. Но иногда, когда жизнь слишком затихает, когда я лежу в постели в тишине, я чувствую, как всё это происходит разом. Не просто схлопывание моих ипостасей, а схлопывание самого времени, потому что прошлое и будущее — такие же иные версии меня, как и те, что живут в других мирах. Моя мать умирает прямо сейчас, и я это чувствую. Но она также выздоровела, очнулась, завязала — и это я тоже чувствую. Чувствую, что где-то я не одинока. И чувствую, что когда-то — скоро или совсем недавно — я совершу нечто великое.
Последнее я ощущаю сильнее всего. Уверенность, что я на пороге того, чтобы стать чего-то стоящей. Но, может быть, это лишь оправдание моей амбициозности, моего непослушания последнему предупреждению матери. Может, она тоже чувствовала эту плоскую вселенную, всё разом, там, в самом конце. Может, она видела, как я умру, как уже умирала и умру снова, и пыталась мне сказать.
Их я тоже чувствую, если теряю бдительность. Триста семьдесят две смерти в моей груди, висящие над головой, словно небесный сонм гильотин. Мне следовало знать, что Неллин нет среди них, потому что под ребрами не было той знакомой тесноты — ни одна новая смерть не потеснила остальные.
Прямо сейчас я пытаюсь игнорировать гул, твердящий мне, что номер триста семьдесят три уже на подходе — на этот раз по-настоящему и скоро.
— Там голос, — говорит Ник Ник. — В столе.
— Что? — я подхожу ближе. В верхнем ящике лежит старомодная трубка, шепчущая мое имя. Я достаю массивный наушник, какими «Элдридж» не пользовался уже сто лет.
— ...Кара? Кара, ответь мне.
— Да! Делл?
Наступает тишина, в которой я слышу, как она выдыхает — или что-то сдерживает в себе.
— Ты опоздала.
— Скучала по мне?
— Не паясничай. Ты пропустила сеанс связи. На твоем браслете до сих пор висит это идиотское сообщение об отсутствии. Ты хоть представляешь, какой...
— Она не мертва.
— Что?
Она задает вопрос, но в её голосе звучит ужас — значит, она всё поняла.
— Мой доп. Она жива. Меня нашли вовремя, но я провела в той капсуле почти три дня.
— Больше трех, почти четыре, — вставляет Ник Ник. — Ты пришла в себя только на вторые сутки.
Это объясняет её ярость.
— Кто это был? С тобой в аварийном люке кто-то есть?
— Конечно, нет. Это против правил.
— Тебе нужно возвращаться. Сейчас же.
— Не могу. Сейчас «яркий день». Если я выйду на поверхность, то сгорю. Буду дома после заката.
— Сразу после заката?
Я смотрю на Ник Ника. Он качает головой.
— Позже, — говорю я. — Немного позже.
— Наверху и так все на взводе. Чем скорее ты вернешься, тем лучше для тебя же.
— Я знаю, — отвечаю я. — Но пока я не могу.
— Как только сможешь, ясно? — говорит она.
— Передай Жану, что я в порядке.
Я вешаю трубку прежде, чем она успеет возразить, и кладу её обратно в стол. Ник Ник наконец отложил книги и сверлит меня взглядом.
— Что?
— Это была Делл?
— А что ты знаешь о Делл?
— Какие цветы она любит, какую одежду носит… и какую нет. Её любимые блюда.
— Не уверена, что прощаю тебе чтение моего дневника, — бросаю я, садясь на койку.
Он садится рядом.
— Ты умирала. Я хотел сначала узнать, кем ты была. Ты ведь не хочешь умереть безвестной?
— Я непознаваема. Как и все.
— Не для Бога.
— Ты всё-таки перепила этого их «святого компота», да?
Он игнорирует подколку.
— Делл... она скучала по тебе.
— Она переживает за свой актив. Она слишком зациклена на классовых различиях, чтобы по-настоящему заботиться о ком-то вроде меня.
— Откуда тебе знать?
— Потому что я её знаю.
— Но разве она тоже не непознаваема?
Это я игнорирую.
— Полдень уже прошел?
— Почти, — говорит он. — Разве я тебя бросил? Почему ты не веришь, что можешь быть ей дорога?
Помимо воли я улыбаюсь.
— Нет, Ник. Ты всегда держал так крепко, что оставались синяки.
И что это значит? Что единственный раз в жизни, когда я чувствовала свою ценность, когда со мной обращались как с сокровищем, был не в объятиях матери или моего правильного парня из Уайли-Сити, а в когтях диктатора.
***
Когда мы выходим наружу, в машине так же жарко, как и раньше, но не жарче — значит, мы на плато, перед спадом тепловой волны. Ник собирается ехать обратно к церкви, но я направляю его к руслу реки.
— Если мы заберемся так далеко, придется делать еще один перевал, — говорит он. — Но я знаю одно место.
Сначала я её не вижу. Она — лишь неприметный бугорок среди хребтов у края берега; серо-коричневый тент защищает её от солнца и лишних глаз. Но услышав шум мотора, она встает. Она думает, что этот захлебывающийся рокот — стук возможности в её дверь.
— Может понадобиться твоя помощь, если она бросится наутек.
— Кто это? — спрашивает он.
— Неллин.
Я открываю дверь и затаскиваю её внутрь. Она почти не сопротивляется — пока не понимает, что это я. Как только дверь захлопывается и она срывает тент — начинаются удары ногами.
Я перекидываю её через сиденье, и она приземляется в багажном отсеке.
— Вы действительно абсолютно одинаковые, — замечает Ник Ник.
— Ни хрена себе открытие, — отзывается Неллин этим своим богом проклятым голосом.
— А ты разве до сих пор этого не поняла? — спрашиваю я, проявляя несвойственную мне дипломатичность.
— Сначала — да. Но я убедила себя, что это бред. Это же невозможно. А в последнее время я видела её, только когда её лицо... когда она была мало на себя похожа.
Я оглядываюсь на неё, но она избегает нашего взгляда. Ей неприятно слушать о своих ранах, о своей слабости, и я её не виню. Рядом с Ник Ником она чувствует себя не в своей тарелке, будто он чужак.
— Разве вы не вращались в одних кругах?
Если она хоть немного похожа на меня — а я признаю, что это так, — она должна была сама найти императора сразу после смерти матери, когда ситуация стала отчаянной. Неужели за последние девять лет они не пересекались достаточно часто, чтобы сблизиться?
Неллин качает головой.
— Приказ Адры. Если бы я хоть раз вступила в дружеские отношения с «младшим братом» или любым другим его соперником — я бы вылетела с работы.
Я чувствую её отчаянное желание выжить, как своё собственное. Я понимаю его — и предпочла бы не понимать. Интересно, знал ли Адра, что именно Ник Ник выхаживал её после его вспышек ярости?
— Значит, вот кем он всегда меня видел? Просто очередным соперником, — говорит Ник Ник — скорее самому себе, ведь мы не можем знать наверняка. — Вы были близки годами, а он ни разу даже не упомянул тебя при мне.
— «Были близки», — она фыркает и отворачивается. — Пустые слова. Жена Адры — это фасад. Её видят все. За ней наблюдают. У неё просят одолжений, и она платит тем же. Мы никогда не могли быть «близки», если я хотела оставаться незаметной.
Интересно, она сама верит в то, что внушает себе? Что дело не в том, что она была недостаточно хороша или что Адра поверхностен, а просто в том, что её работа несовместима с публичностью. Мне жаль её. Пусть я ненавижу тот факт, что Ник Ник любил меня, но я знаю, что это была любовь, и все на Земле-22 это знали.
Она пытается сбежать в ту же секунду, в которую попыталась бы я, но я замечаю, как она напрягается за мгновение до прыжка — этого хватает, чтобы схватить её тент и бросить его к своим ногам. Она уже на полпути к задней двери, когда понимает, что произошло.
— Можешь прыгать, но сомневаюсь, что ты останешься «незаметной», когда превратишься в гигантский пылающий волдырь, — говорю я.
И она всё еще может это сделать — я уверена, мысли о самоубийстве никогда не покидали её, как не покидали и меня — но я надеюсь, что она передумает. Жутко осознавать, что кто-то настолько похожий на тебя жив, но в этом есть и утешение. Вселенная стирает меня, но она же воссоздает меня снова и снова — значит, в этом образе есть что-то ценное.
В конце концов, она отходит от двери.
Голова её опущена, когда она спрашивает:
— Что вы хотите, чтобы я сделала?
Этот вопрос задевает меня за живое, потому что звучит так, будто она задает его не в первый раз. Мне никогда не приходилось убивать человека, и я не уверена, что могу сказать то же самое о Неллин.
— Ничего. Тебе ничего не нужно делать. Ты просто должна доказать, что я — не ты. Можешь идти, как только закончим.
Она не выглядит облегченной. Она мне не верит.
Когда машину начинает трясти, я вижу место, где мы переждем, пока она остынет. Мне тепло, теплее, чем в любой «яркий день», и я хочу поблагодарить Ник Ника, хотя он и не подозревает, какой подарок мне сделал.
Мы еще в квартале от Дома, когда стрелка температуры начинает дрожать в темно-красной зоне, но мне плевать. Я облачаюсь в снаряжение и выхожу наружу с таким видом, будто я парень из Уайли в свой первый день в школе.
Я еще не дошла до входа, когда меня поражает, насколько этот Дом отличается от того, что в моем мире. Дверь — в два моих роста, непозволительная роскошь в месте, где идет постоянная борьба с внешним миром — облупилась. Она светло-пепельного цвета, будто покрыта составом из местной почвы, и, подойдя ближе, я понимаю, что так оно и есть. Дома — и даже на Земле-Ноль, я проверяла — дверь почти белая, покрытая химикатами, которые заставляют её сиять золотом на свету. Здесь не было сделано ремонтов, которые в моем мире провели еще шесть лет назад.
Интересно, Ник Ник подкидывает им денег, когда он у власти, или Адра просто высасывает из них всё до капли? Правило о налоговых льготах для Домов существовало всегда — так же, как и для церквей. Интересно, он перестал соблюдать одно из них или оба сразу? Глупый ход. Все знают, что «работницы» делают для поддержания мира больше, чем бегуны, и приносят больше цивилизации, чем святоши из Сельских районов когда-либо смогут.
Ник Ник стучит в дверь свободной рукой. В своем возбуждении я предоставила ему самому тащить Неллин. Но я снова бросаю его, как только дверь открывается и я вижу часть лица Эксли.
Я проталкиваюсь внутрь, срываю тент и очки — думаю, чем скорее я освобожусь, тем скорее меня обнимут. Но в награду за спешку получаю лишь пощечину.
Эксли не била меня с самого детства, но даже спустя столько лет я чувствую: эта рука бьет иначе. В этом ударе нет любви, нет попытки наставить на путь истинный — только ярость. Я не отвечаю. Ник Ник теперь тоже снял тент, заставив тех немногих клиентов, что вообще обращают внимание на происходящее, зашептаться. Но Неллин остается под укрытием, предпочитая, чтобы я принимала наказания, предназначенные ей.
— Грязная шпионка, — выплевывает Эксли. — Собираешься доложить своему мужику, чтобы бегуны на рассвете уволокли еще кого-то из моего персонала?
— Кого? — спрашиваю я. — Кого забрали бегуны?
— Микси. Хотя я уверена, ты и так знаешь.
Я оборачиваюсь и сдергиваю тент с Неллин. Очередной вздох удивления — на этот раз от Эксли. Я всегда гадала, что может шокировать хозяйку Дома. Теперь знаю.
Неллин не поднимает глаз, и мне требуется мгновение, чтобы понять: она смотрит на свои руки, а не на пол.
— Ты предала Микси и до сих пор носишь её перчатки? Что с тобой не так?
Я задаю этот вопрос искренне. Как она могла? Любовь, которую я получала здесь, всегда была безусловной. Я не знаю, что могло бы её разрушить.
— У меня не было выбора, — говорит она.
— Уверена, что был. Готова спорить, это был выбор между предательством и нищетой. И это всё равно выбор.
Она вскидывает на меня резкий взгляд:
— Ты бы поступила так же.
— Нет.
Но в моем голосе ровно столько сомнения, что она улыбается.
Она шевелит пальцами.
— Бьюсь об заклад, ты выбросила такие же годы назад. Или спрятала поглубже, чтобы никто не узнал, откуда ты родом.
— Объяснитесь, — говорит Эксли. Это признание в замешательстве — самое близкое к признанию слабости, что я когда-либо от них слышала. Но голова Эксли всё еще высоко поднята, так что это скорее нетерпеливое требование.
— Я не Неллин, — говорю я как раз в тот момент, когда занавес в главный зал отодвигается и в вестибюль входит Пакс.
Пакс уставился на меня, как голодный пес. Его рука уже в воздухе, прежде чем я успеваю повторить, что я не Неллин; к счастью, Эксли оказывается быстрее, возвышаясь над Паксом на каблуках высотой с мое предплечье.
— Это не девка Лорикс, — говорит Эксли и разворачивает Пакса к Неллин. — Вот она.
— Что? Как?
Эксли лишь пожимает плечами. Замешательство гасит ярость Пакса лишь на секунду, а в следующую в его глазах снова горит огонь.
— Должен был догадаться, — говорит Пакс, направляясь к Неллин. Он плюет на землю между ними. — У тебя зубы гниют, девка Нелли.
Девка Кара. Пакс называл меня так сотни раз с тех пор, как я была маленькой, и слышать эти слова сейчас — значит осознавать, что он заботился о ней так же, как заботился обо мне. Это заставляет меня ненавидеть её с новой силой.
Пакс уводит её в изолятор Дома, но она оглядывается на меня через плечо. Её глаза полны ярости и чувства несправедливости. Она до сих пор не считает, что сделала что-то не так. Наверное, думает, что в игре на выживание даже предательство — честный прием.
Смотреть на неё — всё равно, что смотреть на худшую версию самой себя, но не настолько далекую, чтобы я могла чувствовать свое превосходство. Я могла бы быть ею. И до сих пор могу.
Эксли поворачивается ко мне, затем переводит взгляд на Ника.
— Слышала, ты начал делать ходы, Второй Сын.
Ник Ник умудряется не вздрогнуть от этого прозвища.
— То, что вы слышали раньше, было слухами. Я решился лишь недавно.
— Тебе следовало появиться на моем пороге в ту же секунду, как ты решился.
Следовало бы. И мой Ник Ник так бы и поступил. Интересно, неужели время, проведенное этим Ником в Сельских районах, ослепило его, и он перестал понимать ценность Эксли и Дома? Войну нельзя начать, вести или выиграть без них.
— Это было упущение, но сейчас я здесь.
Эксли одаривает нас редкой улыбкой — верный знак того, что обида прощена.
— Так и есть. Мой кабинет в той стороне.
Эксли направляется в глубь Дома, затем смотрит на меня. Я ловлю себя на том, что жду разрешения, прежде чем идти следом — совсем как та девчонка, которой я когда-то была. Каким-то образом Эксли понимает это и кивает.
«Это не девка Лорикс».
Но я — её девка. И всегда буду ею.
В кабинете Эксли Ник Ник проходит через допрос о том, каким правителем он будет и почему «поставщики» должны явиться на его собрание. Возможно, это и не планировалось, но хорошо, что мы пришли. Новости расходятся из Дома быстрее крика, и еще до начала собрания все будут обсуждать двойника Неллин и гадать, кто она такая. Может, они всё-таки поверят Эстер, когда та заговорит.
Я, слушая в пол-уха, брожу по кабинету, касаясь тех самых полок, которых касалась ребенком, но которых не видела с подростковых лет.
Мы нечасто жили при Доме. Не знаю, было ли у Эксли правило насчет того, что мама не может оставаться здесь во время запоев, или маме было слишком стыдно показываться друзьям в таком виде, но обычно она жила в Доме, когда у неё всё было хорошо, и перебиралась в бетонные блоки, когда дела шли плохо. А когда дела шли плохо, когда она пыталась принимать клиентов сама, без защиты остальных работниц за спиной, — всё заканчивалось скверно. В мирах, где клиенты забывали свое место и убивали её — или меня, или обеих — это всегда происходило вдали отсюда. Я умирала по всей пустыне, но никогда — в Доме. Дом всегда был для меня убежищем.
Кабинет Эксли был для меня единственной константой. Даже когда мы жили на отшибе, мне разрешали проводить здесь время днем, пока мама была занята. Я представляю, что это похоже на дом бабушки и дедушки — если бы такие вообще существовали. Поколению до моей матери пришлось несладко: всех, кто достиг определенного возраста, заставляли воевать и патрулировать во время войн. Те, кто выжил в насилии, жили недолго из-за еды, воды и целых зон с воздухом, который, как мы тогда еще не знали, стал токсичным. Это та трясина, которая породила Ника-Старшего. Та смесь страха, крови и смерти, которая сделала власть военачальника привлекательной. С тех пор гражданских войн не было, но и всего остального тоже было немного.
Я наблюдаю через окно за подиумами. Я не знаю мужчину на левой сцене или небинарную персону, танцующую в центре, но женщина справа мне знакома. Раньше её звали Хелен Икс, но мы так сильно дразнили её из-за этого, что, уверена, к настоящему моменту она сменила имя. Все мы знали, что она родилась в Уайле, но не стоило выставлять это напоказ таким именем. Я никогда не понимала, как девчонка из Уайли попала в Эш. Это не могла быть просто бедность — у них есть системы социальной поддержки на такой случай — и когда бы я ни спрашивала её об этом, она казалась скорее напуганной, чем доведенной до отчаяния. Когда моя мать умерла, Хелен подарила мне бесполезную маленькую булавку — темную и сморщенную, похожую на морское существо. Только после того, как я попала в Уайли-Сити и увидела свою первую настоящую гвоздику, я узнала, что там их называют «цветком матерей». Черная гвоздика была очень кстати, и я жалею, что не сохранила её.
Пялиться на Хелен Икс вот так, не заплатив, — это воровство, поэтому я возвращаюсь к книжным полкам. На небольшом шелковом лоскуте лежит стеклянная сфера. Я беру её и осторожно держу в ладонях, так что свет, проходя сквозь неё, отражает звезды на моих руках. Я держу вселенную. Я — Ньяме.
— Неллин тоже так делала, — говорит Эксли. — Она держала её точно так же, когда была маленькой.
Я тоже так делала, конечно. Мы скроены из одного и того же полотна, но я должна верить, что никогда бы их не предала. Я должна верить, что у моих амбиций есть предел… но тут я вспоминаю Старлу. Я называла её подругой и отправила прочь с корзиной яблок и без капли угрызений совести.
Я кладу сферу на место. Мне вообще-то не давали разрешения прикасаться к ней здесь.
— Простите, — говорю я.
Эксли кладет руку, окрашенную золотом до самых запястий, поверх стеклянного шара, заключая его в клетку из черных ногтей, каждый длиной с мизинец.
— Ты сохранилась лучше, чем она.
— Я живу в Уайле.
— О? Бегуны не упоминали о «туристке».
— Я... зашла с черного хода.
Эксли приподнимает бровь — знак того, что сейчас последует очередной вопрос, но вмешивается Ник Ник.
— Нам пора. Надеюсь увидеть вас всех сегодня вечером, — говорит он.
Эксли игнорирует его и поворачивается ко мне:
— Как ты думаешь, он достоин, быть императором? Или мы наживаем себе неприятности на ровном месте?
Я смотрю на свой браслет.
— Пока не знаю. Но к вечеру буду знать. Если придете, я скажу вам правду.
Звук, который издает Эксли, нельзя назвать согласием, но это и не отказ, так что я принимаю это как добрый знак.
Когда мы выходим к фасаду Дома, у Неллин руки связаны за спиной, а на щеке горит свежая пощечина. Она смотрит на меня так, будто во всем виновата я. Она заслужила этот след в форме ладони — подозреваю, Пакса, раз уж они с Микси были так близки, — но я чувствую его на собственной коже. Перед выходом на свет мы накрываем её тентом, но я боюсь, что он соскользнет, а она не сможет поправиться, поэтому всю дорогу до машины я иду вплотную к ней.
Когда мы садимся в автомобиль, я осматриваю её на предмет новых ожогов. Есть несколько ярко-розовых пятен — в такой день это неизбежно, — но я всё равно чувствую вину. Она вовсе не кажется мне ипостасью меня самой. Она кажется сестрой, или дочерью, или матерью. Кем-то, о ком я должна была позаботиться и не смогла.
Я думала, визит в Дом наполнит меня силами, но он лишь вывернул меня наизнанку. Сердце болит, и впервые я по-настоящему чувствую утрату Земли-22, моего первого мира. Я ведь сохранила перчатки Микси и булавку Хелен Икс. Я берегла каждый подарок и каждый урок, который мне давали «работницы». Но их не было со мной, когда я перешла. Возможно, перчатки и были, но всё, что на мне было надето, стало подношением трупу Караменты. Я не найду их ни в каких памятных коробках в своей квартире на Земле-Ноль, потому что мать Караменты так и не умерла, а значит, не было никаких прощальных даров.
Приход в этот мир выбил меня из колеи. Как долго я была бы довольна тем, что просто иду вперед, не думая о прошлом? Вечно, наверное — пока передо мной была бы хоть одна цель, еще один переход, еще один тест, еще одно повышение.
— Ты выглядишь расстроенной, — тихо говорит Ник Ник в паузе перед последним отрезком нашего пути.
— Я в порядке. Устала.
Даже если бы я хотела поговорить с ним — а я хочу, очень хочу — я бы никогда не доставила Неллин удовольствия услышать, как я признаюсь, что больше не знаю, кто я такая и кем я была.
Вернувшись в церковь, я захватываю кабинет Дэниела. Заставляю себя не оглядываться, когда Мистер Чикс уводит Неллин. Из глубины здания доносятся громкие звуки — жители пустошей, не имеющие крова, прячутся от дневного зноя, как и обещал мой отчим на освящении.
Я запускаю функцию проекции на браслете и формирую список на основе миров, где в переписи Ник Ник значится императором. Я смотрю на две сотни или около того чисел. Жду нервозности, того парализующего опасения, которое возникало во время каждого тренировочного теста. Оно не приходит. Я провожу первичный анализ вдвое быстрее, чем мне бы отвели на экзамене. Перепроверяю данные — ошибок нет.
Результаты — отличная новость для революции. В Эштауне на Земле-175 уровень смертности выше, а продолжительность жизни короче, чем в 90 процентах миров, где правит Ник Ник, а там, где показатели близки, порядковые номера миров настолько велики, что в смертность могут вносить вклад экологические факторы. Я чувствую облегчение, но не удивление. Я уже решила: если бы всё было иначе, если бы Адра только лаял, но не кусал, а людям жилось бы не хуже, я бы просто ускользнула в пустыню, бросив Ник Ника на произвол судьбы. Но Адра убивает людей, которые почти везде в других местах могли бы жить.
Изучив основные показатели, я принимаюсь за мелочи. Эштаун здесь экспортирует в Уайли меньше товаров. Похоже, они производят меньше абсолютно всего, а импортируют — больше. Они работают с чудовищным дефицитом: ткани и продукты закупаются императором в Уайли оптом.
Но зачем? Он не мог надеяться перепродать это своим людям с выгодой, так как большинство не зарабатывает достаточно реальной валюты, чтобы оплатить еженедельные расходы. Почти половина клиентов Дома расплачивается бартером: услугами, выращенной едой, материалами для утепления, любым металлом.
Я зову, надеясь, что придет Эстер, но входит Ник Ник.
— Да?
— Те восемь зданий в миле отсюда? Там всё еще крытая ферма?
Ник Ник качает головой.
— Ты имеешь в виду Ангарный Ряд? Это механический цех бегунов и база Адры в Сельских районах.
— Зачем императору база в Сельских районах?
— Не знаю. Я там никогда не был. Но у него есть база и в глубоких пустошах.
— Сколько он берет за еду, которую покупает в Уайли?
— Трехдневный заработок за недельную норму — для тех, кто может себе это позволить. В противном случае он берет металлом. Он берет металл почти за всё.
— И никто не выращивает свое?
— Не в открытую. Он запретил частное фермерство два года назад. Говорит, это опасно. Но некоторые из беднейших семей так и не остановились. Они выращивают овощи прямо на поверхности, и они здоровы не меньше остальных.
Я возвращаюсь к экрану.
— Он должен был закупать синтетическую почву в Уайли-Сити. А не готовую продукцию.
Но император хочет, чтобы его народ зависел от него в вопросах пропитания. Зачем? Чтобы он мог выгребать их обрывки железа?
Ник Ник оставляет меня в покое. Я возвращаю главный список миров. Я что-то упускаю, но не вижу что. Я прокручиваю экран за экраном, едва скользя взглядом по историям правителей, терзаясь загадкой накопленного Адрой металла.
— Скучала по мне, котенок? — говорит Неллин, покусывая загрубевшую кожу на губе. Её руки прикованы цепями к койке. Даже отсюда я вижу, как ремни впиваются в запястья. Я представляю лицо Микси, пытаюсь ненавидеть эту версию себя, но не могу. Мне просто грустно, будто я в чем-то подвела её.
Я делаю шаг вперед.
— Думаю, это какая-то ошибка мозга, — говорю я. — То, что я не могу заставить себя ненавидеть тебя, даже притом, что ты — «кровяная крыса».
Она шипит на оскорбление, но не пытается его отрицать. Она сдавала людей бегунам. Нет ничего хуже, чем быть таким человеком в Эштауне.
— Взаимности не жди, если ты об этом, — бросает она. — Что тебе нужно?
— Помощь. — Она фыркает, но я продолжаю. — Я что-то упускаю. Я этого не вижу, но ты знаешь этот мир лучше меня. И ты знаешь об Адре всё.
При этом комплименте она выпрямляется чуть горделивее, но сохраняет на лице безразличие.
— И с чего бы мне тебе помогать?
— Потому что ты захочешь быть в милости у Ник Ника, когда он окажется на вершине.
Она пожала плечами.
— Идея быть в кармане у императора потеряла свою привлекательность, когда нынешний попытался меня прикончить.
Я иду на риск. Сажусь рядом с ней.
— Ты знаешь, почему у меня его имя на спине?
— Ты сказала Адре...
— Это была ложь. Никто не делает татуировку с именем императора за то, что он хорошо справляется со своей работой. Часть его работы — позволять жителям Эштауна ненавидеть и винить его в наших бедах. Нет, я сделала её, потому что поступила в точности так же, как ты. Я не справилась с работой секс-провайдера, поэтому пролезла в содержанки императора. Я думала, что быть с ним — худшее, что могло со мной случиться… но теперь я встретила Адру.
— Он не избил тебя за татуировку? За то, что ты выставила это на всеобщее обозрение? — Удивление в её вопросе заставляет её звучать по-детски, а надежда в нем — заставляет меня чувствовать себя старой.
— Нет. Ник Ник в моем мире тоже был склонен к насилию. Он был скор на пощечины. Мог швырнуть чем-нибудь, когда злился, или душить меня, когда я говорила не то. Но он был скорее похож на ребенка, чем на тирана.
Она презрительно кривится:
— Ты любила его, — говорит она так, будто мне нельзя доверять.
— Нет, — отвечаю я, и на этот раз я уверена, что это правда. — Этот Ник Ник кажется лучше моего во всех отношениях. Но я его почти не знаю, так что это может быть ложью. Я говорю тебе: даже если он не лучше того человека, которого знаю я, в его кармане всё равно сидеть лучше, чем в кармане Адры.
Она смотрит на бетонный пол. Лампы над головой создают тусклый блик между её ступнями. Она не торопится, но в конце концов поднимает взгляд.
— Что, по-твоему, ты упускаешь?
— Я не понимаю, как Адра ведет дела. В большинстве миров в Ангарном Ряду находится крытая ферма, так что им не приходится покупать продукты в Уайли-Сити. Некоторые другие здания используются для текстиля или гончарного дела, товары оттуда перепродаются. А этот Эштаун будто сам ничего не производит.
— Ты права. Ты действительно кое-что упускаешь. Адра — параноик. Он годами клянется, что люди в черных костюмах пытаются его убить, но никто другой их никогда не видел.
— Он сидит на чем-то? — спрашиваю я, хотя он был бы первым известным мне императором с такой привычкой.
— Очевидно. Хотя то, что он принимает, настолько чистое, что у него никогда не бывает побочных эффектов. Это точно не то дерьмо, которое он раздает массам.
— Какое отношение это имеет к Ангарному Ряду?
— Прямое. Его паранойя стала его вдохновением. Ангарный Ряд — это склад оружия. Адра заново изобрел огнестрел.
Сначала я не могу осознать её слова. Огнестрельного оружия не существовало на моей памяти. Но я помню, как в детстве люди говорили: если бы бегунам пришлось использовать пушки вместо машин, они бы натворили куда больше бед, чем убийство одного-двух человек за раз.
В Эштауне никогда не было производства оружия, именно Ник-Старший уничтожил всё доступное вооружение, привезенное из-за пустыни и из-за океана. Он издал закон, согласно которому металл можно использовать только в бытовых или промышленных целях — отчасти это была попытка военачальника унять страхи своего нового народа, отчасти — способ разоружить любых потенциальных узурпаторов. Бегунам пришлось превращать в оружие свои машины, а ножи должны были подходить для кухонных работ или выделки кож, даже если вы предназначали их только для убийства. Даже император научился бы убивать перстнями с ядом и зубами, лишившись легкого доступа к явному оружию. Это искусство он передал обоим своим сыновьям.
Станнеры Уайли-Сити — это то, что некоторые сейчас принимают за пистолеты, но в городе пушек нет еще дольше, чем у нас, так что это не совсем то. Они пластиковые и стреляют импульсом, который временно парализует, но не убивает. Указ Ника-Старшего не прекратил убийства, но теперь людям приходится входить в контакт со своими жертвами, приходится чувствовать их смерть.
После откровения Неллин я пытаюсь представить, каким было бы мое детство, будь люди Ника-Старшего вооружены. Что бы я чувствовала, будь смерти тише и быстрее, но чаще. Интересно, чувствуешь ли ты это меньше, когда в руках пистолет? Если так много людей убивают с таким ничтожным усилием, проще ли притворяться, что это не жизни? Что всё в порядке? Я представляю, что это совсем не то же самое, что видеть распластанные тела, похожие на кровавых призраков на песке, или слышать крики на улицах во время парада. Нет, лишение жизни должно занимать больше времени, чем удар сердца. Убийство должно быть невозможно игнорировать. Всегда.
