Глава 10
23 мая 2026 г., 18:34
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В церкви далеко не так тесно, как было на освящении, но в воздухе разлито столько нервного напряжения, что разницы почти не чувствуется. Эстер пригласила представителей от каждой группы, а не все общины целиком, так что передо мной стоит горстка самых могущественных людей Пустошей. Большинство я не узнаю, но некоторые из них удерживают власть в каждом из миров, где я бывала.
Выше всех, разумеется, возвышается Эксли; их роскошная борода, появившаяся так внезапно, лишь подтверждает теорию о том, что растительность на их теле такая же синтетическая, как и грудь. Рядом — Татик. Когда-то, в старые времена, она была бегуньей у Старшего, а теперь она — хозяйка Глубоких Пустошей. Она присматривает за теми, до кого никому нет дела, и приносит отчеты императору, когда им есть что попросить или что предложить. По крайней мере, так она делала на Земле-22. Не знаю, пользуется ли Адра её услугами здесь, где его паранойи хватило на постройку базы даже в бескрайних землях за рекой. В эпоху правления Ник Ника Татик всё еще величают «господином», хоть она и оставила пост, и по рангу она выше всех, кроме него самого. Эта версия Татик выглядит тоньше, чем ей следовало бы, но голову она держит всё так же высоко.
Присутствие Виета стало сюрпризом, хотя, наверное, не должно было. Как хранитель смерти, он обязан соблюдать нейтралитет во всех политических вопросах — его призвание выше такой мелочности, как политика. Но раз уж он распоряжается жизнью и смертью, полагаю, это касается и его.
Компанию сильных мира сего, которых я узнаю, дополняют Дэниел, Эстер и Ник Ник. Несколько незнакомцев — бегуны, и по их меткам я вижу, что они птицы высокого полета. Эстер — женщина святая, но она не доверчива и не наивна, так что они, должно быть, как-то доказали ей свою верность. Или, может, они преданы Мистеру Чиксу. Он замечает меня и направляется в мою сторону.
— Ты опоздала, — говорит он.
— Немного. — Ник Ник хотел, чтобы я была здесь пораньше, но я слишком долго пыталась опровергнуть собственные страхи… только чтобы в итоге их подтвердить. — О чем они спорят?
Мистер Чикс пожимает плечами.
— О тебе, надо полагать. Или об Адре. Вы оба — те еще занозы в заднице.
Ник Ник обращается к собравшимся, стоя прямо и спокойно. Вернувшись, он переоделся. На нем черная туника с высоким воротником и золотой вышивкой. Эта крупица роскоши на скромном одеянии роднит его с тем Ник Ником, которого я знала. Он держится достойно, и я некоторое время наблюдаю за тем, как он слушает и отвечает на чаяния людей, которые ему еще не принадлежат. Я жду вспышки гнева, того возмущения, которое он всегда выказывал, когда люди смели ставить его слова под сомнение, но этот Ник Ник отличается от моего. Он еще только собирается вкусить власть, которая порождает подобное высокомерие.
Если, конечно, я не разрушу его шансы. Если не расскажу всю правду.
— Я бы хотел, чтобы вы доверяли мне… — произносит он в ответ на реплику, которую я не расслышала. — Но я этого не требую. Я требую лишь здравого смысла — чтобы вы поняли: так продолжаться не может.
— Если бы ты пережил последние гражданские войны, ты бы знал, что всегда может стать хуже, — отрезает Татик, которая была правой рукой Старшего еще в те времена, когда тот был всего лишь сыном полевого командира.
И она не ошибается.
Наконец Эстер замечает меня, и мое время в качестве зрителя подходит к концу.
— Вот она, вот она здесь.
Остальные поворачиваются ко мне, и их лица говорят сами за себя. Те, кто видит во мне незнакомку, просто мне не доверяют. Те, кто принимает меня за Неллин и знает её, — ненавидят. Судя по поджатым губам и плотно скрещенным на груди рукам, Татик принадлежит ко вторым. А Виет лишь щурится, пытаясь представить меня младенцем, чтобы вспомнить мое имя.
Когда я подхожу ближе, Татик плюет мне под ноги.
— Если бы ты сказал, что это — твой источник, я бы не стала тратить бензин, чтобы сюда тащиться.
Она собирается уйти, но тут Эксли с резким щелчком раскрывает массивный черный веер, и этот звук заставляет её замереть на месте.
— Погоди, генерал. У Второго Сына припасен козырь в рукаве.
Этого промедления хватает Мистеру Чиксу, чтобы вернуться с Неллин. Он выталкивает её вперед и ставит рядом со мной. Руки её связаны. Вряд ли они видят в ней угрозу в данный момент — значит, путы нужны лишь для того, чтобы унизить её. Не срабатывает. Она держит подбородок высоко и улыбается. Улыбка у неё жестокая, и я рада, что сама улыбаюсь редко, если со стороны это выглядит именно так. Мы обмениваемся взглядами; она едва заметно кивает, и я понимаю: если я не упомяну о преимуществе Адры, она тоже промолчит.
— Мы все слышали о гостях, — говорит Эстер. — Татик, в твоих владениях их видели чаще всего. Вот кто она. Она — Неллин из другого мира.
— Или у этой суки есть близняшка, — вставляет Татик.
— Нет, — это, наконец, подает голос Виет. — Лорикс родила только одну.
Ему ли не знать. С тех пор как умерла его мать, в Эше не родился ни один ребенок, которого бы не приняли его руки.
— Тогда это совпадение! Вы же не ждете, что я поверю… — Она запинается, переводя взгляд с Неллин на меня. В конце концов, она качает головой. — Вы не можете ждать, что я в это поверю.
Татик — это стержень. Если я заставлю её поверить мне, бегуны пойдут следом. Это не может быть так уж трудно. Она была так тесно связана с Ник Ником — у меня должно быть достаточно её секретов для рычага давления.
— Он всё еще зовет тебя Джаддой, когда никто не слышит?
Она смотрит на Ник Ника, наполовину забавленная, наполовину раздраженная.
— Он зовет меня Джаддой так, что все слышат, дурной мальчишка. Всегда звал.
Дерьмо. Мой Ник Ник прятал свою привязанность как постыдную болезнь. Все секреты императора, которыми я владела на Земле-22, — обесцененная валюта там, где Ник Ник не играет в тени. Остается только одно… Я замираю на секунду, надеясь, что не выгляжу слишком дерганой, пока провожу расчеты. Ник-Старший умер, когда Ник Нику здесь было семь. Императрица умерла незадолго до этого. Хватило ли времени?
— Твой ребенок… это была девочка, он заставил тебя… — я осекаюсь, не решаясь сказать «убить её», учитывая то, что я теперь знаю об Адре, — …отправить её в город.
Наступает тишина. Весь зал замер, глядя на нас. Сначала лицо Татик остается бесстрастным. Затем оно смягчается.
— Нет, — говорит она. — Моя дочь родилась мертвой.
Я ошиблась. Ник-Старший не прожил здесь достаточно долго, чтобы стать отцом ребенка, о существовании которого в моем Эштауне подозревал только Ник Ник. Я слышу разочарованный вздох Эстер за спиной, но прежде чем я успеваю окончательно пасть духом, Татик продолжает:
— Но если бы он прожил дольше, я бы родила еще одного, — говорит она. — И план всегда состоял в том, чтобы отправить её в город.
— Её? Откуда ты знала, что будет девочка?
— В моей семье рождаются только девочки. — Теперь она улыбается. — Там, откуда ты пришла… наша дочь выжила? У неё получилось? Вписаться в город?
Я знаю, чего я ей не скажу. Я не скажу ей, что теория о рождении ребенка подтверждалась лишь депрессией Татик и её уходом в себя. Я не скажу ей, что её дитя и любые доказательства его существования исчезли так бесследно, что мы говорили об этом как об очередном трупе, плавающем в болоте. К тому моменту она была уже так стара, что даже та девочка была чудом. Все знали, что другой у неё не будет.
Я отвечаю:
— Она так и не вернулась в Эштаун.
Потому что, насколько мне известно, это правда, и это единственное, что хочет услышать любой родитель в Эше. Я думала, что защищаю её, но её лицо становится таким жестким, что я понимаю: каким-то образом я выдала ей всю правду.
— Не скажу, что я тебе верю, но я слушаю, — произносит Татик.
Эстер вступает в разговор, полная воодушевления, пользуясь моментом.
— Гости не просто приходят сюда. Она побывала во многих мирах и многому там научилась.
— Значит, всегда шпионка? — спрашивает Эксли, выгнув идеально выщипанную бровь.
— Не всегда, — отвечаю я, потому что Эстер уже начинает краснеть от постоянных прерываний, а я, пожалуй, единственная здесь знаю, что нрав у неё как вспышка на солнце. — В некоторых мирах я «поставщица». В некоторых — фермерша в Сельских районах. В большинстве миров, о которых я знаю, я мертва.
Я как-то не задумывалась о том, что это одно и то же — мои перемещения и шпионаж Неллин. Мне неприятно думать, что причина, по которой мы обе зашли так далеко, в том, что ни одну из нас не коробит воровство фактов из чужих жизней ради спасения собственной. Я активирую проектор на браслете.
— Это показатели смертности в мирах, где правит Ник Ник. — Я показываю им график со средними данными по мирам, которые я проанализировала. Накладываю поверх другой. — А это — здесь. Вы умираете раньше и чаще, чем могли бы. Качество вашей жизни хуже. На Земле-Ноль вы сами выращиваете еду. Вы продаете излишки в Уайли. Здесь же вы только тратите.
Я продолжаю, выделяя другие базовые критерии, которые могут быть им важны. Не знаю, верят ли они в то, что я та, за кого себя выдаю, и следят ли вообще за цифрами, проецируемыми светом на стену, но они молчат. Наконец я перехожу к более личному разделу.
— Это лишь малая часть людей, которые живы прямо сейчас в девяноста процентах миров, где правит Ник Ник, но которых нет здесь.
Я нажимаю кнопку на браслете, и стена превращается в море лиц. Портрет Микси чуть крупнее остальных, ближе к центру. Это дешевая, манипулятивная пропаганда, но это правда.
Эстер дает им время «промариноваться». Она выглядит всё так же безмятежно и неземно, но я узнаю её беспощадность.
— Вы же должны видеть…
— Но есть риск, — перебиваю я, выключая стену мертвецов. Появляется новый график: ровная линия с резким скачком, переходящая в итоге в более низкую, стабильную точку.
Ник Ник изучает график, прищурившись, но Эстер хватает меня за руку.
— Что это? Что ты делаешь?
Отвечая, я смотрю на Ника.
— Это средний показатель потерь в мирах, где ты отбираешь власть у брата. Это цена. Татик права. Всегда становится хуже, прежде чем станет лучше.
— Каким образом? — спрашивает он. — У него нет столько преданных бегунов, чтобы нанести подобный урон.
— Нет. У него есть пушки.
Эта новость бьет по остальным, как вода по осам.
— Он бы не посмел, — говорит Татик. — Это был указ его отца.
— Он посмел и уже сделал, — вставляет Неллин, с ленивым интересом наблюдая за их страхом.
Виет качает головой.
— Я чту жизнь. Это всё, что я делаю. Я не могу быть причастен к тому, что повлечет за собой такие потери.
— Смена власти меняет всё к лучшему, в этом нет сомнений, — говорю я. — То, как он управляет делами сейчас, — неправильно.
Они не слушают. Эксли обмахивается черным веером, наблюдая, как Ник Ник пытается спасти собрание. Подозреваю, они знали о пушках или, по крайней мере, догадывались. В пустошах ничего не происходит без ведома Дома. Наконец Эксли издает негромкое «кхм-кхм», прочищая горло. Звук негромкий, но он заставляет остальных умолкнуть.
Эксли обращается к Ник Нику и Эстер:
— Вы можете придумать способ смягчить этот урон? Передачу власти без военных потерь?
Эстер выглядит растерянной, затем опускает голову. Конечно, она не может, потому что она — верующая. Верующие никогда не рассматривают вариант с заказным убийством, а это именно тот ответ, который ищет Эксли.
Ник Ник смотрит на свою руку, будто тот давний осколок металла снова там, будто ему задают тот же вопрос, что и в тот день. В конце концов он качает головой.
— Нет, — говорит он. — Не могу.
Я закрываю глаза. Ник Ник знает правильный ответ, но не может на это пойти. И именно поэтому они все умрут — кроваво и окончательно. Адра научился прокладывать путь к власти через трупы еще болезненным подростком. Жестокость — это наука, которую он усвоил рано и в совершенстве, как и всё остальное. До меня внезапно доходит, что Адра умнее своего брата. Холоднее, хуже, но умнее. А значит, он не мог не предвидеть этот переворот.
Эксли закончили, и споры возобновляются. Шум стоит невообразимый, но сквозь этот гвалт я всё равно слышу *это*. Слышу всем своим позвоночником — так богомол слышит визг летучей мыши, так любая добыча всегда слышит своего хищника: рев дюжины моторов, где-то вдалеке, но всё ближе.
Это кавалькада бегунов, и бежать уже поздно.
— ДВЕРИ! Отойдите от дверей!
Ник Ник выкрикивает предупреждение, пока я еще стою в онемении. Но он-то живет с этим «парадом» каждый день, а я не слышала их больше десяти лет.
— Мы не бегаем в Сельских районах, — подает голос один из бегунов, но ему никто не отвечает.
— Ты всё еще укрываешь здесь моих людей? — спрашивает Татик.
Дэниел кивает.
— Они пережидали «яркий день».
Этого ей достаточно. Не дожидаясь, появится ли выход, она исчезает в глубине церкви. Она выведет жителей Пустошей или умрет, пытаясь это сделать.
Двигатель взревывает на месте, затем визжит, и мгновение спустя двойные двери разлетаются в щепки. В церковь влетает машина с четырьмя колесами высотой мне до бедра. Водитель не сбавляет газ, пока не оказывается на середине зала. Я запрыгиваю на сцену, но он целится не в меня. Машину заносит боком, и Дэниел исчезает под её массивными колесами.
Эстер вскрикивает и бросается к нему, но Мистер Чикс уже оттаскивает её назад, подальше от развороченного входа. Должно быть, он знает черный ход или подкупного бегуна. Мне стоит пойти за ними, но я не могу пошевелиться. Это первая смерть от рук бегунов, которую я вижу со времен похорон Ника-Старшего, но запах бензина и крови мгновенно возвращает меня в прошлое. Хочется рухнуть на колени. Хочется кричать.
Еще три бегуна влетают в церковь, эти — на двухколесных байках, чья скорость позволяет им не уступать в количестве жертв более крупным моделям, несмотря на вдвое меньший размер. Я вижу широкие, глубокие протекторы их шин, похожие на зубы какого-то чудовища из Глубоких Пустошей, и кожей чувствую эти следы на своем позвоночнике. Сколько раз? Сколько раз я умирала, стоя спиной к бегуну? Одним разом меньше, решаю я. Не в этот раз.
Мужчины спешиваются и начинают обливать стены бензином. У каждого на байке закреплена вторая канистра, и я знаю, что там кислота. Они оставят её за собой, чтобы любой, кто попытается выбежать через парадную дверь, лишился ног прежде, чем успеет добраться до выхода. Они, должно быть, уже и у черного входа и ждут, что ищущие спасения потянутся именно туда.
Эксли не шелохнулись. Они просто сидят на краю сцены, будто собираются запеть, небрежно обмахиваясь большим перьевым веером с видом скучающего божества. Когда я прохожу мимо, они вскидывают бровь, а затем провожают меня взглядом.
Наконец Эксли встает.
— Кому тут не помешало бы маленькое одолжение от Дома?
Тут же подкатывает один из мотоциклов, и Эксли усаживаются сзади, на прощание, помахав ручкой, пока бегун увозит их в безопасное место. Я и не думала, что в этом мире у них такой авторитет, учитывая, как Адра пытается задушить «работниц», но, видимо, даже с облупленной дверью в пустыне нет ничего ценнее безопасного, теплого места, где кто-то коснется тебя именно так, как ты того хочешь.
Я не ищу ничего безопасного или теплого. Я ищу Адру. Я хочу, чтобы ему пришлось убить меня собственными руками.
Я иду вперед, пока не оказываюсь лицом к лицу с шеренгой бегунов, удерживающих нас внутри. Они блокируют дверь, ожидая сигнала. Мы
начали собрание, когда солнце уже наполовину зашло, но ночь никогда не наступает медленнее, чем в «яркий день», и за проломом дверей небо всё еще ярко-синее от горящих химикатов.
Снаружи доносится свист горячего ветра, ерошащий мне волосы. Это как пощечина; вселенная вопрошает, какого черта я иду навстречу своим убийцам. Это Ньяме склоняет голову набок, пытаясь понять, почему я выбираю именно такой уход из жизни. Я жду, что любой из них рванется вперед и превратит мою жизнь в свое победное очко, но они этого не делают. Значит, кто-то властный наблюдает.
— Ты там, Адра? Прячешься от меня?
Я слышу шелест его длинного плаща прежде, чем вижу его самого, но в конце концов Адра входит в квадрат горизонта, который я вижу через плечи бегунов.
Он цокает языком.
— Неллин, Неллин, Неллин.
— Мимо. Твоя девка там, сзади.
Он не верит. В его глазах пляшет веселье, забава от моей маленькой игры — до тех пор, пока он не смотрит мне за спину. Не знаю, как она освободилась от наручников — подозреваю, она могла сделать это в любой момент, — но я чувствую её присутствие затылком еще до того, как его глаза округляются. Я оглядываюсь; она посылает ему издевательский воздушный поцелуй, делая шаг вперед. Я снова перевожу взгляд на Адру, надеясь, что Неллин поступит умно, как истинный выживший, и воспользуется моим отвлечением, чтобы сбежать.
Адра смотрит на меня — на этот раз с опаской. Наконец-то.
Он одет в полное облачение императора Пустошей: перстни на каждом пальце, которые сияют лишь вполовину так же ярко, как режут; огромные черные сапоги с серебряными мысками; штаны из черной шкуры и плащ с широкими рукавами, расшитый золотом и чернью, волочащийся за ним на пару футов. Я видела Ник Ника в этом плаще, но только на церемониях. Он всегда говорил, что в нем он выглядит не готовым к бою. Но у Адры между ним и мной шесть бегунов, так что вряд ли он рассчитывает, что ему придется махать кулаками.
— Кто ты такая? — спрашивает он, делая шаг вперед под звон металла.
В дополнение к рядам украшений, обозначающих его право на престол, он вплел в концы своих кос серебро — еще одна традиция, которую ненавидел Ник Ник. Я как-то хотела, чтобы он украсил свои косы. До сих пор слышу его ответ: «Телеграфировать мое местоположение? Ходить и звенеть, как гребаная музыка ветра?»
— Твой брат сказал тебе, кто я. Я — гостья.
— Сказки это всё. Люди не могут просто приходить…
— Из других миров? — подхватываю я. — Не строй из себя удивленного, Адра. Я тебя знаю. Ты разгадал тайны мультивселенной еще подростком.
— Когда я был подростком, я правил Эштауном, — бросает он; в голосе в основном гордость, но есть и капля сожаления.
Кто-то подходит ко мне сзади. Еще один человек, встречающий смерть лицом к лицу, пока умники ищут шанс спрятаться или найти тайный выход. Они знают, что тратят время зря. Знают, что бегун никогда не входит в здание, пока остальные его не окружили. Но они хотят выбраться до того, как здание сровняют с землей, и я не могу их за это винить. Бегуны иногда промахиваются, огонь — никогда.
— Там Татик. Ты не можешь этого сделать, — говорит Ник Ник. — Она — старейшина.
— У предателя нет возраста.
Ник Ник вздрагивает. Убийство Татик технически не то же самое, что убийство собственной матери, но, по сути, ничем не отличается.
— Она ни в чем не участвовала. Это целиком и полностью моя затея.
Взгляд Адры, устремленный на брата, полон яда.
— О? Мой пропавший бегун тут ни при чем? Моя пропавшая жена? Сельские жители, чьим домом ты пользуешься? — Он качает головой. — Не волнуйся. Ты заплатишь, но и они тоже.
Ник Ник сглатывает.
— Ты оставишь нас здесь? Умирать в огне?
Адра склоняет голову.
— О, тебе бы этого хотелось. Оставить вас здесь, чтобы вы исчезли в одном из своих тайных ходов? Или чтобы вы сгорели, а твои последователи потом врали об этом, превратили тебя в миф и использовали против меня? Нет, я убью тебя сам.
Он кивает бегуну слева от себя, и тот бьет Ник Ника под дых. От удара исходит звук, одновременно влажный и глухой; Ник Ник сгибается пополам, и тут же тот же бегун бьет его коленом в лицо. Это должно бы меня порадовать — видеть, как человека, возвышавшегося надо мной, повергли во прах; видеть, как его рот окрашивается красным — за каждый раз, когда он заставлял меня захлебываться собственной кровью. Но нет. Мне не становится легче, и я не знаю почему — то ли оттого, что я знаю: это не мой Ник Ник, то ли потому, что подобная месть никогда по-настоящему не исцеляет.
— А я думал, ты сказал, что сделаешь это сам, — выплевывает Ник Ник, сплевывая кровь. — У тебя что, глаза на мокром месте из-за меня, брат?
У нас у всех глаза на мокром месте. Мы всё еще в дверях здания, и смесь бензина и дыма становится невыносимой. Но замечание возымело нужный Ник Нику эффект, и Адра, прикрывавший нос и рот рукавом своего одеяния, кивает в сторону выхода.
— Пошли, — говорит он.
Пока мы идем, Ник Ник тянется и касается моего ожерелья. Я понимаю намек. «Снаружи» означает побег, и он, должно быть, вспомнил об этом до того, как спровоцировал Адру. Он велит мне телепортироваться. Мне стоило самой об этом подумать. Я оглядываюсь через плечо. Эстер и Мистер Чикс, надеюсь, знали другой путь наружу. Неллин я не вижу, но чувствую на себе взгляд — значит, она неподалеку. Единственный человек, которого я действительно оставляю умирать, — это Ник Ник, но ведь и он поступал со мной так же.
Я касаюсь воротника, чтобы он нагрелся.
За порогом горящей церкви нас встречает бескрайняя пустая пустыня. Где-то там, в темноте за пределами видимости, река, и Эштаун, и бетонные трущобы, которые меня взрастили. Всё, что мне нужно, — это уйти, и я не потеряю здесь ни частички себя. Но если я брошу всех в этом дерьме, останусь ли я собой? Или я превращусь в Неллин? Она-то могла внушить себе, что не сделала ничего плохого, просто передала информацию, просто выжила. Буду ли я сидеть в своей квартире и твердить себе, что просто вернулась домой? Что я просто выжила, а ничего важнее этого нет?
Адра хватает Ник Ника за волосы, впиваясь ему в горло и разрывая рану куда грубее и неряшливее, чем те тонкие разрезы, которые Ник Ник и его отец использовали для убийства. Он заносит руку, усаженную ядовитыми кольцами, доставшимися ему в наследство, когда я протягиваю руку и кладу ладонь ему на запястье.
— Хочешь увидеть это?
Адра замирает.
— Увидеть что?
— Ты сам знаешь что. Тьму между звездами. Когда ты был мальчишкой, ты гадал, каково это — войти в неё. Я могу тебе показать. Это не займет много времени.
Его рот дергается, обнажая черный резец, ставший коричневым от свежего налета крови.
— Дай угадаю: всё, что мне нужно сделать, это пощадить его?
— Нет. Тебе нужно сделать из него пример. Ты слишком не уверен в себе, чтобы оставить его в живых. Но пусть это подождет до твоего возвращения. Он кое-что значит для меня на другой Земле, и я не хочу смотреть, как он умирает.
— Ты думаешь, мне есть дело до твоих других миров?
— Есть. Я знаю, что есть. Знаю, что ты расставлял камни вместо планет и звезд, смотрел в ночное небо и знал, что вся эта тьма не может быть просто пустотой. Если хочешь увидеть, что там таится, это твой последний шанс. Я могу ускользнуть с тобой или без тебя, а мои сородичи не появятся здесь еще долго.
Я рассчитываю на то, что хоть малая часть рассказов Адама Боша о его детстве — правда. Только сейчас я понимаю, что его истории о том, как он сидел в окружении камней, которые называл планетами, не были историями мальчика, воображающего себя астронавтом. Это был мальчик, воображающий себя богом.
Адра облизывает губы. Он — неприступный император в расшитой куртке, похожей на горностаевую мантию, и с золочеными косами вместо короны. Но то, что мелькает в его глазах, когда он смотрит на меня, — это детский восторг. Мальчишеское любопытство, пережившее все его зверства, потому что оно существовало еще до того, как он убил отца, до того, как услышал влажные крики своих людей под вращающимися шинами.
— Покажи.
— ДЕЛЛ?
Я не считала, сколько часов прошло с нашего последнего разговора, но когда она отвечает, я ожидаю услышать кого-то из ночной смены.
— Надеюсь, ты звонишь, чтобы я тебя вытянула.
— Да. Мой воротник сломан, застежка не держит. Мне нужна принудительная эвакуация по близости.
— Насколько широкий радиус?
Я смотрю на Адру.
— Радиус в четыре фута?
— Слишком много остаточных помех.
— Я же говорила, сегодня «яркий день».
— Максимум — три фута.
— Пойдет.
— Две минуты.
Она замолкает, и я представляю, как она подается вперед, настраивая мою частоту. Я еще так «свежезашитая», и я пробыла здесь так долго — путь назад будет не из легких. Впрочем, не таким тяжелым, каким он будет для Адры.
Я подхожу к Ник Нику. Он прижимает руку к ране на горле; он скорее потрясен, чем напуган. Должно быть, он не думал, что до этого дойдет — между ним и старшим братом. Должно быть, он всё еще любит его. Я достаю из жилета герметизирующие пластыри и протягиваю ему.
Адра разговаривает с одним из своих людей, поэтому я наклоняюсь и шепчу:
— Когда возьмешь власть, обещай мне, что переплавишь их. Не поддавайся искушению оставить их себе.
Он кивает, хотя, должно быть, всё еще не рассчитывает выжить.
— Пусть жизнь твоя будет долгой и легкой.
Обычное здесь благословение, но я никогда раньше не вдумывалась в него. Почему мы, столь несчастные, так зациклены на долголетии? В чем смысл? Легкая жизнь — это не благословение. «Легко» не значит «счастливо». «Живой» — это вообще ничего не значит. Иногда путь к легкой жизни делает тебя ничтожеством. Единственный человек, от которого я слышала слова о ценности счастья, — это покойная императрица. Она назвала своего второго сына «счастливым», надеясь, что так и будет. Она знала цену легкой жизни и бесполезность долгой. У неё было и то, и другое. Своему ребенку она не желала ни того, ни другого — только чтобы он когда-нибудь был счастлив. Был ли он? Был ли счастлив хоть кто-то?
Я подхожу вплотную к Ник Нику и глубоко вдыхаю. Его запах — запах кожи на стыке плеча и шеи — мгновенно узнаваем. Мне хочется вдыхать его вечно. И я больше никогда не хочу его чувствовать. Я вдыхаю полной грудью, потому что это в последний раз.
Когда я отстраняюсь, он смотрит мне в губы. В его взгляде читается разочарование от того, что я увеличиваю дистанцию между нами.
— Прощай, Ерджаник. — Эти слова унимают старую боль в груди; будто я всегда собиралась это сделать — посмотреть ему в глаза и сказать, что ухожу.
— Прощай… — Он запинается; брови его хмурятся, затем расслабляются. — Карали.
Я так давно не слышала, чтобы он называл меня по имени, что это меня немного «разжимает», и я больше не злюсь за то, что он прочитал мой дневник. Тот Ник Ник, которого я знала раньше, имел надо мной власть.
Возможно, я не замечала этого до прихода сюда, но и мой страх, и мои амбиции уходят корнями в то время, что я провела с ним. Я ушла, но никогда по-настоящему не переставала нести его за спиной. Знакомство с этим Ник Ником освободило меня. Я всегда думала, что мне придется убить его, чтобы почувствовать свободу, но услышать, как он по-доброму произносит мое имя, стало тем самым бальзамом, которым, как я думала, станет только вид его крови. Может быть, нужно было именно это: увидеть его другим человеком — цельным, несломленным, тем, кто никогда бы меня не обидел. Мой Ник Ник не был сверхъестественным монстром или неотвратимым богом. Он был просто ущербным человеком, который мог и должен был быть лучше. Просто жалким мальчишкой, который однажды ранил брата и так заблудился, что не смог найти дорогу назад. Видеть эту версию — всё равно, что видеть сбывшееся желание, которое я даже не смела загадать для него. Я бы никогда не смогла простить себя за то, что так долго оставалась с ним, но теперь это кажется возможным.
Две минуты почти истекли, и я возвращаюсь к Адре.
— Тебе нужно встать рядом со мной. В пределах трех футов.
Он мог бы велеть своим людям убить Ник Ника в ту же секунду, как мы исчезнем, но я надеюсь, что он хочет сделать это сам. Как иначе он еще раз вкусит ту власть, которую почувствовал, когда убил отца?
Адра подходит ко мне и кладет руки мне на бедра — просто потому, что может, — но я едва чувствую его прикосновение за знакомым покалыванием: Делл зовет меня домой. Адра ахает, тоже почувствовав электричество. Может быть, даже сильнее — может, ему уже больно.
Я вижу краем глаза вспышку движения как раз перед тем, как мы готовы исчезнуть. Она выжидала момент, но цель её не менялась. Она хочет выбраться из Эша и готова забрать мою жизнь, чтобы сделать это. Неллин бросается на нас, врываясь в трехфутовый периметр.
— Нет!
Но уже поздно. Мы исчезаем.
Я ПЕРВОЙ вхожу в пространство между мирами, потому что была в центре притяжения. Оно кажется знакомым, как бывает знаком повторяющийся сон — что-то нереальное, но ты всё равно там уже бывал. В учебниках объясняют: всё невероятное, что ты видишь, — это галлюцинация, образы, выхваченные подсознанием, чтобы объяснить ощущения и абсолютную пустоту мертвого пространства. Но этот ищущий, ощупывающий шепот кажется настоящим. Я напрягаюсь, вспоминая, как быстро эта морда превратилась в оскал в прошлый раз. Но нет ни гнева, ни возмездия. Ньяме пропускает меня без труда.
Настает очередь Адры, и я поворачиваюсь к нему лицом. Я знаю, что это будет уродливо, но это мое уродство, поэтому я смотрю. Где-то в глубине души я боялась, что он так же силен и решителен, как и я. Боялась, что он каким-то образом выживет и прорвется — искалеченный, но живой.
Зря я волновалась.
Я почти вижу темную тень руки Ньяме: она обхватывает его спереди, словно ребенок, подбирающий куклу. Нет никаких колебаний, никаких попыток «вписать» его, как это было со мной. Резким движением она поднимает его, прижимает большой палец к его грудине и ломает пополам. Она сминает его новую форму, и я благодарна тому, что это темное пространство беззвучно, — я никогда не хочу знать, как звучит сращивание лопаток с коленями, а ребер — с бедрами. Согнув его, она тянет, растягивает его от центра, пока кости и суставы не сдаются, а сухожилия и мышцы не вытягиваются, словно красно-черная ириска, каким-то чудом улавливающая отблеск в этом месте, где почти нет света.
Влажный, комковатый кошмар, который когда-то был Адраником, братом Ерджаника, сыном императора и императрицы, отброшен обратно в пустоту. Он появится там, где мы стояли, мгновенно — между нашим выходом и его возвращением не пройдет ни секунды, — и люди, знающие его, будут пытаться понять, как такое полное и беспричинное разрушение могло произойти в мгновение ока, как целое тело могло быть уничтожено между вдохом и выдохом. Если бегуны оправдают свою репутацию мастеров самосохранения, они забудут о своей верности и выберут брата, у которого теперь преимущество. Я совершила то, чего Ник Ник не мог себе и вообразить: мирную передачу власти, купленную кровью лишь одного человека.
Неллин дрейфует рядом со мной, словно ждущий призрак. Глаза её широко открыты и сияют, но губы плотно сжаты. Она понимает. Она видела смерть Адры и всё осознала. На этот раз она замахнулась слишком далеко, и это конец.
Смерть Адры наступила первой, потому что Адам Бош прочно укоренен на Земле-Ноль, так что у Ньяме — или сил, которым мы дали её имя — не было выбора. Но как только давление за моей спиной ослабло и она приняла меня на пути к Земле-Ноль, для Неллин всё было кончено. Мы не можем пройти обе, и она сделала свой выбор.
Время здесь течет иначе, или не течет вовсе. Так что, возможно, смерть Адры была мгновенной, а мой разум замедлил её, чтобы осознать. Может, Неллин тоже уже мертва, но мне всё равно хочется пошевелиться, взять её за руки, пригладить волосы и сказать, что всё будет хорошо — так, как я надеюсь, кто-то сделает для меня, когда пробьет мой час. Но я поймана приливом перемещения и не могу вырваться, чтобы двинуться к ней.
Я не хочу видеть, как её разрывают на части, подобно Адре, но я сама купила и эту смерть тоже. Я открыла дверь к каждому побегу, которого она когда-либо желала, которого мы когда-либо желали, и я не могу удивляться тому, что она попыталась войти в неё точно так же, как и я.
Я ожидаю бесплотную руку Ньяме — призрачную силу, о которой наши ученые твердили мне снова и снова, что это просто давление, полоса темной энергии, сталкивающаяся с чужеродными частицами. Вместо этого я вижу, как я сама подхожу к ней сзади — в точности так, как мне и хотелось. Нет, не такая, как я. Моложе, нетронутая, та версия меня, у которой, должно быть, голос лесной птицы.
Карамента.
Я пытаюсь произнести её имя, но могу лишь одними губами придать ему форму. Она обнимает Неллин. Неллин это чувствует. Не знаю, видит ли она, что давление исходит от одной из нас, но она уже не выглядит такой напуганной. Карамента шепчет Неллин на ухо — хотя я знаю, что звук здесь не распространяется — и начинает сжимать объятия. Она обнимает её всё крепче и крепче, пока рот и глаза Неллин не раскрываются широко — и так и замирают. Наконец раздается сухой хруст, и руки Караменты уходят в тело Неллин глубже, чем позволили бы ребра. Это всё еще убийство, но она несет её ко мне, как ребенка, доставляя к моим ногам с нежной заботой сестры.
Карамента тает в темноте. Я снова выживаю в одиночку… опять. Ньяме возносит меня к цели под звуки музыки, которую Делл включает ей на радость. Она ощупывает свежезажившие швы вдоль моих ребер, пока некоторые из них не лопаются. Это больно, но не смертельно, и я не прекращаю движения вперед. Я не умираю, еще нет.
Разрыв Земли-Ноль принимает меня, и внезапно чувство «нигде» сменяется чувством «дома». Темнота кажется просто стенами, преграждающими путь свету, а не той бездонной чернотой места, где прямого света не существует вовсе.
Я в люке. Я справилась. И там, у моих ног, с широко открытыми глазами и ввалившимся внутрь телом, лежит Неллин. Я думала, её отправят назад, как Адру. Но, может, то, что я нахожусь в пространстве между мирами, а не на Земле-Ноль, позволяет ей остаться. Или, может, Ньяме уважает решительность.
Я приседаю. Боль в боку и груди вспыхивает с новой силой, но не настолько, чтобы помешать мне коснуться Неллин.
— У тебя получилось, — говорю я. — Ты это сделала.
Я знаю, что уже поздно, но если она может меня слышать, я хочу, чтобы она знала: она больше не в Эше. От чего бы она ни бежала, она преуспела. Она в Уайли-Сити, а это всё, чего мы когда-либо хотели. Она свободна.
Я больше не могу сидеть на корточках, поэтому осторожно перекатываюсь на спину. Сквозь боль от тяжелого перехода я чувствую комок в груди — словно туда вложили камень. Новая потеря, еще немного веса, который придется нести на себе. Я принимаю смерть Неллин и вечную память о ней.
Не знаю, сколько я так лежу, прежде чем люк открывается с яростным скрипом, впуская слишком много света. Мои пальцы переплетены с пальцами Неллин, но я не знаю, когда это произошло.
Делл приседает передо мной.
— Перестань плакать, — говорит она. — Я здесь.
А я и не заметила, что плачу.
— Я ранена, — говорю я. Не представляю, как я поднимусь с пола с такими ребрами, не говоря уже о том, чтобы выбраться из люка.
— Но не мертва же, — отвечает она.
Мне хочется спросить её, почему это считается чем-то хорошим. Хочется сказать ей, что я уже не уверена, способна ли я вообще умереть; что, кажется, в этом и заключается мое предназначение: смотреть, как каждая версия меня истекает кровью на разной земле, пока я не останусь одна-единственная. Но медики уже здесь, и у меня хватает рассудка промолчать.
