Пространство между мирами // The Space Between Worlds

      ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Если и стоит что-то знать наверняка, так это то, что нет задачи труднее, чем прожить всего одну жизнь.

— Оушен Вонг

      ГЛАВА ОДИННАДЦАТЬ       Когда началась кампания по набору добровольцев, мы узнали, что Элдриджу нужна была совершенно особая группа людей — те, чья жизнь была настолько полна риска, что они умирали снова, и снова, и снова... но каким-то чудом выжили здесь.       И ученые сказали: «Межзвездные путешествия всегда были уделом немногих. Разумеется, те, кого мы ищем, — парадокс».       И священники сказали: «Царствие Небесное всегда принадлежало немногим. Разумеется, те, кого мы ищем, — чудо».       ***       Врач Элдриджа возится с моими снимками с самого момента их получения. Если не считать нескольких волосяных трещин в костях, которые снова вскрылись во время прыжка домой, травмы, полученные мною на Земле-175, выглядят на проекции лишь как темные тени свежих рубцов. Но доктор понимает, насколько всё было плохо: он переводит взгляд со снимка на меня и обратно с таким видом, будто его пытаются обмануть.       — Как вы выжили? — спрашивает он, наконец.       «Потому что я не умею умирать».       Это был бы отличный ответ, сказанный с достаточной долей дерзости, чтобы он понял: мне плевать. Но стоит мне закрыть глаза, я вижу изломанный труп Неллин, и мне хочется кричать: «Я не выжила! Я умерла! Я мертва! Снова!»              Вместо этого я произношу:       — Кто-то нашел меня и решил, что моя жизнь чего-то стоит.       Я рассказываю ему, сколько времени провела в капсуле. Рассказываю о лихорадке. Он понимающе хмыкает и нажимает кнопку на браслете.       — Ваше тело, вероятно, более адаптировано к перегрузкам перемещения, чем тело любого другого человека, — говорит он. — Скорее всего, именно колоссальный опыт спас вас от «доп-отдачи».       Джин сказал мне то же самое, когда навещал меня в лазарете после окончания обязательных суток наблюдения. Только он выразился иначе: «Ньяме хорошо тебя знает. Она была милостива». Оба они твердят, что я пережила прыжок в мир с живым двойником лишь потому, что до этого пережила кучу других прыжков. Будто «не-смерть» — это отточенный навык, а не просто слепая удача.       — Вы единственная выжившая после дуального конфликта, которую мы когда-либо видели. От вас потребуют подробный отчет.       Делл заходит как раз в тот момент, когда врач забинтовывает мои ребра. Половина подготовки «хранителя» — это медицина, так что я знаю: она понимает масштаб повреждений на снимках. Но если она и обеспокоена или впечатлена, то виду не подает.       — Почему вы не поместили её в капсулу из-за этих трещин? — спрашивает она.       — Потому что переломы пошли по местам, которые уже лечились в капсуле. Там она уже перенесла одну регенерационную лихорадку. Второго приступа она может не выдержать без необратимых последствий.       Она еще какое-то время всматривается в мое лицо.       — А эти синяки от перемещения?       Доктор качает головой.       — Никогда не видел столько меток. Они не прошли даже после капсулы в другом мире, так что, скорее всего...       — Это навсегда, — заканчивает Делл.       В мгновение ока её профессиональный интерес сменяется чем-то иным: она смотрит уже не на пациента, а на меня, и я не знаю, как чувствую эту разницу.       — Кто о тебе заботился?       Я пожимаю плечами. Больно.       — Никто. То есть, он не был врачом, но давал мне воду и старался сбить жар.              Лицо её становится «пластиковым», непроницаемым.       — Уверена, так он и делал, — говорит она.       Под её пристальным взглядом я чувствую себя беззащитной. Как только эластичный бинт начинает пульсировать, я тянусь за футболкой Института Элдриджа, которую принес Джин. Попытка поднять руки заставляет всё тело взвыть от боли. Я резко вдыхаю и оставляю футболку на коленях.       Теперь они оба смотрят на меня.       — Я могу дать ей обезболивающее, если кто-то возьмется проводить её до дома, — говорит врач. Он перестал обращаться ко мне напрямую в ту секунду, когда в комнату вошла «хранительница». Я бы возненавидела его за это, но ненависть требует сосредоточенности, а мне слишком больно.       — Я провожу. В городе у неё нет семьи.       — У прыгунов её никогда не бывает, — бормочет он, не так уж тихо. Инъекция действует быстро. Когда я встаю, в голове — пустота, а во рту — вата. Я поворачиваюсь к Делл.       — Я живу за пределами сорокового этажа.       — Я помню, — отвечает она.       Я уже хочу сказать, что ее никогда у меня не было, но она уже придерживает дверь.              Где-то по пути Делл узнала мой адрес. Она идет чуть впереди, ни разу не оглядываясь, чтобы спросить дорогу. Или не слишком ли быстро мы идем. Или как я себя чувствую. Но кто из нас обижен? Точно не я.       Слишком поздно я понимаю, что оставаться наедине с Делл в таком разобранном состоянии — плохая идея. Мелкие раздражители, которые я обычно проглатываю, теперь кажутся невыносимыми: ребра ноют, и я не помню, когда в последний раз нормально спала. Только когда дверь моей квартиры отъезжает в сторону, Делл замирает. Она изучает стены, наклонив голову так, что её идеальная стрижка рассыпается, не теряя формы.       — Всё... иначе, чем раньше.       За шесть лет я так и не обставила квартиру как следует, но после времени, проведенного в Эштауне, я понимаю, что насобирала вещей, напоминающих мне о доме: грубые светильники из неидеального металла, картины в серых тонах, чьи очертания и пятна отдают индустриальным духом.              — Вот здесь, — она указывает на кусок состаренного дерева над диваном. — Тут ведь была картина с цветами?       Нет, она была у Караменты. Единственная вещь среди полупустых коробок. Она до сих пор в шкафу — картина уродливая, но я решила, что она что-то значила для сестры.       — Когда ты здесь была?       Она оглядывается через плечо. Лицо по-прежнему ничего не выражает, но клянусь, в её темных глазах вспыхивает ярость.       — Почему ты на меня злишься? Из-за опоздания? Ты видела снимки. Я была полутрупом, когда добралась туда.       — Ты осталась там, когда выздоровела.       — Был «яркий день»!       Крик отзывается режущей болью в боках, но оно того стоило, если мне удалось её задеть. Я хочу, чтобы она подошла, сорвалась на меня, проорала в ответ, что она не идиотка и прекрасно знает, когда на Земле-175 зашло солнце. Но она лишь выглядит слегка раздраженной и отворачивается.       — Где спальня?       Я ковыляю за ней.       — Значит, это единственное, чего ты не знаешь. Знание того, где стоит моя кровать, тоже нарушает протокол?       Она снова смотрит на меня в упор.       — В конце коридора, Делл. Очевидно же. Гостевой у меня нет.       Её лицо пустеет, не оставляя и следа гнева — то самое безразличное ночное небо, которого я начала бояться.       — Тебе нужно лечь. Ты ведешь себя нерационально.       — Я веду себя рационально. Мне просто больно.       Её взгляд смягчается. Она берет меня за руку — минут на пятнадцать и на тридцать этажей позже, чем следовало бы.       — Пойдем.       Мне не нужна помощь, чтобы идти, но я позволяю ей вести меня. Уходя, я не заправила постель, так что я просто заползаю в этот комок простыней, пока она отвечает на сигналы своего браслета.                     — Не подоткнешь мне одеялко?       Она поднимает голову.       — Тебя отправили в отпуск. Я бы в любом случае это рекомендовала из-за ребер, но не знаю, связано ли это с твоим здоровьем или с задержкой в другом мире.       — Надолго?       — Две недели.       Грудь сдавливает от напряжения.       — Оплачиваемый?       Она кивает, и я расслабляюсь на подушках.       Я смотрю в потолок, ослепительно белый и такой высокий, что кажется, будто я парю. Перспектива потери работы вызывает легкую панику, но она где-то далеко, притупленная не только обезболивающими. Я росла в страхе смерти каждый божий день. Вновь ощутив этот ужас, я почти не реагирую на возможную безработицу.       — Я убила человека, — произношу я, сама того не желая.       — Что ты сказала?       — Ничего.       — Что значит — ты убила человека?       — Ничего. Это такое выражение в Эштауне.       На самом деле нет, хотя уверена, там многие так говорят.       Она изучает меня на секунду дольше, чем диктуют правила приличия, затем отводит взгляд.       — То, что та девушка последовала за тобой в прыжок... Уверена, это не твоя вина.       «Та девушка». Будто Неллин — какой-то мусор под ногами. Будто она не была мной.       — Что будет с её телом?       — Неделя тестов, потом, скорее всего, крематорий. Сомневаюсь, что кто-то захочет возиться с похоронами, — говорит она.       — Я хочу. Похоронить её, я имею в виду.       Делл снова смотрит на меня, и я думаю, что она откажет. Но, в конце концов, она кивает.       — Я всё устрою. — Она поправляет пальто. — У тебя есть мой номер, если понадоблюсь.       — Не останешься посмотреть, как я сплю? А вдруг экстренный случай?       — Тогда тебе стоит позвонить в службу спасения.       Я закрываю глаза.       — Иди, если хочешь. Но ты не запретишь мне видеть тебя во сне.       — Не будь жестокой.       Я не понимаю её ответа, но мне надоело дразнить Делл, надоело пытаться задеть её просто ради того, чтобы она хоть что-то почувствовала. Я засыпаю раньше, чем слышу её уход, но я уверена — она ушла.       ***       Адра навещает меня ночью. Я вижу, как он гнется и ломается. Знаю, что не могла видеть его лица в тот момент, когда его рвануло назад, но я его выдумала — глаза, распахнутые как звезды, кровавая пелена, свисающая изо рта, — и всё это обращено ко мне с обвинением. Каким-то образом я добавила звук в эту пустоту. Я прокручиваю воспоминание снова и снова, доводя себя до тошноты, пока не познаю особую муку сухих рвотных позывов при сломанных ребрах.       «Хочешь увидеть это?»       Это были не последние слова, которые он услышал, но с тем же успехом могли быть ими, потому что он был мертв в ту самую секунду, когда я произнесла это приглашение.       Два дня борьбы с кошмарами в квартире заставляют меня записаться к Саше — тому самому психологу, который помог мне остановить панические атаки. Раньше я думала, что они нормальны, ведь они были у всех, кто рос рядом с бегунами. В Эштауне наши терапевты работают при Доме. Если бы Саша была из Эштауна, её кабинет был бы полон благовоний, и мы обе лежали бы, пока я с ней говорила. Она бы натирала меня маслом из наших редких цветущих растений. Гладила бы меня по волосам, растирала спину, и я бы верила ей, когда она говорила бы, что мой разум прекрасен, и что я переживу это и многое другое.       Я скучаю по местам, где тебя могут коснуться. Просто обнять, если тебе это нужно, или прижать к земле, если это нужнее. Но в Уайли никто никого не касается — ни меня, ни друг друга. И Саша — особенно.       В кабинете Саши не пахнет ни дымом, ни сексом — ничем, кроме чистоты. Мы сидим в нескольких футах друг от друга, и она говорит мне, что я проявляю абсолютно нормальную реакцию на горе. Она не верит, что я знала Неллин достаточно близко, чтобы так горевать. Она думает, что я оплакиваю саму себя.              « Ты ведь понимаешь, что ты жива? — повторяет она не раз. — Ты жива, Карамента. Ты всё еще цела».       Она называет меня именем мертвой девушки и объявляет её живой. Но даже если бы она не перепутала имена, я бы ей не поверила. Раньше меня было как минимум 382. Теперь меня 7. Как я могу быть «целой»?       «Может, если ты коснешься меня, — хочется мне сказать ей. — Может, если бы ты гладила меня по волосам, как сестра, я бы поверила, что живу».       Но здесь так не принято, и мне стыдно осознавать, что спустя столько лет в городе мне всё еще это нужно.       Я только возвращаюсь домой после сеанса, когда мой браслет оповещает о звонке от Эстер.       Я рада, что это голосовой звонок, а не видео. Семья не знает о моих травмах и новых метках, и я хочу, чтобы так и оставалось, пока мы не встретимся лично.       — Привет, — говорю я, но, услышав её голос, понимаю, что мой тон слишком легкий.       — Я иду к Стене, можем встретиться? У меня мало времени, но мне нужно с тобой поговорить.       Мне не нравится паника в голосе Эстер, но еще меньше мне нравится тишина вокруг неё. Это значит, что она скрывает свою поездку от близких — а это может быть только её семья.       Я уже открываю экран на браслете, чтобы заказать ей пропуск, и отвечаю:       — Конечно. Всегда.       И когда я произношу это слово, что-то, что начало вставать на свои места еще в кабинете Саши, окончательно защелкивается. Я обязана быть живой. Потому что есть кто-то, кому я нужна.       С её светлой, чистой от татуировок кожей и библейским именем без всяких «Иксов», моя сестра, вероятно, могла бы проскользнуть в Уайли-Сити и без пропуска. Но это не про Эстер. Эстер всё делает по правилам — не только по Писанию, но и по любой инструкции.              Первые пять минут нашей встречи она ощупывает мое лицо и ругает за то, что я не сказала о ранении. Говорит, что принесла бы мне мазь из корней от боли в ребрах. Я отвечаю, что «вонючая грязь» — это как раз то, почему я промолчала. По её взгляду я вижу: она не понимает, что метки останутся навсегда, и я не особо стараюсь её переубедить. Её голос лечит что-то внутри меня, даже когда она ворчит. Слышать её речь без страха и стыда — в отличие от той последней версии Эстер — это уже дар. Я смотрю на неё, выискивая следы травм или признаки жестокого обращения. Но ничего нет. Это Эстер, которую я еще не подвела.       Вскоре она переключается с меня на город. Мы сидим в садовом секторе у входа в Уайли, чтобы ей не пришлось тратить время на дорогу обратно. Мы на высоте сорока этажей, но растения здесь растут прямо из земли так, как никогда не будут расти у неё во дворе. Её это не впечатляет. Для неё эти растения бесполезны. Деревья, кусты, цветы — красивые штучки, но несъедобные.       — Такие сады здесь для эстетики и качества воздуха. Овощные сады и сады с плодовыми деревьями здесь тоже есть.       — Очень мило, — говорит она, и слово «мило» в её устах превращается в свою противоположность. — А мух нет?       — Нет, но есть пчелы. Я видела.       — А мед?       — ...Нет, просто пчелы.       Она кивает. Продажа меда городу — один из основных источников дохода для сельских жителей. Они не могут собрать столько, чтобы конкурировать с дешевыми поставками, но у некоторых жителей Уайли тяга к сладкому почти так же сильна, как потребность в благотворительности. Переплата за мед беднякам приводит их в восторг.       — Мама знает, что ты здесь? А Дэн?       Она качает головой.       — Официально я помогаю женщинам во внутреннем Эше.       — И они отпустили тебя одну с такой мыслью?                            — Майкл внизу. Но он тоже не знает, зачем я здесь.       Я сажусь на скамью.       — Я тоже.       — Мне нужна помощь.       — Я так и поняла.       Она садится рядом, расправляя бледно-голубую юбку на бедре, чтобы не занимать лишнего места. Её люди умеют становиться незаметными.       — Я заметила, что при инвентаризации кое-что пропадает, — говорит она.       — Прихожане берут больше еды, чем положено?       Она отмахивается.       — На это мне плевать. Пропадает порошок. Порошок Майкла.       У меня как раз хватает времени осознать, что она имеет в виду взрывчатку, когда она добавляет:       — Это началось еще с освящения, а теперь стало хуже.       Я вскакиваю и начинаю мерить шагами дорожку. Останавливаюсь, когда жители Уайли начинают на нас пялиться. Остальные в саду и так вовсю на нас косятся: длинные рукава и передник Эстер привлекают внимание так же, как оранжевые одежды заезжего монаха. Она выглядит точь-в-точь как жительница Уайли, если бы не кожа, видевшая настоящее, нефильтрованное солнце. Им хочется покрутиться рядом с этой безопасной, знакомой, но «экзотической» диковинкой. Они улыбаются так, как никогда не улыбнулись бы кому-то из Даунтауна или Глубоких Пустошей. Это покровительственный взгляд, каким смотрят на щенка, а не на равного, но он менее опасен, чем недоверие, которое достается всем нам.       — Ты сказала Дэну? — спрашиваю я.       — Сказала. Он просто улыбнулся и сказал, что, должно быть, закралась ошибка в записях, или что Майкл тренировался и забыл записать расход. Велел мне забыть об этом.       — Но ты не забыла. Конечно, не забыла. Эстер надежна как скала. Она бы не пришла ко мне, если бы не исчерпала все способы решить это самостоятельно.       — Нет, не забыла. — Она опускает глаза — может, чувствует вину, но не раскаяние. — Я помогаю людям в нижнем Эше. Не проповедую, как мама с папой, а просто помогаю, и они меня за это ценят. Я спросила одного человека, которому доверяю, не слышал ли он, чтобы кто-то пытался продать порошок. Он сказал «нет», но его человек — бегун. После моего вопроса он стал приглядывать. И однажды подслушал разговор о нашем здании. Он передал слова мне, но ни я, ни он не поняли, что это значит. Это язык бегунов.              Она не спрашивает, знаю ли я этот язык, и мне это нравится: значит, она не спросит, откуда я его знаю. В её словах нет ни капли осуждения, и я понимаю, почему жители Даунтауна так тянутся к ней.       — Включай, — говорю я.       У Эстер ручной терминал, а не дорогой браслет, но динамик достаточно мощный, чтобы я отчетливо расслышала отрывистое, лающее сообщение. Я прослушиваю его дважды — не потому, что не поняла, а чтобы выиграть время. Я смотрю на деревья. Представляю её здесь, в безопасности, вдали от бегунов, песчаных бурь и Ника. Но она не была бы Эстер без своей паствы, и я знаю, что она никогда не придет сюда, даже если бы мне позволили стать её спонсором.       После долгого молчания, во время которого Эстер не включает запись в третий раз, понимая, что я тяну время, я спрашиваю:       — Ты знаешь Ник Ника?       Вера не позволяет ей выражать гнев словами, но её глаза твердеют от ненависти, и в этот миг её теплые, как пенный океан, радужки кажутся кусками мрамора с синими прожилками.       — Я в курсе, кто это.       — Он пожертвовал на строительство вашей церкви. Много. Обычно так дела не делаются. Обычно те, кто строится, платят ему.       Она хоть и живет в изоляции, но не дура. Кивает.       — Думаешь, пропавшая взрывчатка — это «дань» ему?       — Может быть. Даже если так, тебе не о чем беспокоиться. Бегуны воровали порошок у сельчан десятки раз. Даже эксперты подрываются на этой дряни. Подожди, пока бахнет, найди бегуна со свежеоторванными пальцами и обвини его в краже — так, будто император тут ни при чем.       — Что именно говорилось в сообщении?       — «Они возвращаются за долей Ник Ника». Обычно это фраза про дань или налоги. Это код, но наверняка речь о порошке.       — Когда? — спрашивает она, и я жалею, что она это спросила.       — Какая разница?       — Потому что я могу...       — Остановить их?       Она замолкает, сникнув, но лишь на мгновение.       — Когда ты это произносишь, звучит нелепо.       — С императором не воюют, — говорю я, но, понимая, что решение за ней, добавляю: — Судя по сообщению, у тебя есть десять дней.       Она смотрит на свои ноги, разглаживает передник.       — Думаешь, отец знает?       Мне хочется сказать «нет». Я долго считала Дэна одним из немногих честных людей в Эштауне, и с этим образом трудно расставаться. Но на Земле-175 он был в сговоре с Ник Ником, так что всё возможно.       — Может быть. Либо он договорился в обмен на финансирование стройки, либо он просто догадался, кому нужен порошок, и у него хватило ума не лезть. В любом случае, выбора у него особо нет. Если он молчит — прихожан оставляют в покое. Если сопротивляется... Ник Ник всё равно получит свое.       — Так даже хуже, — говорит она. — Когда тебя покупают, а не заставляют.       Слова человека, которого никогда не заставляли.       — Поверь мне. Проигнорируй это. Когда наступит следующая неделя, запри дверь и притворись спящей. Не пытайся сражаться с ворами.       Когда она уходит, я надеюсь, что она прислушается. Надеюсь, что у неё есть хотя бы десятая часть того чувства самосохранения, что есть у меня. Если нет, если она поддастся праведному гневу, всё закончится маленьким разрезом и тихой смертью, и мне придется летать в другие миры, чтобы просто увидеть её.       В день моего отчета в Элдридже меня будит сигнал датчика приближения у двери. Я ковыляю к выходу и успеваю увидеть чью-то удаляющуюся спину — человек пригнулся так, что виден только силуэт плеча в черном. Слишком уставшая, чтобы осторожничать, но достаточно проснувшаяся, чтобы любопытствовать, я открываю дверь и нахожу записку — настоящую бумажную записку, а не пластиковый экран, — сложенную и засунутую в косяк. Такое могла бы сделать Эстер, будь она в городе, но, коснувшись бумаги, я понимаю — это не она.       У меня тяга к бумаге, которую в Уайли-Сити понимают так же мало, как в Эштауне. Составляя списки, я люблю писать их вручную, а не настукивать в зашифрованный файл на браслете. Именно это и навлекло на меня неприятности с Ник Ником в моем родном мире. Бумага в моей двери мягче и глаже эштаунской: там бумагу делают из смеси корней и грязи, а здесь — из другой бумаги. Эштаунская бумага коричневая или песочная. Бумага Уайли-Сити — цвета чужих чернил. Записку оставил кто-то из Уайли.       На мгновение я позволяю себе пофантазировать, что это от Делл, но небрежные каракули тут же возвращают меня на землю. Делл занимается каллиграфией так, как другие занимаются медитацией; представляю, что её почерк обладает структурированной плавностью человека, владеющего иероглифами. Тот же, кто написал это, не привык писать рукой. Явно какой-то «технарь».       «Я знаю, что произошло на 175-й».       Под этим заявлением — место и время встречи.       Я перечитываю слова, стараясь не выдать реакции, заставляя себя аккуратно сложить записку по сгибу, хотя хочется растереть её в труху. Закрываю дверь и перематываю запись камеры, но тот, кто оставил записку, держался вне зоны видимости. Видно лишь тот же темный выступ у края кадра — человек пригнулся недостаточно низко. Это может быть плечо, а может — изгиб спины, макушка или край капюшона. Уверена я лишь в одном: человек был во всем черном.       Браслет пиликает — напоминание о встрече. Пора собираться.       Джин ждет меня прямо у входа в Элдридж. Его брови взлетают вверх, когда он видит мое лицо.       — Они не сошли.       Я касаюсь щек. Я уже почти забыла о полосах, начинающихся от скул и идущих по всему телу — они лишь чуть темнее и фиолетовее моей кожи. Он не прав — они немного побледнели с того первого дня. Но лишь немного.       — Это навсегда, — говорю я. — Думаешь, это цена за то, что выжила?       Он качает головой — быстро и решительно.       — Шрамами не платят за выживание. Шрамы — это почетный знак, доказывающий, что ты выжил. Это твое «Пурпурное сердце».       Я могла бы сказать ему, что в Уайли-Сити никогда не вручали «Пурпурных сердец», и я сомневаюсь, что их вручали где-либо еще за последние десятилетия — с тех пор как война стала технологичной, а убийство превратилось в лишение неугодных еды. Но его объяснение мне слишком нравится, чтобы спорить.       — Ты готова к этому? — спрашивает он, ведя меня к лифту.       — У меня есть выбор?       — Конечно, — отвечает он. — Ты можешь выбрать увольнение. Провал.       — Тогда, полагаю, я готова.       Это правильный ответ, и он улыбается, нажимая кнопку лифта. Мы едем на самый сотый этаж — пока что высшую «артерию» города. Уже утвержден следующий этап строительства — скоро появится 120-й этаж, — но сотый всё равно останется достаточно высоким, чтобы на нем почти не было тени. Я никогда не была на этом этаже. Здесь кабинет Адама Боша и все важные залы заседаний, так что без пропуска Джина меня бы сюда не пустили. Наверное, я могла бы подняться на сотый этаж снаружи, воспользовавшись внешними лифтами, чтобы попасть в общественные парки, но их там меньше, чем на любом другом уровне, так что смысла нет.       — Ты напряжена, — замечает Джин. — Беспокоишься об экзамене?       — Нет, уверена, я его сдам.       То изнуряющее волнение, которое раньше накатывало при мысли о тесте на аналитика, исчезло. За время отпуска я прошла три пробных теста и сдала каждый почти на отлично.       — Тогда в чем дело?       — Ты не знаешь, посылали ли из Элдриджа курьера ко мне домой? — спрашиваю я.       — Посылали, — отвечает Джин и, прежде чем я успеваю воодушевиться, продолжает: — Я посылал тебе учебные материалы. Ты их получила?       — Получила. Я имею в виду сегодня. Посылали что-нибудь сегодня утром? Джин хмурится, глядя в свой терминал.       — Ни от меня, ни от Делл ничего не было. И ни у кого, кроме отдела кадров, нет твоего адреса. А что?       — Мне подбросили странную записку. Не пойму, угроза это или нет.       — Что там написано?       Двери лифта бесшумно разъезжаются, и внезапно вокруг оказывается слишком много лишних глаз и ушей.       — Расскажу потом.       — Я встречаюсь с мистером Бошем после этого. В понедельник?       Я киваю, внезапно разнервничавшись перед заседанием, которое, как мне не раз говорили, «вовсе не допрос», хотя именно так оно и ощущается.       В зале для отчетов доминирует огромный стол в форме полумесяца, за которым могут сидеть до десяти человек. Сегодня их шестеро: двое следователей в центре, мои представители по бокам от них, сотрудник отдела кадров с краю (чтобы следить за корректностью вопросов и выступать посредником, если обстановка накалится), и там, на самом краю, — мой терапевт.       Саша не похожа на Делл или Джина, в чьих жилах течет чужая кровь. Её предки жили в Уайли-Сити с самого основания, а до этого — в таком же городе. Только у человека, чья семья не сталкивалась с нефильтрованным ультрафиолетом двенадцать поколений, кожа и глаза могут быть такими белыми. Она такая же плоть от плоти Уайли-Сити, как я — Эштауна, но она никогда не смотрела на меня как на существо второго сорта. Когда мы впервые встретились много лет назад, она сказала, что я стала увереннее в себе. Конечно, она сравнивала меня с Караментой — милой, домашней девочкой, едва покинувшей материнский дом, — но мне понравился комплимент, и я прониклась к ней симпатией. Она хотела, чтобы я преуспела, чтобы я отхватила кусочек того, что раньше принадлежало только таким, как она.       Саша должна следить, чтобы я не слишком разволновалась во время расспросов, и я верю, что она справится. Компания делает вид, будто это защита для меня, но это не так. Если у меня случится срыв во время отчета, им придется обо мне заботиться, гражданка я или нет. Уайли-Сити может гордиться тем, как он печется о своих людях, но когда речь заходит об ущербе, нанесенном сотруднику работодателем, их политика всегда была такой: «Сломал — значит, купил». По крайней мере, в черте города. В те времена, когда компании Уайли работали в Эше, они увольняли детей, имевших неосторожность потерять конечность на их заводах, и штрафовали семьи за уборку, если измотанный работой родственник кончал с собой прямо в цеху. Но когда дело касается своих, они — образцы сострадательной ответственности.       Мои представители — мой «хранитель» и мой наставник, Делл и Джин. Джин садится на место и начинает просматривать файлы на экранах. Он пытается скрыть нервозность, но на его темной коже проступает испарина, поблескивающая в свете ламп. Я не знаю, сколько у Джина детей — не потому, что это секрет, а потому что я сбилась со счета, — но из-за обилия детей и внуков он, кажется, просто не умеет, не заботиться о каждом, кто младше его на двадцать лет и больше.       Делл слишком профессиональна, чтобы выглядеть скучающей, но выглядит она безразличной. Руки сложены, и я уверена, что она уже выучила всю информацию к этой встрече наизусть.       Я сижу за отдельным столом. Надо мной парит микрофон, на столе стоит графин с водой. Слева, у дальней стены, — то, чего, я уверена, не бывает на обычных слушаниях: галерея зрителей. Ученые, судя по всему, потому что вместо простых планшетов у них с собой целые процессоры, в которых они что-то строчат, хотя еще ничего не произошло. Они не входят в комиссию — они просто аудитория, ждущая шоу.       — Итак, — произносит старший следователь, — начнем.       Сначала вопросы носят общий характер. Говорят, что хотят знать, каково это — впервые приземлиться, но это ложь. Им не нужны подробности о вкусе крови или об уникальной, пульсирующей агонии распада и воссоздания в новом мире в образе ободранной кошки. Им нужно знать, сколько костей я сломала, сколько дней была в отключке, до какой отметки поднялся жар. Красивые клинические цифры, которые легко обрабатывать. Я отвечаю, что мало что помню.       — А что насчет DD-905? — спрашивает ведущий следователь.       — Чего?       Делл подается вперед.       — «Шприц Милосердия».       Ведущий следователь наклоняет голову, но продолжает: — Протокол гласит, что в случае «доп-отдачи» вы должны вызвать эвакуацию сразу после использования дозы.       Это первая ложь, которую мне придется сказать. Сканеры сердцебиения и прочие детекторы лжи работодателям запрещено использовать против сотрудников. Может, Адаму Бошу и плевать на правила, но я сомневаюсь, что Адраника это волнует. На всякий случай я формулирую ответ так, чтобы он был технически верен.       — Я оставила на браслете сообщение об отсутствии. Когда я теряла сознание, я не могла вызвать эвакуацию.       С помощью нескольких тщательно выверенных пауз я рассказала чистую правду. Я не могу сказать им, что нарушила протокол и использовала обезболивающее, чтобы позвать на помощь, вместо того чтобы принять смертный приговор и позволить Делл вытянуть меня обратно. Прыгунам не полагается ценить свою жизнь выше миссии.       — Я не знаю, что случилось со шприцем, — добавляю я, и это тоже правда. — Должно быть, выронила, когда отключалась или когда меня переносили.       Второй следователь поворачивается к первому:       — В Эштауне серьезные проблемы с наркотиками. Кто-то, вероятно, просто решил, что сегодня его счастливый день.       По залу пробегает легкий смешок. Все смеются, кроме Джина (он не будет смеяться над шуткой, которая меня задевает) и Делл (она не смеется никогда).       Это не мой бой. Нет. Хотя время, проведенное на Земле-175, заставляет меня чувствовать себя так, будто я только что вышла из пепла. Я прикусываю язык, когда мне хочется их осадить. С чего они взяли, что в Эштауне есть ресурсы на внутривенные наркотики? При том, как Уайли-Сити контролирует пластик и стекло? Нет. Эштаунские торчки курят черные как смоль осколки «породы» в трубках, которые сами лепят из глины. Моя мать наматывала мили, потому что клялась, будто красная глина дает лучший вкус, чем серая. И даже эштаунский наркоман слишком умен, чтобы забирать наркотики у трупа. Они знают, как выглядит «зараза», и чуют ловушку лучше любого песчаного кота.       Делл один раз резко стучит ручкой по столу — это возвращает мое внимание. Оказывается, я сидела, уставившись в пол и вцепившись пальцами в стол. Если бы следователи потрудились на меня взглянуть, они бы поняли, что я в ярости. И тогда они бы вспомнили, что я — прыгун, а прыгуны родом не из тех мест, что все остальные.       Я выпрямляюсь. Начинаю улыбаться, но вспоминаю Неллин и то, как на самом деле выглядит улыбка на моем лице. Я просто перестаю хмуриться — надеюсь, это выглядит нейтрально.       Затем они хотят знать, каково это — увидеть своего двойника. Ученые на этом моменте подаются вперед. Должно быть, они умоляли о возможности допросить меня сами, но им отказали. Интересно, Делл или Саша приняли это решение? Я говорю им, что в учебниках правду писали про рвоту. Они спрашивают, сколько времени потребовалось мозгу, чтобы адаптироваться. Я не знаю, адаптировался ли мой разум когда-нибудь — я до сих пор не знаю, что мне делать с Неллин, — но я отвечаю, что тошнота прошла минут через двадцать.       — И какова была вторая фаза? Что пришло на смену тошноте?       Это вопрос от более тихого следователя.       — После тошноты я перестала чувствовать, что смотрю на саму себя. Казалось, я смотрю на родственницу, на сестру или кузину. И я почувствовала... необъяснимое желание защитить её. Я знаю, это просто мой мозг спроецировал инстинкт самосохранения на существо, которое опознал как «себя». Но это ощущалось как...       — Привязанность, — вставляет Делл.       Я киваю. Стук по клавишам слева становится лихорадочным.       — Этот защитный инстинкт и заставил вас привести её сюда? — спрашивает главный следователь.       — Нет! То есть — нет. Я знала, что произойдет.       — Но вы вызвали эвакуацию по близости. Почему?       — Мой воротник был сломан, — отвечаю я.       — Разве? — спрашивает ведущий следователь, и в воцарившейся тишине я осознаю свою ошибку.       Я прокололась. Я вызвала эвакуацию по близости, а затем появилась в абсолютно исправном воротнике. Что они теперь подумают? Что я пыталась протащить Неллин контрабандой и забыла о «доп-отдаче»? Или что убийство Неллин и было моей целью? Неважно. Они поняли, что я солгала. Они просто не знают, почему.       «Я знаю, что произошло на 175-й».       Что ж, судя по всему, это знают все вокруг.