Пространство между мирами // The Space Between Worlds

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Когда я приземляюсь на глинистый берег пересохшей реки, запах раскаленного песка и пепла ударяет в нос — так на других, должно быть, действует запах материнской стряпни. Секунду спустя я облизываю губы: солоновато-кислый привкус осевшего в воздухе праха уже не кажется таким шоком, как в прошлый раз. Я касаюсь наушника: — Я на месте. Никаких ядерных пустошей, никаких пожаров. Я жива. — Постарайся такой и остаться, — отзывается Делл. Я иду по дороге, которая в конце концов приведет к императорскому дворцу. Солнце стоит высоко, ветер злится. Мистер Чикс — первый, кого я вижу: он околачивается у входа во дворец. Заметив меня, он глубоко вздыхает. На его лице читаются удивление и раздражение, но никакой злобы. — Так и знал, что ты вернешься. Беда всегда приходит дважды. — Знаешь, в каком бы мире я тебя ни встретила, у тебя всегда этот измученный вид? — И хорошо. Значит, у других «меня» голова на плечах имеется. Он разворачивается и кивает, приглашая следовать за ним. — Ты что, правда, ушел из патруля? Какая продажность. — Кажется, таково общее мнение, — отвечает он. — Император хотел, чтобы я был поблизости, а пост сейчас опасный — в пустошах затаились остатки людей Адры. Мне захотелось чего-то более стабильного. Потому что он влюблен, и у него есть тот, кто от него зависит. — С Эстер всё в порядке? — Почти, — говорит он. — Она сильно обгорела? При пожаре? Он качает головой. — Ожоги были, но не страшные. Беда в другом. Адра поручил мистеру Кроссу убивать всех из пустошей, кто искал убежища той ночью. Я закрываю глаза — не только от жестокости прежнего императора, пославшего жителя Общин убивать тех, кого тот с детства учился защищать, но и потому, что контакт с обитателями глубоких пустошей всегда заканчивается одинаково. — Татик убил его? — спрашиваю я. Он кивает. — А Дэниел… не выкарабкался? — Это звучит как вопрос, но я и так знаю ответ. Машина, сбившая его в ту ночь, была слишком тяжелой: она не оставляет шансов, только месиво. Даже если бы он пережил наезд, состояние после него сделало бы пулю более милосердным лекарством, чем лечебную капсулу. Краткий кивок. — Она скоро придет в себя. Сейчас она с головой ушла в устройство нового правительства. Ник-Ник занял тот же кабинет, что был у него в моем мире, не тронув покои брата и отца. Подойдя к двери, я поворачиваюсь к Чиксу: — Сделай одолжение. Не говори Эстер, что я была здесь. Я не вернусь, и задерживаться долго не могу. Нет смысла. Он кивает и открывает дверь. — Буду прямо за порогом. Ник-Ник смотрит в окно. Сейчас он кажется мне человеком, которого я видела тысячу раз, а не всего лишь дюжину. Мой Ник-Ник любил так стоять. Если ему нужно было подумать, я всегда находила его у окна. Конечно, мой скорее бы умер, чем предстал в таком виде — в простой тунике, — но всё же. — Тебе разве не полагается носить твой парадный кафтан? Он резко оборачивается. На его лице надежда сменяется радостью, а затем застывает в том добром, радушном выражении, которое свойственно всем жителям Общин. Он медленно идет ко мне, сцепив руки, как всегда, — словно человек, который постоянно удерживает себя от какого-то порыва. Учитывая, какая кровь течет в его жилах, наверное, к лучшему, что он именно такой. — Мы с ним не поладили, — говорит он. — Слишком громоздкий. — Ты всегда так говоришь. — Разве? — Я не знала ни одного Ник-Ника, который надевал бы плащ для чего-то, кроме церемоний или выходов в свет. Думаю, украшения в волосах тебе тоже не придутся по душе. — Да, я тоже так подумал. Он стоит передо мной так близко, что, если я не задеру голову, буду видеть только его шею. — Но косы выглядят славно. Сбоку на голове у него выплетено три ряда тонких косичек, концы которых свободно спускаются на шею. На одну больше, чем у других Ник-Ников, которых я знала, — ведь он не второй правитель в своей династии, а третий. — Зачем ты здесь? Сначала я подумал, что ты пришла насовсем. Но теперь, глядя на твое лицо, я понимаю — тебе что-то нужно. — Ты поднаторел в чтении мыслей. — Говорят, император всеведущ. Так что же это? Ты ведь знаешь, я ни в чем не могу тебе отказать. Я собиралась ходить вокруг да около, но в этом нет смысла, да и времени в обрез. Я встречаюсь с ним взглядом. — Я знаю, что ты припрятал один. Он мне нужен. Он не притворяется дурачком. Отворачивается и опускается на колени у стола. Мне не видно, но я знаю: под императорским креслом есть маленький потайной сейф. На Земле 22 там хранился запас яда. Его можно было вставить в перстни или, если бы дворец пал и император увидел неизбежное поражение, он мог бы уйти в кабинет, чтобы лишить врага хотя бы одной победы. Интересно, здешнее содержимое служит той же цели? Когда Ник-Ник поднимается, свет играет на предмете в его руке. Он держит его бережно, в сложенных ладонях, точно раненую птицу. Маленький пистолет. Оружие, о котором я только читала. Он протягивает мне руку, и я забираю его. — Остальные я переплавил, как ты и советовала. Это мистер Чикс решил, что этот стоит сохранить. Он принадлежал моему брату. Справедливо, ведь именно он его и погубит… только не так, как обычно губит оружие. — Мне нужно забрать его. Патроны есть? — Всего шесть. Мы уничтожили производство, и я… приказал, чтобы знания о нем были преданы забвению. Это значит, что любого, кто попытается передать технологию, убьют, а за донос обещана жирная награда. В Эштауне не так много желающих становиться «кровавыми крысами», но на всех хватит. Он отдает мне патроны. В одной руке я держу их, в другой — пистолет. — Я думала, они будут тяжелее. Я знаю металл. Знаю детали машин, оконные блоки и увесистые слитки, которые ходят здесь вместо валюты. Я ожидала чего-то подобного. А не этой тонкой работы, больше похожей на ювелирное украшение. — Не верится, что этой крохи хватит, чтобы убить, — говорю я. — Убивает, еще как. Адра… практиковался. Эта штука прошьет человека насквозь. Были и другие. Бегуны говорят, те могли отрывать конечности. Мачете для трусов. Я прячу пистолет в самый глубокий карман, а патроны кладу в жилет. Электроника во время прыжков сбоит: чем сложнее техника, тем меньше шансов, что она выживет. Не знаю, относится ли это к оружию. Оно кажется скорее механическим, чем электронным — шестеренки вместо микросхем. Впрочем, для моей цели ему и не обязательно стрелять. Нужно лишь, чтобы оно выглядело рабочим. — Ты уходишь? — спрашивает он, хотя это и не вопрос. Когда я киваю, он продолжает: — Не могу отделаться от мысли, что раз тебе понадобилось такое, значит, ты в беде. — В последнее время это мое обычное состояние. — Здесь у тебя нет врагов. Какая бы грязь ни заставила тебя искать такое оружие… этот мир может стать твоим убежищем. Заманчивая мысль. Просто шагнуть в люк и исчезнуть навсегда. Нулевая Земля — даже не мой дом. Я просто сменю мир Караменты на мир Неллин. Смогу начать сначала, никогда больше не вспоминать ни о Техобслуживании, ни об Адаме Боше. Может быть, вина тоже принадлежит Караменте, и я смогу сбросить её вместе с именем. — Это доброе предложение. Добрее, чем я заслуживаю. Но, думаю, в этот раз я останусь и посмотрю, что смогу сделать. — Если передумаешь — мы здесь. Я здесь. — Не жди меня. Он наклоняет голову, принимая самый мягкий отказ, на который я способна. — Твоя Делл… она скучала по тебе? Я опускаю голову. — Нет. А если и скучала, то больше не будет. Ты был прав. Я судила её, и я ошибалась. — Нанесенный ущерб не исправить? Я жму плечами. — Не мне решать. Можно еще одну просьбу? — Разумеется. — У тебя есть изображение твоего брата в сане императора? Цифровое или обычное. Он замирает, но кивает. Я жду, что он вернется к столу, но вместо этого он лезет под воротник. На шее у него висит небольшой брелок. Он нажимает кнопку сбоку, и в воздухе проецируется голограмма его брата в полном облачении. На моих глазах кадры сменяются. В брелке есть и его мать с отцом. Секундное дело — подключить ожерелье к моему браслету и скопировать изображение. — Могу я тебя сфотографировать? — Конечно, — отвечаю я немного невпопад, потому что соглашаюсь раньше, чем осознаю вопрос. Мне тоже нелегко ему отказывать. Он не просит меня улыбнуться, просто направляет брелок и делает быстрый снимок. Это знак — он отпускает меня, сохраняя мой образ рядом со своими мертвецами. Я не обнимаю его на прощание. Просто выхожу. Всего несколько секунд под солнцем — и я снова в абсолютной темноте. Когда я выбираюсь из люка, Делл изучает меня взглядом. — Что такое? Она моргает, слегка встряхивая головой, будто сама не заметила, что уставилась на меня. Вынимает наушник. — Я думала, это займет больше времени, — говорит она. — Нашла то, что искала? — Не совсем, — отвечаю я, боясь, что она попросит показать. Она отворачивается. — Можешь идти. Я поправила график. Завтра придется сделать двойной прыжок. Будут синяки. — С теми отметинами, что на мне сейчас, я вряд ли замечу разницу. Она оглядывается через плечо: — Даже если их не будет видно, болеть будет всё равно. — Знаю. Но оно того стоит. Я имею в виду, что двойная нагрузка стоит того, ведь теперь у меня есть чем соблазнить императора. Но я имею в виду и всё остальное. Вся эта боль стоит того. Она должна стоить. Пока мы ждем императора, мистер Чикс нервничает, кажется, даже сильнее меня. Он обещал быстро устроить встречу с Ник-Ником и не солгал. Только в четверг я добыла пистолет, а сейчас воскресенье, и я жду Его Королевскую Занозу в пустом складе. Приглашения во дворец мне не прислали, что неудивительно. Если бы Чикс пошел по официальным каналам, я бы встретилась не с императором, а с его эмиссаром. Мистер Чикс приглаживает и без того прилизанные темные волосы. — Должно быть, он тебе доверяет, раз согласился на такую встречу, — говорю я. — Он доверяет мне сейчас. Спросишь меня, доверяет ли он мне до сих пор, когда всё закончится, — отвечает он и возвращается к своему нервному ритуалу прихорашивания. Двое бегунов распахивают двойные двери, и входит Ник-Ник. Он явился во всем блеске: когти, сапоги, перстни. Его длинный жилет сшит из шкуры гигантской рептилии пустошей — на случай, если кто-то забыл, что он прежде всего охотник. Он не такой громоздкий, как парадный плащ, не волочится по земле и не стесняет движений, но внушает гораздо больше почтения тем, кто видел существо, из которого он сделан. Видеть его — всё равно, что снова оказаться на Земле 22, в худшем смысле слова. Встретив Ник-Ника на 175-й, я была в замешательстве, потому что он выглядел не так, как я ожидала, и я не знала, как он себя поведет. Это было благословением. Ведь этот выглядит в точности как мой, а значит, я прекрасно знаю, на что он способен. С ним всего двое бегунов — не шестеро, как настаивал Адраник, — и даже их он отсылает, завидев меня. Должно быть, он и впрямь очень доверяет мистеру Чиксу. Я постаралась выглядеть внушительно, но не угрожающе в своей плотной рубашке из Уайли-Сити. Я надела собственный жакет, белый как выбеленная кость — на такую вещь здесь никто никогда не потратил бы денег. Но я больше не живу там, где всё яркое превращается в серое, и мне нужно это показать. Когда он наклоняет голову, длинные косы скользят друг по другу, точно змеи, обвивающие его лицо. — Я сказал своему парню, что, что бы ты ни предлагала, я не в настроении «одалживать» своих людей. Но теперь… — Он осматривает меня с ног до до головы, прикусив губу. — Теперь я внезапно открыт для переговоров. Это тактика запугивания, не более. У императора на удивление мало любовников, а когда они появляются, он предпочитает профессионалов из Дома непроверенным чужакам. — Боюсь, этого в меню нет. Даже для Вашего Императорского Величества. Я не кланяюсь, но киваю достаточно почтительно, чтобы вызвать у него улыбку. Ник-Ник состоит из эго так же, как мы — из воды, и уважение всегда заставляло его отвечать тем же. — Жаль, — говорит он, указывая на шрамы на моих щеках. — У меня никогда раньше не было кошки. Должен был догадаться, что старшенькая проповедника оставит меня ни с чем. Мне хочется рассмеяться. Ник-Ник думает, что я слишком чиста для его притязаний, не понимая, что я — плоть от плоти своей матери. — Показывай, что у тебя там, — говорит он. Боковым зрением я вижу, как расслабляется мистер Чикс. Если бы Ник-Нику не понравилось первое впечатление, он не дал бы мне шанса заговорить. Первый барьер пройден. Я открываю сумку на боку и достаю сверток, завернутый в шелк. Когда я снимаю ткань, мистер Чикс громко ахает. Ник-Ник не меняется в лице, но его глаза вспыхивают жадным блеском. Я быстро протягиваю ему пистолет, чтобы он не принял это за покушение. Мне не нужно объяснять, что это такое и на что способно. Даже спустя десятилетия после того, как они исчезли из оборота, легенды о них довлеют над всеми нами. Мой дед покончил с собой с помощью такого. Его дед использовал такой, чтобы убить слишком многих, чтобы их перечислять. — Откуда это у тебя? — Он берет пистолет поначалу неловко, но затем тот находит место в его ладони, будто всегда там и должен был быть. — Ваш человек рассказал вам, чем я зарабатываю на жизнь? — спрашиваю я, избегая называть Чикса по имени, чтобы не вызывать подозрений в излишней близости. Ник-Ник кивает. — Ты ходок по мирам. — Я протащила это контрабандой из мира, который находится за сотню миров отсюда. Последний в своем роде. Способов воспроизвести его здесь не существует, а в том мире они только что были уничтожены. Я вижу по его сосредоточенности, что редкость пистолета соблазняет его больше, чем его блеск. Я знаю этот взгляд. Он хочет его и пойдет на всё, чтобы заполучить. Интересно, он уже решает — хранить его в тайне или носить на бедре на зависть всему свету? Он вскидывает пистолет и направляет его прямо мне в лоб. — Я слушаю, — говорит он, опуская оружие только тогда, когда видит, что я не дрогнула. Второй барьер пройден. Я излагаю план так, как мы репетировали с Чиксом. Он предупредил, что на встрече ему придется прикидываться сторонним наблюдателем, и он не сможет помочь, если я что-то забуду. Я чеканю всё, чему он меня учил: сколько человек понадобится, на какой срок и какую компенсацию мы выплатим семьям тех, для кого дело обернется плохо. Ник-Ник слушает молча. Пистолет свободно болтается в одной руке, пока он разглядывает другую, проводя большим пальцем по острым когтям, словно проверяя их на заточку. — И за то, что я позволю своим людям взяться за это дело, пистолет остается у меня. — Пистолет вы можете оставить себе в качестве благодарности за встречу. Если ваши бегуны выполнят мою работу, вы получите патроны. Их всего шесть, но если выбрать правильный момент, вам больше одного и не понадобится. Мистер Чикс внезапно выпрямляется, нервно переступая с ноги на ногу, но я не понимаю почему. Ник-Ник улыбается… слишком поздно я осознаю, что он просто оскалился. Его плащ шипит, как живой зверь, когда он совершает рывок — быстрее, чем я помнила. В мгновение ока он оказывается у меня за спиной. Одна рука железным брусом перехватывает горло, другая вжимается в затылок. Он всё-таки проверял заточку — я чувствую, как четыре его когтя впиваются мне в шею. — Ты думаешь, мне нужны слухи о пулях, чтобы удержать трон? Ты считаешь меня бессильным? Нуждающимся в побрякушках? Я вцепляюсь взглядом в мистера Чикса: он буквально вибрирует, разрываясь между долгом и честью. Я не отвожу глаз и качаю головой. Я справлюсь. Я была в таких переделках сотни раз. Я заставляю сердце биться спокойнее. Он дает мне немного воздуха, это хорошо. Я чувствую твердость его груди — за моей спиной словно скала. Этот Ник-Ник — мой, один в один. А значит, я знаю, как заставить его остановиться. Я не борюсь. Я обмякаю в его руках, как добыча, подставляющая брюхо. Чем слабее я становлюсь, тем слабее его хватка, пока я наконец не нахожу в себе силы прохрипеть то, что его отвлечет: — Твой… брат… Он едва не роняет меня. — Что ты сказала? — Если тебе не нужны патроны — ладно. Но я думала, ты возьмешься за дело, чтобы отомстить брату, который тебя бросил. Он не смотрит на меня как на лгунью — скорее как на сумасшедшую. — Мой брат умер, когда мы были мальчишками. Он верит в то, что говорит. Хорошо. Если бы он знал правду, мой «предохранитель» бы не сработал. Я нажимаю на браслет, вызывая изображение Адама Боша. Ник-Ник презрительно кривится: — Очередной мягкотелый из Уайли. И что с того? Я перелистываю на фото Адраника в парадном облачении. Вот теперь Ник-Ник реагирует: — Это… не может быть. — Это мир, из которого прибыл пистолет. Он там император, потому что Ник-старший умер, когда ему было четырнадцать. Ник-Ник меня не слышит, а потому пропускает мимо ушей мое обвинение в убийстве. Для него меня не существует. Он подходит к голограмме Адраника так, будто хочет коснуться его — обнять или придушить, я не уверена. Он оглядывается на меня через плечо, почти дикий. — Покажи другого еще раз. Поставь их рядом. Дрожащими пальцами я выполняю просьбу. Я никогда не видела его таким — ни в одном из миров. Он не произносит имени брата, но его губы шевелятся, будто он хочет позвать. Я даю ему время побыть с изображениями и стараюсь не издавать ни звука. Наконец он поворачивается. — И это его ты хочешь уничтожить. Своего нанимателя. Мою кровь. Братская верность — это то, на что я не рассчитывала спустя столько лет. — Он убил моего наставника и свалил вину на твоих бегунов. Ты, может, и не знал, кто он такой, но он-то точно знает, кто ты. Он помнит свое старое имя. Он знал, что бегуны твои, когда подставлял их. Честно говоря, Адам Бош, скорее всего, ни разу не вспомнил о семье с тех пор, как отец отослал его прочь, но подать это как личное оскорбление — единственный способ заставить Ника забыть о моем. Ник-Ник снова смотрит на изображения, затем отворачивается. — По рукам. За пистолет и патроны ты получишь всё, что нужно. — Благодарю… — Это больше не «аренда» моих людей. Это санкционированная операция. Ты — лишь доступ. Славу за нападение заберу я, не ты. — Я понимаю, — отвечаю я. И я действительно понимаю — и приказ, и то, каково это, когда тебе так больно, что нужно запустить руки в чью-то кровь, чтобы хоть немного отпустило. — Неделя? — спрашивает он. — Меньше. Всё должно случиться в эту пятницу. У них собеседования с аналитиками, нам нужен наплыв посторонних, чтобы затеряться в лифтах. Он кивает в последний раз и щелкает пальцами. Бегуны снаружи открывают двери. Он выходит с каменным лицом под шелест своего плаща. Долго после того, как троица скрылась, мистер Чикс подходит ко мне. Он приподнимает мой подбородок, проверяя шею. — Цела, — говорит он, отпуская меня. — Ты не говорила, что они братья. — Тебе пришлось бы рассказать ему, и я бы потеряла преимущество. Мы оба смотрим на дверь. — Если ты не организуешь атаку, он пойдет на них сам. Теперь пути назад нет. — Я это уже поняла. — Думал, я видел его во всех состояниях, — говорит мистер Чикс. — Но таким — никогда. — В ярости? — уточняю я. — Раненым, — отвечает он. Когда я, наконец, добираюсь до квартиры, я срываю с себя одежду. Кровь из ранок на шее стекалась по моему белому жакету — злая насмешка над попыткой казаться местной. Я не просто дитя пепла, я дитя крови, и это великая космическая шутка — думать, будто я могу подняться выше этого. След на горле уже начинает темнеть, а кости шеи болят так сильно, что пульсация отдает в череп. Самое страшное — не боль. Самое страшное — это узнавание. То, сколько раз я чувствовала это раньше и сколько раз клялась, что никогда не почувствую снова. Я сижу на полу, и годы схлопываются. Да, время плоско, но никогда еще оно не было таким плоским, как сейчас. Все ночи, когда я баюкала раздавленное Ником горло, сжимаются в одну точку, пока я не превращаюсь в девчонку, стоящую на коленях в императорской спальне. Девчонку, которая так и не нашла тела, так и не выбралась. Никогда не была свободной, но бесконечно грезила о свободе. Никогда еще не было так легко понять, кто я на самом деле. Ведь Карамента не знала насилия до самого дня своей смерти, а я никогда не была от него дальше чем на шаг. Мне стоит пойти к капсуле и «починиться» или хотя бы вколоть дозу эйфории, которая заглушит боль исцеления. Может быть, утром. А эта ночь — для того, чтобы жить так, будто я всё еще на Земле 22. Чтобы прочувствовать каждую каплю боли и переплавить её в ярость. Ярость — грязное топливо, но оно горит жарче, чем любое горе. — Что с тобой случилось? Неподдельная тревога в голосе Делл задевает меня за живое. — Ничего. Даже трещины нет. Просто синяк остался. Она не слушает. Обходит меня кругом, прощупывая потемневшую кожу. — Я же сказала, я уже была в капсуле. — Эти порезы свежие. Как ты умудрилась?.. Но затем, встав за моей спиной в точности так, как стоял Ник-Ник (она примерно одного с ним роста), она прикладывает руку к ранам и, должно быть, видит, как идеально ложатся её пальцы. — Кто. Странно, но в её голосе нет вопроса. — Никто. — Я отстраняюсь. — Куда я сегодня прыгаю? — Никуда. Прыжок может усугубить травму. Продолжим завтра. — Я не хочу отставать от графика. — Ты ранена. В том, как она это произносит, есть что-то, что меня злит. Тот же тон, что был после смерти Джина. Тот же тон, что она использует с тех пор, как узнала, откуда я родом. — Мне больше нравилось, когда ты смотрела на меня свысока. Эта вечная жалость тебе совсем не к лицу. Её глаза твердеют — именно этого я и добивалась. Пусть ненавидит меня сколько угодно, лишь бы перестала сочувствовать. — Я отменяю прыжок. Это окончательно. — Это короткий прыжок. — Решение принято. — Я в порядке. — А я — Наблюдатель. Это значит, что разговор окончен. Я хватаю куртку. — Это никогда не бывает «разговором», Делл. Это всегда только твои приказы. — Я делаю свою работу. Полагаю, Кэррингтон был в этом вопросе мягче. — Мне нравился Кэррингтон. Я его обожала. У него было двенадцать лошадей и чертовски солнечный характер. — Ой, он зануда, и ты это знаешь. — Просто луч света по сравнению с тобой, дорогуша. — Я иду к двери, но она захлопывается прямо перед моим носом. Я оборачиваюсь и вижу руку Делл на кнопке блокировки. — Отправляй меня в прыжок или открой дверь, — говорю я. — Что происходит? Есть что-то, что ты должна мне рассказать? И вот она — правда, сидит на кончике языка, умоляя отпустить её к Делл. Я стискиваю зубы. — Ничего. Делл сверлит меня взглядом. Я смотрю прямо ей в глаза, хотя тонуть в этих темных омутах — всё равно что увязать в болоте. В конце концов, она сдается и снимает блокировку. — Не надейся, что в следующий раз я буду разгребать твое дерьмо, — бросает она. Не знаю, о чем она: о том, что скрыла мой целый воротник, или о том, что помогла сбежать от охраны, когда меня ударило током, или о том, что отправила на Землю 175 в обход правил. То, что вариантов так много, наполняет меня благодарностью, совершенно неуместной в разгар ссоры. — Я бы никогда об этом не попросила. Не хотелось бы пачкать твои ручки. Она принимает это за сарказм, но это самые правдивые слова, что я когда-либо произносила. *** Всё утро я провожу в своем привычном скверном настроении «после ссоры с Делл», прокручивая в голове колкие ответы, которые стоило бы выдать. Это неплохо отвлекает от грядущего корпоративного саботажа. По дороге на завтрак я шиплю на каждого, кто мне улыбается, и сверлю взглядом тех, кто этого не делает. Делл отстранила меня от ротации еще на день, и когда я пытаюсь пожаловаться на этот произвол сестре, та лишь говорит: «Значит… она тебя защищает?» Я бросаю трубку. Мой день окончательно окрашивается в черные тона, когда я получаю зловещее сообщение от мистера Чикса: «Жди партию. Изобрази удивление». «Партией» называют группу из десяти-пятнадцати бегунов. Если он имеет в виду, что они явятся сюда, в Уайли-Сити, то это уже не партия, а целое нашествие или, черт возьми, парад. Прежде чем я успеваю ответить, на браслет приходит уведомление: кто-то запросил гостевой пропуск на день по моей прописке. Я открываю его, на автомате ожидая увидеть Эстер… и замираю, прочитав имя. Ержаник Назарян. Сам император. Я быстро перезваниваю Эстер, надеясь, что хоть в этом она проявит сочувствие. — Это же невозможно, да? Он наверняка в списке лиц, ограниченных в перемещениях. — Ты бы рискнула ограничить правителя соседнего княжества? Особенно того, кто известен… не самыми дипломатичными реакциями на оскорбления? Не знаю, где сейчас Эстер, но по её дыханию судя, она полет внутренний сад. — Кара, ты ведь одобрила пропуск, правда? — …Я тебе перезвоню. Я подтверждаю запрос.