Put your hand in my hand and we'll stand

Такие сцены случались и раньше. В Австрии, где после финиша они стояли в лифте отеля и смотрели куда угодно, только не друг на друга, пока двери не открылись. В Монако, где Шарль после схода прошёл в гараж не к своей команде, а к чужой, и потом сорок минут сидел в пустом моторхоуме, глядя в стену, пока снаружи его ждал пресс-атташе с вымученной улыбкой. В Нидерландах — там вообще было что-то нечленораздельное, рваное, после чего они перестали созваниваться на две недели. Да проще сказать, когда такого не происходило. Может, это порочный круг. Может — череда неудач, наложенных на неспособность держать эмоции в своем сердце. Фиг его знает. Но вот мы в Майами, и круг этот делает новый виток. У Шарля есть теория: его жизнь — пружинка, знаете, спираль. Всё возвращается, всё повторяется, только с каждым оборотом чуть сильнее заносит на поворотах. — Ты не контролируешь себя. Твои эмоции однажды тебя подведут. Макс выплёвывает это резко, он не то чтобы зол. Злость — слишком простое слово для того, что сейчас происходит в его грудной клетке. Скорее, он испуган. И, может быть, совсем немного разочарован, но непонятно, в ком именно. В Шарле? В себе за то, что вообще стоит здесь и говорит это? Возможно, он не должен так переживать за соперника. Но Шарль — не просто соперник. Иногда они бывают чем-то большим, и не переживать за его рискованные манёвры Макс попросту не может. Это не вопрос выбора. Это вопрос физиологии: сердце сжимается, дыхание сбивается, руки холодеют — как при аварии, только аварии ещё не случилось, она только маячит на горизонте. — И это говоришь мне ты? Да ты сносишь всё на своём пути! Шарль почти кричит. Голос взлетает, руки взмывают в воздух — он не контролирует этот жест, тело само выплёскивает напряжение, которое копилось последние два часа. Атмосфера в комнате сгущается, как тучи над трассой перед грозой. Те тучи должны были принести дождь и хаос — так обещали метеорологи, но в итоге дождь обошёл трассу стороной, оставив только хаос. Как и в этой маленькой комнате, где двое взрослых мужчин сейчас смотрят друг на друга так, будто готовы либо вцепиться в глотки, либо, и это хуже, в губы. Воздух трещит по швам. Кондиционер уже не справляется. — Я делаю это обдуманно! Я думаю, мать твою! А ты повинуешься эмоциям! Однажды с тобой это сыграет злую шутку. Макс чеканит каждое слово, но голос на последней фразе чуть срывается. Нет, он не боится за свои слова — он боится того, что они могут оказаться правдой. Что однажды он увидит, как Шарль не справляется, как красная машина уходит в стену, и это будет не просто авария, а результат того самого эмоционального срыва, который копился месяцами. Шарль издаёт смешок, похожий на лай, и отворачивается. Он проводит ладонями по мокрому лицу — когда он успел вспотеть? Влажность в Майами девяносто процентов, но дело не в погоде. Дело в том, что каждая встреча с Максом выкручивает его тело на максимум, как будто он только что вышел из болида после финиша. Да как Макс вообще смеет такое говорить. Он постоянно представляет из себя угрозу на трассе, он играет на грани правил, он выжимает из машины и соперников всё до последней капли. Это его стиль, его подпись. А когда Шарль делает то же самое — о нет, это уже опасно, это уже неконтролируемые эмоции. Маленький голландский мальчик, который не делится игрушками в песочнице. Только песочница теперь — весь чемпионат мира. И из-за манёвра этого придурка на старте Шарлю и пришлось защищаться. Не его вина, что Максу пришлось уворачиваться, чтобы избежать столкновения. Они оба знали правила игры, когда садились в кокпиты. Оба знали, на что идут. — Ты всегда так делаешь, Макс. Шарль снова поворачивается. Два шага вперёд — расстояние между ними сокращается до опасного минимума. — Вечно у тебя все виноваты, но не ты. Только тебе дозволено играть на грани правил, да, золотой мальчик? Он подходит вплотную. Палец упирается в грудь Макса. Макс не отступает. Наоборот — делает шаг вперёд, будто намеренно провоцирует, заполняет собой всё пространство. Он всегда так делает: что в комнате, что на трассе. Расширяется, пока другим не остаётся места. — Да при чём тут я? — цедит Макс. Его голос ниже, чем минуту назад. — Ты чуть не отлетел в стену. Ты, твои сдохшие шины и твоя стратегия. — Пауза. Маленькая, но достаточная, чтобы успеть вдохнуть и добить: — А, прости, стратегия твоей ущербной команды. Шарль замирает. Всего на секунду. Но этого хватает, чтобы пересобрать картину. Так вот из-за чего так взбешён Макс. Не из-за первого круга, где ему пришлось выбирать между стеной и Шарлем. А из-за последнего. Где Шарль, загнанный в угол собственной тактикой и убитыми покрышками, чуть сам не улетел в стену. Это... почти трогательно. Что он переживал. Что он сейчас стоит здесь с расширенными зрачками и сжатыми кулаками не из-за проигранной позиции, а из-за того, что Шарль мог разбиться. Трогательно — и одновременно бесит до скрежета зубов. Потому что вслед за этим осознанием в Шарле поднимается ярость. Как старый прилипчивый друг, ты хочешь от него избавиться, но не можешь, ведь вы столько лет вместе. Ему надоели эти разговоры про его команду, про его ошибки, про его жизнь. Никто не имеет права. Только он сам может критиковать себя, свою карьеру, свой выбор. Только он. Шарль поднимает голову выше, заглядывает Максу прямо в глаза — и на какой-то миг представляет, как бьёт его. Прямо сейчас. Размахнуться и вложить в удар всё, что накопилось за эти месяцы: разочарование в себе, усталость от бесконечного круга, ярость на собственную беспомощность. Хоть раз в жизни выпустить пар не в машине, не в боксах, не в подушку ночью, а вот так — кулаком в челюсть человека, который одновременно является источником и причиной всего этого напряжения. Да, он сегодня совершил ошибку, поддавшись эмоциям. Но чёрт... — Я боюсь, что однажды твоя преданность этой команде затуманит твой разум. Голос Макса становится тише. Почти скатываются в шепот. Да, я тоже боюсь, думает Шарль. Но все эти крики, эти срывы — они ведь не из-за команды. Не из-за стратегии, не из-за шин, не из-за красной машины, которая в очередной раз не дала ему то, чего он заслуживает. Они из-за другого. Из-за того, что он так хочет этот титул — так, что кажется способным на всё, на любые сделки с совестью, на любые жертвы. И когда всё в очередной раз рушится, не из-за него, не из-за его болида, а из-за чего-то, что он не может контролировать, ему кажется, что почва уходит из-под ног. Что всё начинается заново. Как долбаная спираль, а он просто шарик, который катится по ней, и конца этой спирали нет. И не будет. Это его убивает. Рука Макса, слишком холодная для разгорячённого воздуха Майами, для вспыхнувшего Шарля, аккуратно ложится на его щёку. Большой палец начинает медленно вырисовывать круги. Шарль не успокаивается. Это было бы слишком просто, слишком дёшево — растаять от одного прикосновения после всего, что они наговорили друг другу. Но дышать становится немного легче. Лёгкие, которые до этого сжимались до размера грецкого ореха, вдруг расправляются. Возможно, ему важно знать, что кто-то за него переживает. Что кто-то пытается защитить его — даже от самого себя. Даже когда он этого не заслуживает. Особенно когда не заслуживает. Макс наклоняется ближе. Медленно, давая время отстраниться. И Шарль молится, но не Богу — он не очень верит в Бога, особенно после всех этих лет в Феррари. Он молится Максу, чтобы тот передумал. Чтобы не начинал опять то, что они закончили в конце прошлого сезона. У них ведь была договорённость. Они решили, что нужно заканчивать эту непонятную карусель. Эти циклы: ссора — взгляд — прикосновение — постель — молчание — снова ссора. Каждому из них нужно идти своей дорогой, не оглядываясь и не возвращаясь. Шарль молится об этом почти так же истово, как о титуле. Но Макс, видимо, считает иначе. Видимо, он убеждён, что их дороги обязательно должны пересекаться — и не где-то в абстрактной точке на горизонте, а здесь, сейчас, в этой душной комнате, после всего, что они сказали друг другу. В следующую секунду Шарль ощущает тёплые губы на своих. Они очень знакомые. Влажные, но по какой-то причине с небольшой трещиной посередине. Они немного соленоватые от пота, как и губы Шарля, но сейчас это простительно. По большому счету, не важно солёные ли они, важен сам факт поцелуя и то, что Шарль снова поддается своим эмоциям и падает в этот омут. Шарик в спирали сделал ещё один виток.