Put your hand in my hand and we'll stand

Вы совершали ошибки? Не в решении примера или выборе кофточки — настоящие ошибки, те, что всплывают в голове в три часа ночи, когда лежишь в постели и таращишься в потолок. Ваше слово, ваш поступок или то, чего вы не сказали и не сделали, прокручивается в голове тысячу раз, как испорченная пластинка. Это похоже на навязчивый голос или кадры из старого, дёрганого фильма. Можно попытаться зажмуриться, отвлечься фильмом, убедить себя, что все совершают ошибки и это нормально. Но не помогает. Голос будет нашептывать до шести утра, пока первые солнечные лучи не пробьются сквозь шторы, и окажется, что вы так и не сомкнули глаз. Два часа сна, и потом разбитый, опустошенный вы пойдете на работу. У вас такое бывало? Сейчас ночь? Вы пытаетесь отвлечься от того, что натворили? Шарль тоже будет пытаться. Завтра. Или когда эта спираль наконец выплюнет его в реальность, где он отвечает на поцелуй человека, которого поклялся забыть. Он шире раскрывает рот, позволяя горячему языку врываться в его личное пространство. Язык Макса проходит по его языку, по зубам, по внутренней стороне губ медленно, с какой-то наглой неспешностью, будто он никогда здесь не был. И Шарль пытается поспевать, пытается втиснуть в этот поцелуй всё, что скручивает ему грудную клетку последние два часа — ярость, страх, облегчение, голод, но его тело предательски расслабляется под натиском знакомых губ. Сопротивляться Максу всё равно что сопротивляться собственной потребности дышать. Можно задержать воздух на минуту, на две, но потом лёгкие сами раскроются, и ты вдохнёшь, захлебнешься и подавишься. Он пытается укусить Макса за нижнюю губу — хватает зубами, чуть тянет, пытаясь забрать хоть каплю контроля. Но Макс в ответ издаёт низкий горловой звук, похожий на стон, и в следующую секунду его пальцы сжимают талию Шарля. В голове начинает звенеть от того, как резко кровь отливает от мозга и устремляется куда-то вниз, в живот, в пах, в подкашивающиеся колени. Он ощущает себя слишком маленьким для этого мира, для этой комнаты, для того, что с ним делает этот поцелуй. Макс заполняет собой всё. И одновременно Шарль чувствует, как его собственная рука уже забирается под край кофты Макса, лихорадочно проходя по влажной от пота коже, продвигаясь выше. Или, может, она уже там давно, он не помнит, когда это началось. Пальцы скользят по напряжённым мышцам, которые чуть дрожат под прикосновениями, и от осознания, что Макс тоже не контролирует себя до конца, у Шарля внутри что-то обрывается и падает в пустоту. Они отрываются друг от друга только чтобы глотнуть воздуха. Рты расцепляются с влажным, непристойным звуком. Тонкая ниточка слюны ещё тянется между их губами, лопается, оставляя мокрый след на подбородке Шарля. Дыхание у обоих сбитое, Шарль с трудом открывает глаза и видит Макса в нескольких сантиметрах от своего лица. Его зрачки слишком тёмные для жаркого дня Майами — расширенные до краёв, почти поглотившие голубую радужку. Они завораживают и пугают одновременно. Так смотрят на добычу. Так смотрят на человека, которого не собираются отпускать больше никогда в жизни. И чтобы не бояться, чтобы не думать, чтобы выдержать этот взгляд и не развалиться под ним на атомы, Шарль припадает языком к шее Макса. Соль и вкус пота. Шарль проводит языком от ключицы вверх, к пульсирующей вене, к месту за ухом, и Макс шумно выдыхает ему в плечо. Шарль чувствует, как по его телу проносятся мурашки, и только сильнее припадает к шеи. Его язык ведёт себя как постоянный гость в баре. Заходит уверенно, осматривается, заказывает джин-тоник у бармена, болтает о пустяках. Делает вид, что он — случайный визит. Но бармен знает этого гостя. И знает, что на утро тот будет мучиться от похмелья, потому что в очередной раз перепил и переспал с какой-то красоткой в туалете. Ничего нового. Старый сценарий. В этой метафоре красотка — Макс. Рука Макса возвращается на затылок Шарля. Пальцы зарываются во влажные от пота волосы и чуть сжимаются, чтобы показать: ты никуда не уйдёшь. Ты уже пробовал, помнишь? Не сработало. И Шарль помнит как в конце прошлого сезона они сидели в похожей комнате и договаривались, что это конец. Что нужно идти каждый своей дорогой. Сейчас эта вера кажется такой же наивной, как прогноз погоды на Гран-при. Дождь обещали — дождя не было. Расставание обещали — расставания не получилось. Где-то на краю сознания, куда ещё не добралась эта жаркая пелена желания, Шарль уже знает: сегодняшняя ночь станет тем самым воспоминанием. Оно будет крутиться в три часа утра, когда он останется один в своём гостиничном номере. Он будет перебирать каждую деталь — вкус пота на верхней губе Макса, холод его пальцев на разгорячённой коже, этот чёртов звук, с которым их рты оторвались друг от друга. Будет слышать, как Макс выдохнул ему в плечо. Будет чувствовать, как его собственное тело плавилось и тонуло одновременно. Он будет ненавидеть себя за то, что не остановился. И за то, что не хотел останавливаться. Бармен за стойкой — их здравый смысл — устало вытирает стакан и отворачивается. Он знает, чем всё закончится. Он видел это сотни раз. Шарль чувствует, как возбуждение Макса упирается ему в бедро, твёрдое и горячее даже через слои одежды, и его собственное тело отзывается раньше, чем он успевает себе запретить. Бёдра сами припадают ближе, вжимаются, ищут контакта, и Шарль в каком-то отстранённом уголке сознания думает: я сейчас выгляжу как жалкая сучка в течке, которая трётся о ногу своего хозяина. Макс, конечно, чувствует, он бы почувствовал, даже если бы между ними было полметра пространства, а не два слоя влажной от пота ткани. Из его горла вырывается протяжный стон, и он переворачивает все в желудке Шарля. А потом Макс начинает шептать. У Шарля давно заехали шарики за ролики, и он совершенно не понимает речи, но она его отрезвляет. Холодная волна проходит от затылка вниз, по позвоночнику, до самых кончиков пальцев. Шарль резко отрывается от шеи Макса, она уже красная и влажная от его слюны, со следами зубов, которые он даже не помнит, когда успел оставить — и бешено смотрит ему в глаза. Зрачки Макса всё ещё расширены, дыхание сбито, а губы ужасно красные, и их хочется поцеловать вновь. — Это ошибка, — выпаливает Шарль, в попытке отдышаться. — Мы совершаем ошибку, Макс, нам не стоит этого делать. Я серьёзно, мы же договаривались, у нас была договорённость, мы решили, что всё, хватит, и вот мы снова — чёрт, Макс, ты вообще слушаешь? Макс слушает, но выражение его лица не меняется, он все такой же взбалмошный, но это следствие поцелуя. Он кажется спокойным, как будто Макс принял свою судьбу. Так смотрят на человека, который в панике пытается остановить уже запущенный механизм. Механизм уже работает, Шарль. Ты опоздал. — Это не ошибка, — говорит Макс, он не давит, а констатирует факт. — Ты знаешь, что это не ошибка. — Знаю, — выдыхает Шарль, и в его голосе больше отчаяния, чем он хотел бы показать. — Именно поэтому нам не стоит. Максу нечего терять. Это одна из тех вещей, которые Шарль одновременно ненавидит и, стыдно признаться, любит в нём. Макс всегда говорит то, что хочет сказать. Делает то, что хочет сделать. Ему плевать на мнения, на последствия, на заголовки в прессе, на то, как его слова перевернут и вывернут наизнанку двадцать журналистов к утру. Он свободен в том смысле, в каком Шарль не был свободен никогда. И это одна из причин, почему они не могут быть вместе. Максу кажется это глупостью. Он завёл этот разговор ровно один раз — прошлой осенью, после головокружительного возвращения, когда они сидели на балконе гостиничного номера и смотрели на город, который не спал. «Почему мы не можем просто быть вместе? — спросил Макс тогда. — Кому какое дело?» И Шарль попытался объяснить — про пресс-службу, про контрактные обязательства, про образ, который он должен поддерживать, про то, как каждое его слово разбирают на атомы. Разговор закончился криками. Больше они эту тему не поднимали. И как бы горько ни было признавать, но Максу ведь правда дозволено чуть больше. Над ним не стоит пресс-служба Феррари, этот невидимый цербер с идеальной улыбкой и холодными глазами, который указывает, что говорить, как выглядеть, с какой интонацией произносить слово «разочарование». Но дело уже даже не в Феррари, думает Шарль. Дело в том, что он сам стал этим цербером. Он автоматически следует за образом, картинкой, которую выстроил годами — идеальный посол, идеальный пилот, идеальная улыбка, и уже не понимает, где заканчивается эта картинка и начинается он сам. Иногда ему кажется, что «он сам» давно закончился. Что он был мотыльком, который летел на свет, но в итоге обжёгся и теперь продолжает падать. Встречи с Максом часто приводят к таким экзистенциальным размышлениям, и, как можно почувствовать, этот раз не стал исключением. — Всё в порядке, — говорит Макс мягче. — Мы можем не придавать этому значения. Просто… ничего не усложнять. — Не усложнять? — Шарль издаёт нервный смешок. — Ты серьёзно? Посмотри на нас! Мы уже все усложнили! Опять! Макс молчит секунду, но она кажется неуместно долгой. А потом говорит слишком тихо, и если бы Шарль не ждал ответ, то он бы его и не расслышал: — Я скучал. И Шарль теряет дар речи. Вот так просто. Три слова — и вся его ярость, всё его сопротивление, все разумные доводы о том, почему это плохая идея, — всё это осыпается как карточный домик, на который кто-то неосторожно выдохнул. Потому что Макс говорит это таким тоном — смущённым, почти застенчивым, что у Шарля в груди что-то болезненно сжимается и одновременно раскрывается. Ему больше не хочется кричать. Не хочется спорить, доказывать, защищаться. Хочется только одного — прижаться ближе в попытке согреть или согреться, он уже не разбирает. Две стороны Макса Ферстаппена: агрессивный убийца, сметающий всё на своём пути, и смущённая кокетка, которая не знает, куда деть руки, когда говорит о чём-то настоящем. Шарль знаком с обоими. И оба украли у него сердце. Но остатки разума ещё подают сигналы. Тихо, как датчики в машине, когда топливо на нуле, но ты всё ещё надеешься дотянуть до заправки. Шарль делает шаг назад. Потом ещё один, и его спина почти упирается в край стола. — Пожалуйста, — говорит он, и это, действительно, похоже на мольбу. — Пожалуйста, не усложняй. Он молит, потому что его жизнь — это и так череда сожалений. О принятых решений, непринятых решений, неважно. — Шарль… Ты можешь отпустить это… — Это так не работает, Макс. Ты не можешь просто взять и выключить… — Я не говорю, что нужно что-то выключать. Я говорю, что можно не добавлять новых сожалений к уже имеющимся. Макс говорит это нерешительно — совсем не так, как пять минут назад кричал на него. Сейчас он больше похож на смущающегося парнишку, который случайно признался в чём-то слишком личном и теперь не знает, куда спрятать взгляд. Этот контраст каждый раз выбивает Шарля из колеи. Как один и тот же человек может быть ураганом на трассе и вот этим — здесь, сейчас, перед ним? — Посмотрим фильм, — внезапно говорит Макс. Шарль моргает. — Что? — Фильм. Тот, про Формулу-1. Я так и не видел его. Шарль фыркает. Голова сама склоняется набок, и он качает ею — медленно, ощущая полный абсурд происходящего. Пять минут назад они готовы были либо переспать, либо убить друг друга, а теперь Макс предлагает посмотреть кино. Про них. Вернее, про вымышленную версию их мира, где всё ещё более драматично, чем в реальности. Хотя — куда уж драматичнее. Он возвращает взгляд на Макса. Тот смотрит на него — и в этом взгляде нет ни вызова, ни давления, ни даже желания (хотя желание никуда не делось, будем честны). Только что-то очень открытое, беззащитное. Как у щенка, который принёс тапок и теперь ждёт — погладят или прогонят. Шарль не может ему отказать. — Ладно, — выдыхает он. — Давай посмотрим твой дурацкий фильм. Фильм, кстати, неправдоподобный. В Формуле-1 не может быть столько драмы. Пилоты не смотрят друг на друга так долго. Не говорят такие слова. Не стоят в дверях, не решаясь войти. Не целуются в пустых моторхоумах, не… Хотя… Стоп. Погодите-ка…

***

— Иногда я начинаю сомневаться в себе. У тебя такое было? Голос Шарля звучит тихо в полумраке гостиничного номера. На экране телевизора какой-то персонаж, которого играет Бред Питт, которого сценаристы, видимо, списали с Макса в дни его самых паршивых пресс-конференций, цедит что-то в микрофон. Шарль даже хмыкает про себя: этот взгляд, эта челюсть, эта манера растягивать паузу, чтобы всем стало неловко, — вылитый Ферстаппен образца 2021-го. Интересно, Макс это заметил? Или сидит сейчас и думает, что Бред Питт недостаточно агрессивен? Добрались они до этого номера не сразу. Сначала были обязательства перед ФИА — бесконечные коридоры, бесконечные бланки, а потом ещё стюарды. Трое неразлучных друзей: Макс, Шарль и Джордж, как всегда оказавшиеся в эпицентре одного и того же хаоса, только с разных сторон. Джордж старался отвечать вежливо, сохраняя подобие манер; Макс отвечал коротко, с плохо скрываемым раздражением, он явно считал, что его время тратят на ерунду; а Шарль просто сидел и ждал, когда это закончится. Ему выписали двадцать секунд штрафа, и вот тут, в эту самую секунду, Шарль принял решение. Да пошло оно всё к черту. Нет, они не поехали к Максу. В этом был свой расчёт. Шарль оставил себе спасательную дверь: если они у Макса, он может уйти в любой момент. Выгнать Макса из своего номера Шарль не смог бы никогда, а вот уйти самому… это другое. Не то чтобы Макс стал бы его удерживать. И вот теперь они лежат на кровати как в старые добрые времена, как несколько месяцев назад, как несколько лет назад, и со стороны, наверное, кажется, что они просто близкие друзья. Два человека, которым достаточно комфортно друг с другом, чтобы лежать в обнимку, не стесняясь привязанности. В какой-то степени так и есть. И если на секунду представить, что Шарль может себе это позволить — вот так, без оглядки, наслаждаться жизнью в чужих руках, чувствуя, как чужая грудь поднимается и опускается под его щекой, то всё вдруг становится проще. Цветы раскрываются сами собой, бабочки взлетают. Реальность обретает новые краски, сочные и тёплые. А потом — разбивает сердце. Потому что всё это не так, и завтра они снова будут соперниками, и всё исчезнет. Но Шарль — мастер самообмана. Он практиковался годами, и практика сделала его почти идеальным в этой области. Поэтому сейчас он действительно пытается наслаждаться жизнью. Оставляет всю боль за дверью, или почти всю, и сосредотачивается на том, что есть. — Не на трассе, — отвечает Макс, и слова выходят медленными. Как будто он сомневается в ответе или пытается вспомнить, когда в последний раз вообще позволял себе это чувство. — На трассе нет места сомнениям. Ты сам знаешь. Шарль молчит. На трассе он действительно не сомневается, там всё ясно, там каждая секунда просчитана и каждое движение отточено до рефлекса. Но за пределами трассы… После гонки, в тишине гостиничного номера, в три часа ночи, вот там оно и накрывает. — Я сомневаюсь в жизни, — голос Макса затихает почти до шёпота, но потом снова набирает обороты. — Не всегда. Но бывают моменты. И эти моменты обычно связаны… Он не заканчивает. Но Шарль и так знает окончание. «С тобой». Его собственные сомнения тоже часто связаны с Максом. Он хмыкает Максу в грудь, а фильм продолжается. — Он слишком драматично смотрит вдаль. Никто так не смотрит вдаль после аварии. Ты смотришь на болид и пытаешься понять, где проебался. — Ты судишь фильм, в котором обязана быть драма, — бормочет Шарль, не открывая глаз. — Это глупо. Им нужно было нанять меня консультантом. Я бы сказал: меньше взглядов, больше данных. — Тебя и так наняли консультантом, забыл? Тебя, Льюиса, и ещё человек пяти, которых я не помню. — Значит, они меня не слушали. Шарль тихо смеётся. Шарль помнит, как Макс ворчал: «Они спросили, как правильно держать руль, а потом сделали по-своему». В общем, консультант из Макса был так себе. Шарль уже видел этот фильм, а Макс… Макс говорил, что посмотрит «когда-нибудь», но «когда-нибудь» наступило именно сегодня. Может, это и к лучшему — кино оказалось достаточно глупым, чтобы над ним можно было смеяться, и достаточно громким, чтобы под его шум можно было молчать. Пальцы Макса рассеянно перебирают волосы Шарля от макушки к затылку и обратно. Шарль не хочет думать о том, сколько раз они так лежали раньше, до всех этих разговоров о том, что «нам нужно заканчивать». Он просто закрывает глаза и позволяет себе чувствовать что-то хорошее. Их свободные руки лежат на покрывале, почти соприкасаясь, и в какой-то момент мизинец Макса находит мизинец Шарля — просто задевает, случайно, а потом цепляется. И остаётся там. На экране происходит что-то эпичное, кажется, финальная гонка сезона. — Этот момент, — говорит Макс, кивая на экран, где героиня только что произнесла пафосную речь про то, что гонщики — это семья, — это вообще нереалистично. Никто не говорит «мы семья» за пять минут до старта. За пять минут до старта ты сидишь и думаешь, как бы не облажаться на первом повороте. — За пять минут до старта ты сидишь в кокпите и пытаешься не думать о том, что тебе хочется в туалет, — поправляет его Шарль, не открывая глаз. — Это тоже. Одна рука Макса продолжает перебирать его волосы, и это движение, кажется, успокаивает все его сознание. Шарль чувствует, как тяжелеют веки, как мысли становятся медленнее. Он даже не замечает, в какой момент засыпает. Просто в одну секунду он ещё слышит, как Макс комментирует очередной неправдоподобный манёвр на экране: «этот угол атаки невозможен при такой скорости, я тебе как гонщик говорю», а в следующую — уже нет. Шарлю наконец-то что-то снится. А ему не снилось ничего уже несколько недель, возможно, его разум выживал на чистом энтузиазме. Но сегодня его разум спокоен. Он отправляет Шарля в путешествие — там, в этих ярких картинках, которые убаюкивают сердце, он счастлив. И, что важнее, он не один. Утром он не вспомнит весь сон, останутся только обрывки. Сцена, где его руку, ту, что в кольцах, сжимает другая рука, побольше, пошире, с выступающими венами и мозолью на большом пальце. Чужой большой палец нежно поглаживает внутреннюю часть его ладони по кругу. До боли знакомые голубые глаза смотрят на него в упор, с такого расстояния, с какого смотрят только во время поцелуя, чтобы не только ощущать, но и видеть. У этих глаз собираются морщинки в уголках. Их обладатель улыбается. В этом сне все моменты, которые, кажется, были в реальной жизни, проходят мимолетно. Они выискивают для себя эти тихие минуты, отбирая их у памяти, и приносят с собой не боль, а покой. Шарлю кажется, что он был по-настоящему счастлив и мог бы быть счастлив чуть дольше, если бы только смог решиться. Частичка «бы» — очень забавная вещь. А если бы, а было бы, а могло бы быть… Но ведь в руках Шарля его будущее, и он может его изменить. До рассвета остаётся три часа и шестнадцать минут.