Put your hand in my hand and we'll stand

Ночь перед гонкой в Канаде Примерно 3 часа ночи Вверх-вниз. Вверх-вниз. Как на американских горках, когда вагонетка зависает на пике, и тебя растягивает между невесомостью и падением. Шарль не против. Он очень даже за. Он не анализирует свой поступок и последствия, не прокручивает в голове завтрашние заголовки и послезавтрашние сожаления. В очередной раз всё идёт наперекосяк, и единственное, чего хочется — отпустить контроль. И принимать член, желательно кое-кого конкретного, чтобы мыслей в голове не оставалось. — Тише... Шарль, ты вдалбливаешь меня в постель. Макс что-то говорит, но это все кажется белым шумом. Макс пытается ухватить его за талию, но Шарль не подчиняется. Он двигается в своём ритме, быстрее, резче, чем Макс готов выдержать, впрочем, как и Шарль, и его бедра. Его глаза закрыты, голова запрокинута, из приоткрытого рта вытекают тихие, сдавленные стоны. Внутри всё горячее и скользкое, член Макса растягивает его до сладкой боли, и с каждым движением низ живота сводит такой острой судорогой, что Шарль почти задыхается. — Боже, Шарль. Макс пытается нащупать его руки. С первой попытки не выходит, Шарль не подчиняется и сильнее упирается ладонями в грудь, чувствуя, какая она горячая и потная под пальцами. Со второй попытки Макс наконец перехватывает запястья, и его сухие и крепкие ладони, совсем не такие влажные, как у Шарля, дёргают монегаска на себя. Шарль падает вперёд, головой ударяясь о грудь Макса, а щекой прижимаясь к ключице. Сердце голландца бухает прямо под ухом и Шарль невольно начинает дышать в такт. Макс пытается его успокоить, запуская одну ладонь во влажные волосы, а вторую кладет на ягодицы, аккуратно поглаживая. Если бы приемы у психолога были такие, то Шарль бы давно начал к ним ходить. — Тише. Вот так. Макс шепчет это в самое ухо, а в ответ раздается непонятное угуканье. Кажется, это «прости». Или «пожалуйста». Плечи Шарля опускаются, и он наконец расслабляется, прижимаясь ближе к горячему телу под собой. А потом по комнате раздается глубокий стон, потому что Макс теперь крепко держит его за талию и вдалбливает в своё тело с такой силой что у Шарля на секунду пропадет весь воздух из легких. Член Макса входит до самого основания, и эта боль почти невыносима, но она такая сладкая. Шарль чувствует каждую вену, каждую пульсацию внутри. Там всё влажное, горячее, тугое, и смазки так много, что она течёт по внутренней стороне бёдер, а каждый толчок сопровождается хлюпающим звуком. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Сложно сказать, в какой момент он принял решение прийти к Максу. Скорее всего, никакого момента не было, просто все выходные выдались ужасными, одни из тех, что хочется стереть из памяти. Шарль был настолько разбит, что тело само донесло его до номера Макса, а тот открыл дверь. Даже шанса не дал передумать. Макс явно не был против. Хотя у него самого выдались ужасные выходные, после таких выходных меньше всего хочется кого-то успокаивать, хочется лежать в темноте и смотреть в потолок, однако вот он, тут. Шепчет что-то нежное в самое ухо, и его пальцы поглаживают затылок Шарля. Действия между ними становятся всё медленнее, с горок они скатились в какую-то карусель. Дыхание Шарля наконец выравнивается, злость уходит и теперь он чувствует только то, как внутри все такое тесное, влажное и горячее. Лучшее ощущение за все выходные. Завтра снова будет гонка. И наверняка он все-таки пожалеет о своём решении прийти сюда — будет сидеть в кокпите, ждать старта и проклинать себя за очередную слабость. Но он стойко клянётся себе не жалеть. Слишком много сожалений для одного года. Можно позволить себе хоть одно не-сожаление. Руки Макса скользят по его талии, оглаживая знакомые линии. Шарль позволяет себе приподнять голову и взглянуть на Макса. Он почти ничего не видит — в номере темно, а в глазах стоят слезы, и он наклоняется наугад, на ощущение горячего дыхания. На поцелуй это мало похоже, скорее просто касание, желание чем-то занять свой рот, чтобы не начать говорить лишнего. Шарль просто прижимается к этим губам и на секунду замирает. У Макса наверняка есть ещё пара идей, чем можно занять этот прекрасный рот. Хорошо, что он сейчас молчит. Если задуматься... Все чёртовы дороги ведут к Максу. Это не тихая гавань, а какая-то точка сохранения, как в игре. Тут всё привычно и понятно, и одновременно с тем невыносимо ненормально. Как, например, родинка на верхней губе или голубые глаза с длинными ресницами. Смущающийся взгляд и крепкие, но тонкие пальцы, которые сейчас лежат на его талии. Всё это сводит с ума на уровне нейронов, и возвращаться к нему, к Максу, каждый раз приятно. Но это терзает душу, потому что жизнь — она не так проста. Они те, кто они есть, у них есть контракты, обязательства, и помимо друг друга — личная жизнь. Шарль не уверен, что если бы всего этого не было, он бы не терзал себя сомнениями. Он знает: он бы всё равно терзал себя. Но сейчас он даёт себе право быть там, где он хочет, и с тем, с кем хочет, пока всё не полетело в тартарары. Можно сказать, что он играет с огнём — и этот огонь Макс Ферстаппен. Такая вот аналогия, довольно точная, если честно. Шарль медленно выдыхает, как будто боясь потревожить или спровоцировать голландца на что-то. Макс всё ещё в нём, и есть ощущение, что цель этого вечера, или ночи, не кончить, а быть рядом настолько близко, насколько это возможно. Член внутри уже не двигается, но всё ещё пульсирует, а по бедрам продолжает одиноко стекать смазка, она оставляет капли на простынях, как постыдное напоминание. Вселенная, если она вообще существует за пределами паддока и протоколов, редко даёт упустить что-то по-настоящему важное. Она подсовывает одно и то же снова и снова, разными способами. Но есть нюанс: вселенная подкладывает возможности, а решение всё равно за Шарлем. Он может остаться там, где есть, и это тоже будет решением. А если Шарль всё-таки заплутает — что ж, он знает, где дверь Макса.