Ведьмина вода, или Как мальчик по имени Игорь узнал о своём бессмертии

«Четыре в Китае, вроде как, число смерти. Четвёртая смертельная смена в Лисьей Горке. Иронично получается…» Может, последний день смены пошёл бы по-другому, если бы не ливень. Из-за него и салюты, которыми вожатые планировали торжественно смену закрывать, промокли, и у Кешки-Водолаза не вышло оставить сюрприз для Машки Зайцевой на улице. Обе проблемы, конечно, решились: новый салют взял на себя вожатый третьего отряда Валька, а Водолаз перенёс Машкин портрет и проигрыватель в сарай на самом краю Горки. Вот только лучше бы уж не решались. Потому что Машку заманить в сарай слушать романтическую музыку и любоваться портретом удалось, а Валька придумал салют из спичек и муравьиного сока, который поднялся высоко-высоко над лагерем, одна из искр его попала в тот самый сарай, умудрилась разгореться и его поджечь. Из рассказа запыхавшегося, встрёпанного и перепуганного до чёртиков Водолаза удалось выяснить, что директор, вроде как, не заметил Машку в сарае, запер его, Кешка пошёл искать какую-нибудь палку, чтобы сбить замок, а сарай возьми и загорись. – А ты чего же Зайцеву не сказал, что Машка в сарае? – поразился Игорь, – Ты же рядом был! – А я стеснялся… – пролепетал Водолаз. Глаза у него стали похожи на две летающих тарелки – они всегда такими становились, если он чего-то очень боялся или был чем-то вдохновлён. С Машкой, вон, обе причины срабатывали одновременно – она уже года два была главной водолазовой музой, и, может, поэтому его и пугала иногда до мурашек. Получались летающие тарелки трёхсотого размера. – Ясно всё с тобой, гений. Игорь думал сначала позвать кого-нибудь из взрослых, но потом сообразил, что легче будет самому Машку вызволить. Всё равно они с Водолазом к сараю ближе, чем к корпусам, где наверняка собирался сейчас народ – в том числе, директор и вожатые. Вот и бросились туда вдвоём. Выбить дверь с ноги и дать Машке в относительной целости и сохранности выбраться из сарая удалось. Вот только самого Игоря в последний момент сбило с ног горящей балкой. Говорят, перед смертью проносится перед глазами вся жизнь. А у него, по цепочке от «четыре в Китае – число смерти, а смена как раз четвёртая» мысли умудрились притечь к дурацкой скороговорке про трёх китайцев, трёх китаянок и их детей. В итоге вместо художественного фильма «Запредельно-невероятная жизнь великого и ужасного Игоря Натальевича Катамаранова от нуля до двенадцати и десяти месяцев» в голове гоняли чаи Як, Як Цедрак, Як Цедрак Цедрак Цедрони, Цыпа, Цыпа Дрипа, Цыпа Дрипа Дримпампони и все их дети с шах-шарахающимися, прямо как те балки, именами. Кстати, имена совсем не похожи на настоящие китайские. Ни у кого из этой семейки. Игорь знал – он когда-то пытался изучать китайский, но бросил. А дальше он ничего не помнил. Ни света в конце тоннеля, ни чего-то там ещё похожего – просто пробел, после которого он вдруг обнаружил себя на ногах, возле догорающего сарая, на удивление целым и невредимым. А шагах в десяти от него застыли как вкопанные Водолаз, Машка и директор. Как будто Игорь был призраком-невидимкой. А может, он и вправду стал теперь призраком, а тело его так и осталось там, в сарае?.. Скорей всего, так оно и было – не мог же он выжить, и, уж тем более, остаться без единого ожога. Игорь сделал пару шагов в сторону Водолаза и Зайцевых. Ноги чувствовали почву под собой на удивление хорошо для призрачных. И не успел он подойти достаточно близко, как на него едва не налетел бросившийся навстречу Водолаз. Глазищи-тарелки за извечной «очкой» зарёванные, и улыбка до ушей. – Игорь!!! Живой… – А может, ты меня просто вообразил, – собственный голос показался неестественно глухим и почти чужим. – Эх, ты… Катамаранов, – Машка, подбежавшая вслед за Кешкой, нахмурилась чисто по маше-зайцевски, как, бывало, хмурилась, когда кто-то из одноклассников ошибался на уроке, – Мы думали, ты там… Сгорел… А ты ещё шутки шутить в состоянии! А у самой ресницы мокрые и глаза тарелкообразные, как у Водолаза почти. Тоже ревела, что ли?.. Игорь хотел сказать, что вовсе и не шутил, но посреди горла вдруг застыл такой ком, что не вышло выдавить ни слова. Больше всего на свете хотелось сбежать. Желательно, далеко. А потом рухнуть лицом в прохладную, мокрую траву и лежать там долго-долго. Он очень боялся, что Кешка с Машкой сейчас кинутся его обнимать и не дадут не то что сбежать – дышать полной грудью. Но те, кажется, поняли, отошли чуть в сторону и глядели издалека. Всё-таки, удивительно похожие у них выражения лица, когда напуганные… Странно, что так и не вышло любви до гроба, хотя Водолаз Машкиного сердца с четвёртого класса добивается. И Игорь бросился бежать. Слышал, как кричит вслед директор, но сейчас было уже всё равно. В конце концов, в последний день никого уже не выгоняют, значит, и ему не смогут ничего сделать. Перелез через забор, приземлился и благополучно обжёг коленки о крапиву. Только теперь понял, что штаны куда-то делись – на нём были только пижамные шорты. Всю эту смену Игорь носил уличное поверх пижамы, как пожарный – узнал как-то, что они так делают, потому что на переодевания времени нет. Хорошо, августовская погода такой эксперимент позволяла, и он ни разу сильно не зажарился. Что рубашку и панаму он отдал Водолазу, заходя в сарай, Игорь помнил. А когда штаны снять успел, непонятно. Да и чёрт с ними, впрочем. То, как мерзко он себя чувствовал, пугало. Казалось, надо было радоваться, что выжил, но не было ничего и близко на радость похожего. Даже облегчения. Наоборот, от ужаса хотелось свернуться клубочком и скулить, как та лиса в капкане, а то и кричать в голос. Как будто пожар теперь остался с ним навечно, и для остальных всё в порядке, а только Игорь один знал, что не догорел там, и остался жив ценой пожизненного пожара внутри. Не такого, как в книжках пишут, когда сердце от чувств пылает и прочее красиво-метафорическое, а самого настоящего – с обрушивающимися балками, дымом, от которого задыхаешься и глаза щиплет, и слезающей кожей. Впервые за долгое время он почувствовал себя очень маленьким. И что всего случившегося слишком много на одного такого маленького Игоря. И зачем он только поехал в этот дурацкий лагерь, почему не мог остаться в городе и убедить в этом же Водолаза с Серёгой?! Придумали бы какое-нибудь другое приключение, построили бы, например, дом на дереве или съездили бы в село Базарные Матаки – мама Игоря как раз оттуда приехала, может, нашли бы игоревых бабушку с дедушкой и те бы приютили всю компанию… В лучшем случае. А в худшем – построили бы дом на дереве в Базарных Матаках, не переломились бы! И Машка бы не полезла тогда в сарай, и Игорь бы не столкнулся с Гвидоном Сергеевичем и… Тут его осенило. Гвидон Сергеевич! Может, хоть он посоветовал бы что-то дельное? Наверное, пожар внутри Игоря потушить уже невозможно, но может, Вишневский знал, как с таким жить, и мог бы научить его? Он бросился к избушке почти на такой же скорости, как когда убегал от Стрельниковых. Внутри было черно, липко и жгуче – как будто он проглотил кусок гудрона, и тот заасфальтировал все внутренности, даже горло. И, самое поганое – душу. Даже плакать не выходило. На самом подходе споткнулся о сук, растянулся на земле и тут же зашипел от боли – кажется, ногу подвернул. Попытался встать и понял, что, в довершение всех бед, умудрился, падая, порвать левый ботинок. Ничего, уж как-нибудь до Вишневского и обратно до лагеря дойдёт. В крайнем случае, допрыгает на одной ноге. Три раза в левое окно. Он запомнил. Игорь на всякий случай огляделся – нет ли поблизости лис. Вдруг Вишневский обернулся лисой и бродит где-то рядом. Лис не было – только вокруг перезванивались с электрослепнями комары и где-то вдали куковала кукушка. Он вспомнил, как ещё в третьем классе спрашивал кукушку, сколько ему лет жить осталось, а та взяла и замолчала. А вдруг это значило бесконечность?.. Или кукушка сбилась с толку, потому что не знала, сколько лет считать, зная, что Игорю предстоит умереть и возродиться? Или он так и не возродился до конца, и теперь наполовину труп? Три раза в левое окно. Уже темнело, а в гвидоновой избушке свет не горел. Но Игорь всё равно стукнул изо всей силы. Раз. Два. Три. Нет ответа. Может, Вишневский не услышал?.. Игорь стукнул ещё три раза – снова безуспешно. Тогда он крикнул так громко, как только мог: – Гвидон Сергеич!!! Это я, Игорь Катамаранов! Ноль внимания, фунт презрения. И ни похожих на Лариску, ни каких-либо других лис вокруг по-прежнему не наблюдалось. Игорь рывком сел на пороге и взвыл от отчаяния, не выдержав. Внутри что-то падало-падало-падало в бездонную кроличью нору, больно задевая собой заасфальтированные игоревы органы. Вот так и верь, когда тебя зазывают и говорят, что всему научат! Он, Игорь, был теперь один во всей необъятной вселенной. Избушка, которую он долгое время считал почти своей, ему никогда не принадлежала, а теперь так уж точно. Водолаз, Машка и директор радовались тому, что он выжил, не зная, что Игорь унёс с собой из сарая часть пожара, и она теперь всегда будет следовать за ним тенью. И сам Игорь не знает до конца, что он такое, и, наверное, никогда уже не узнает. Теперь он так и просидит тут до конца жизни, в пижаме и одном ботинке, рыдая взахлёб, потому что уже всё равно, и сил что-то из себя строить не осталось. У него, наверное, всегда какой-то разлад с людьми был, просто это не так замечалось. Недаром он из всего класса настоящим другом мог назвать, наверное, только Водолаза, у которого тоже с людьми не шибко складывалось. Со всеми остальными в классе он тоже хорошо общался и все, кроме, разве что, Дрюли Ядова с Жорой Арбузовым, его уважали, но это было не совсем то. С Зинкой Кашиной они тоже дружили, конечно, но не так крепко, и вне школы не виделись – а к Водолазу Игорь в гости ходил едва не чаще, чем к себе домой. А Серёга… Серёгу он просто не решался считать настоящим другом. Ну, а вдруг сам Серёга его другом не считает, и что тогда? Неловко бы вышло. Игорь терпеть не мог неловких ситуаций. Особенно если они касались тех, кто был ему дорог. Вот как Серёга, хотя пока и не ясно, друзья они или так, не больше, чем одноклассники. Хотя даже если второе, Игорь бы, конечно, смотрел на него издалека и с радостью спас бы его жизнь, даже если бы это не выглядело как книжно-красивые подвиги. Даже если спасение жизни заключалось бы в чём-то банальном, вроде списанной домашки. Теперь казалось, что можно забыть и про те связи, которые кое-как выстроились в этом странном мире. Водолаз-то никуда не денется – у него и нет никого, кроме Игоря и родителей – а остальные, наверное, сами перестанут понимать совсем, как с Игорем таким общаться. Не получится же – по крайней мере, полностью – скрывать, что у него внутри пожар и что он наполовину бог, не до конца понимающий границы своих способностей? И стенгазета развалится, потому что никто, кроме Игоря с Водолазом, не захочет в этом участвовать. И уж точно Серёге такой друг, как он, не будет нужен. И даже сбежать к Вишневскому и стать затворником не выйдет, потому что и Вишневскому он теперь не нужен, раз тот не отзывается на троекратный стук в левое окно. «Пусть текут, Маугли… Это только слёзы», – говорила пантера Багира в книге. Игорю бы сейчас такую Багиру рядом. Ну, или мудрого Каа, который скажет «Да, тяжело менять шкуру, маленький брат» и посоветует что-нибудь толковое. Но где ж их найдёшь, в смешанных лесах Подболотской области… Зато, наверное, он сможет наплакать большую лужу слёз, как Алиса Лидделл. И на её месте потом вырастут маринованные грибы. Лес спасибо скажет. Хотя, нет, скорее уж возопит голосом Марьи Марихуановны «Катамаранов, это возмутительно!», и добавит «Без родителей не возвращайся!». Ведь в каком нормальном лесу грибы вырастают сразу солёные?.. Игорь не выдержал и расхохотался сквозь слёзы. Надо же, даже в таком состоянии хватает сил воображать что-то смешное. Наверное, он и в самом деле неубиваемый. Ещё бы теперь научиться с этим жить заново, как ни в чём не бывало. В конце концов, чем это не новый вызов? Он медленно поднялся и пошёл в сторону лагеря, прихрамывая на одну ногу, шмыгая время от времени носом и помахивая рваным ботинком. Может, дома ещё починить удастся. Навстречу ему тем временем шла, опустив голову, лиса Лариска, только что обежавшая всю Горку в поисках сгоревшего в сарае мальчика. Вот только друг друга они в тот вечер так и не заметили.