Эффект наблюдателя

На седьмой день Питер понял, что Тони Старк не умеет ждать. Нет, он умел — он сам сказал об этом в первый вечер, и Питер ему верил. Но его ожидание было особого сорта. Это не было пассивное, смиренное терпение человека, который сидит у моря и ждёт погоды. Это было активное, хищное, методичное ожидание. Ожидание, которое не спрашивало разрешения, а само создавало обстоятельства, при которых ждать становилось не нужно. Всё началось с утренней тренировки. Тони снова ждал его в дверях спальни в семь тридцать — теперь это стало ритуалом. — Пей. Витамин С. После вчерашнего спарринга у тебя мышечный тонус ниже плинтуса, а регенерация без подпитки не работает. И не кривись, это не из пакета. ПЯТНИЦа выжала пять минут назад. Питер сделал глоток. Сок был вкусным — и это его почти разозлило. Почти. — Вы теперь ещё и диетолог? — пробормотал он. — Я теперь всё, — отрезал Тони, разворачиваясь и направляясь к лифту на тренировочный этаж. — Шевелись. У нас сегодня большие планы. — Какие планы? — Увидишь. И это «увидишь» прозвучало так, что паучье чутьё тихо, предупреждающе загудело в основании черепа. Спарринг в тот день был особенно жёстким. Тони гонял его без жалости, заставляя отрабатывать одну и ту же связку до тех пор, пока движения не стали автоматическими. Удар — блок — уклон — подсечка. Снова. Снова. Снова. К концу часа Питер взмок так, что футболку можно было выжимать, а мышцы на ногах дрожали от перенапряжения. Тони же выглядел так, словно только разогрелся. Его дыхание оставалось ровным, лоб — сухим, а движения — такими же точными и смертоносными, как в начале. — Ты отвлекаешься, — сказал он, когда Питер в очередной раз пропустил захват и оказался на лопатках. — Голова не здесь. Где она? — Здесь, — выдавил Питер, глядя в потолок. — Врёшь. Ты с того момента, как проснулся, витаешь в облаках. О чём думаешь? Питер сел на матах и потёр ушибленное плечо. Думал он о многом. О словах Стрэнджа — «не игнорируй Константу». О вчерашнем вечере, когда Тони коснулся его щеки, и о том, как это прикосновение жгло кожу до сих пор. О Мэй. О Неде. О своём Старке — жив ли он? И о том, что сказала ПЯТНИЦа сегодня ночью, когда Питер ворочался без сна и тихо спросил её, что такое «настоящие отношения» в понимании босса. Она ответила коротко: «Босс считает, что отношения — это полная отдача. Без полумер. Без отговорок. Без «я не готов». Либо всё, либо ничего». Это «всё» и пугало его больше всего. — О том, что будет дальше, — сказал он наконец. — После того, как мы найдём якорь. После того, как вернём Мстителей. Что тогда? Тони подошёл и сел рядом с ним прямо на маты — впервые за всё время тренировок. Их плечи почти соприкасались. От него пахло потом и металлом, и чем-то ещё — тем самым пряным парфюмом, который, казалось, въелся в его кожу намертво. — Тогда мы будем жить дальше, — сказал он. — Ты и я. И все остальные. Ты будешь учиться в MIT, если захочешь. Или в Колумбийском. Или займёшь место в лаборатории здесь, в Башне, — если докажешь, что достоин. Ты будешь патрулировать в новом костюме, пить чай по утрам и спорить со мной о конструкции веб-шутеров. Ты будешь жить, Питер. Просто жить. Не выживать, не прятаться, не бояться, что завтра всё рухнет. А жить. Питер молчал, переваривая услышанное. В горле стоял ком. Никто и никогда не рисовал для него будущего — не такого. Тёплого, обычного, наполненного простыми вещами. Его Старк — тот, из его вселенной, — говорил: «Ты будешь лучше меня». Но он никогда не говорил: «Ты будешь счастлив». Этот — говорил. — Вы так уверены, что я останусь, — тихо сказал он. — Нет, — ответил Тони. — Я не уверен. Но я надеюсь. И обычно мои надежды сбываются. Потому что я слишком упрям, чтобы позволить им не сбыться. Он хлопнул Питера по колену и встал. — А теперь иди в душ. От тебя пахнет, как от марафонца после финиша. И надень что-нибудь приличное. Вечером у нас... мероприятие. — Какое мероприятие? — Питер насторожился. Тони повернулся уже у двери и бросил через плечо: — Свидание. И ушёл, оставив Питера на матах с открытым ртом. Свидание. Слово звенело в голове весь день. Питер пытался занять себя чем-то полезным — проверил костюм, перечитал сводки о межпространственных складках, которые скинул Стрэндж, даже попробовал медитировать, как учила ПЯТНИЦа («Это помогает снизить уровень кортизола, Питер»), — но ничего не помогало. Свидание. У него будет свидание. С Тони Старком. Который старше его на пятнадцать лет (или на сколько? В этой вселенной Тони выглядел на тридцать пять, но кто знает, сколько ему было на самом деле — с их-то технологиями омоложения). Который был любовником его двойника. Который смотрел на него так, словно видел и его, и призрак того, другого, одновременно. Паучье чутьё фонило весь день. Не опасностью — нет. Предвкушением. Ожиданием. Чем-то, что Питер не мог идентифицировать. Он чувствовал себя как перед прыжком с небоскрёба, когда паутина ещё не выстрелила, а ты уже летишь вниз, и единственное, что у тебя есть, — это вера в то, что всё получится. В шесть часов вечера ПЯТНИЦа сообщила, что «босс просит вас спуститься в атриум на сорок четвёртом уровне в семь ноль-ноль. Дресс-код: смарт-кэжуал». — Что значит «смарт-кэжуал»? — растерянно спросил Питер. — Босс уточнил: «Не джинсы с дыркой на колене и не школьная толстовка. Хотя бы попытайся выглядеть так, словно ты не спал под мостом». Питер закатил глаза, но в груди что-то дрогнуло. Тони заметил его джинсы с дыркой. Заметил школьную толстовку. Он вообще замечал всё — с той самой минуты, как Питер переступил порог Башни. Это пугало. И одновременно... льстило? Он долго стоял перед гардеробом в своей комнате. Вещей было немного — всё то, что Тони заказал в первые дни, — но каждая сидела идеально. Питер выбрал тёмно-серые брюки из мягкой, технологичной ткани, белую рубашку (не с воротником на пуговицах, а простую, с открытым горлом) и тёмно-синий пиджак, который висел в шкафу с биркой «Casual blazer, midnight navy, P. P.». Даже здесь Тони всё продумал заранее. В шесть пятьдесят он стоял у зеркала, пытаясь пригладить волосы, и думал о том, что его отражение выглядит как чужой человек. Взрослый. Почти уверенный в себе. Только глаза выдавали — широко раскрытые, испуганные, с затаённой искрой чего-то, чему он ещё не знал названия. — ПЯТНИЦа, — позвал он, — а что... что обычно делают на свиданиях? — Согласно статистике, наиболее распространённые варианты включают ужин в ресторане, просмотр кинофильма, прогулку в парке, посещение культурных мероприятий и интимную близость. Желаете более подробную разбивку по возрастным группам и социально-экономическому статусу? — Нет! — выпалил Питер, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я имел в виду... что босс... что он обычно... — Босс, — перебила ПЯТНИЦа, и в её голосе прорезалась та самая, почти человеческая нотка, — в последний раз был на свидании десять лет назад. С Питером Паркером. Они пошли в закусочную в Квинсе, потому что Питер настоял. Босс ворчал весь вечер, но съел два чизбургера и сказал, что это было лучшее свидание в его жизни. Я бы советовала вам не пытаться это повторить. Босс ценит... индивидуальный подход. Питер сглотнул. Десять лет назад. С Питером Паркером. Конечно. — Но я не он, — сказал он, то ли ПЯТНИЦе, то ли самому себе. — Именно поэтому я и советую индивидуальный подход, — отозвалась ПЯТНИЦа. — А теперь вам пора. Босс не любит, когда опаздывают. Сорок четвёртый уровень оказался не тем, что Питер ожидал. Он думал, это будет ресторан — один из тех пафосных, с белыми скатертями и официантами в перчатках, куда Тони Старк, миллиардер и плейбой (пусть и бывший), наверняка водил своих... кого? Любовников? Партнёров? Питер не знал правильного слова. Вместо этого он вышел из лифта в небольшой, уютный зал с панорамным окном во всю стену. Никаких белых скатертей. Никаких официантов. Один-единственный стол у окна, накрытый на двоих, с простыми белыми тарелками, свечами в стеклянных подсвечниках и скромной вазой с белыми розами. Приглушённый свет. Тихая музыка — что-то джазовое, с саксофоном и мягким фортепиано. И Тони Старк. Он стоял у окна, спиной к Питеру, глядя на огни Манхэттена. Сегодня на нём был тёмно-серый костюм — не смокинг, а именно костюм, безупречно сидящий на поджарой фигуре, с расстёгнутой верхней пуговицей белой рубашки и без галстука. Волосы были зачёсаны назад — небрежно, но явно нарочито небрежно, как умеют только те, кто потратил на эту небрежность двадцать минут перед зеркалом. Татуировка мерцала на обнажённом запястье, переливаясь голубым в такт музыке, доносящейся из скрытых динамиков. Он обернулся на звук шагов, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — А вот и наш паучок, — произнёс он. В его голосе не было насмешки. Только... удовлетворение? — Выглядишь почти как взрослый. Проходи. Питер шагнул в зал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вблизи он заметил детали: на столе — не просто розы, а именно белые, с капельками воды на лепестках; приборы — не серебро, а матовый металл, явно сделанный в лабораториях Старка; свечи — не парафиновые, а какие-то технологичные, горящие ровным, бездымным пламенем. Изысканно. Но не кричаще. Не напоказ. — Это... вы сами всё организовали? — спросил он, опускаясь на стул, который Тони отодвинул для него — отодвинул, как в каком-то старом фильме, и этот жест был настолько чужд и одновременно приятен, что у Питера перехватило дыхание. — ПЯТНИЦа помогла, — пожал плечами Тони, усаживаясь напротив. — Но концепция моя. Рестораны — это скучно. Там люди, шум, кто-то обязательно попытается сделать селфи со мной или, того хуже, с тобой. А здесь — только мы. И еда, которую приготовил мой личный повар. Не волнуйся, я предупредил его о твоём метаболизме. Порции будут соответствующие. Питер нервно усмехнулся. Его метаболизм. Да уж, об этом можно было не предупреждать — он сам чувствовал, как после сегодняшней тренировки желудок прилип к позвоночнику, несмотря на весь съеденный за день провиант. — Спасибо, — сказал он. — Пока не за что. Вот съешь всё, что принесут, — тогда и поблагодаришь. Первая перемена блюд появилась словно сама собой — ПЯТНИЦа, должно быть, управляла сервировочными дронами где-то за кулисами. Лёгкий салат с чем-то, что Питер не смог опознать, но что оказалось невероятно вкусным, и белое вино. Настоящее вино. В бокале. Перед ним. — Эм, — сказал он, глядя на бокал, — мне вообще-то... семнадцать. — В этой вселенной возраст согласия на употребление алкоголя в частных резиденциях под надзором совершеннолетнего опекуна — шестнадцать, — отозвался Тони, поднимая свой бокал. — Я специально проверил. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы с законом. Только со мной. Питер фыркнул, но бокал взял. Вино пахло чем-то фруктовым, и первый глоток обжёг горло приятным теплом. Он никогда раньше не пил — Мэй была строга на этот счёт, а школьные вечеринки он обычно пропускал из-за патруля. Это было... ново. Как всё в этой вселенной. — Значит, — сказал Тони, откидываясь на спинку стула, — расскажи мне о себе то, чего я ещё не знаю. — Вы уже знаете всё, — пожал плечами Питер. — ПЯТНИЦа наверняка составила на меня досье в первый же день. — Досье — это факты. Биометрия, ДНК, школьные оценки. Мне это неинтересно. Мне интересно другое. Например: какой твой любимый фильм? Не из тех, что ты называешь, когда хочешь казаться умным. А тот, который ты смотришь, когда тебе плохо, и он всегда помогает. Питер замер с вилкой в руке. Вопрос застал его врасплох. Никто и никогда не спрашивал его об этом. Нед знал, но Нед был лучшим другом. Старк из его вселенной... тот Старк не спрашивал о таких вещах. Он спрашивал о паутине, о костюме, о школьных успехах. О том, что имело значение для Человека-Паука. Но не для Питера. — «Империя наносит ответный удар», — сказал он наконец. — Знаю, это глупо... — Ничего глупого. Пятый эпизод всегда был лучшим. Тёмный, сложный, без хэппи-энда. Люк теряет руку, Хан заморожен, будущее туманно. Но они не сдаются. — Тони кивнул, словно соглашаясь с каким-то внутренним аргументом. — У меня тоже есть такой фильм. — Какой? — «Касабланка». Чёрно-белый, старый, с Богартом и Бергман. Там главный герой в конце отпускает женщину, которую любит, потому что так правильно. Потому что есть вещи важнее личного счастья. Я смотрел его раз пятьдесят. И каждый раз думаю: а я бы смог так? Отпустить? — И? — тихо спросил Питер. — Не смог бы, — ответил Тони просто. — Я не Рик Блейн. Я не умею отпускать. Я умею только держать. Иногда слишком крепко. Иногда до синяков. Но отпускать — нет. Он посмотрел на Питера долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было всё сразу: предупреждение, обещание, вызов. «Я не умею отпускать. Помни об этом». Питер выдержал взгляд. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, Тони мог слышать его через стол. — Я не прошу меня отпускать, — сказал он тихо. Тони моргнул. На мгновение — всего на одно короткое мгновение — его маска дала трещину. За ней мелькнуло что-то незащищённое, почти детское. Удивление? Надежда? Но он быстро справился с собой, и на лицо вернулась привычная лёгкая усмешка. — Вот как, — произнёс он, поднимая бокал. — Тогда у нас, кажется, намечается взаимопонимание. Дальше разговор потёк легче. Тони рассказывал о Башне — о том, как они с Питером перестраивали верхние этажи после битвы с Думом (тогда ещё без симбиота, просто очередная злодейская выходка). Рассказывал о лабораторных провалах — о взрыве в третьем крыле, который выбил стёкла на трёх этажах, потому что Питер неправильно смешал реагенты. Рассказывал смешно, в лицах, и Питер ловил себя на том, что смеётся в голос — впервые за долгое, бесконечно долгое время. А потом подавали горячее — что-то мясное, с овощами, под сложным соусом, и в бокалах оказалось красное вино, более густое и терпкое, чем первое. Голова слегка кружилась, но не от вина — от атмосферы, от близости Тони, от того, как свечи отражались в его глазах, превращая их в расплавленный янтарь. — Можно вопрос? — спросил Питер, когда второе было съедено. — Валяй. — Почему вы носите костюм? Тони поднял бровь. — Ты имеешь в виду — этот? — он указал на свой пиджак. — Или броню? — Броню. Я читал сводки. В этой вселенной Танос был остановлен четыре года назад. Глобальных угроз с тех пор не было. Но вы продолжаете летать, патрулировать, тренироваться. Мой Старк... он не мог остановиться, потому что знал: Танос вернётся. А вы? Почему вы не остановились? Тони долго молчал, вертя в пальцах ножку бокала. — Потому что я не знаю, кто я без брони, — сказал он наконец. — Мой отец был инженером. Моя мать — филантропом. Я должен был стать кем-то средним: изобретать оружие, жертвовать на благотворительность, умереть в своей постели в восемьдесят лет. А потом меня похитили террористы, и я построил первый костюм в пещере из металлолома. И с тех пор... я не знаю, как остановиться. Не потому, что есть угроза. Потому, что если я сниму броню — я стану просто человеком. А этого я боюсь больше, чем любого Таноса. Питер слушал, затаив дыхание. Это было самое честное, что Тони говорил ему с момента их встречи. Самое личное. Самое страшное. — Мой Старк тоже этого боялся, — сказал он. — Он никогда не говорил, но я видел. Он не мог спать. У него были панические атаки после Нью-Йорка — когда вы залетели в портал с ядерной ракетой. Иногда он просыпался ночью и шёл в мастерскую. Просто чтобы что-то делать. Просто чтобы не думать. — А ты откуда знаешь? — спросил Тони странным, изменившимся голосом. — Я тоже не всегда спал, — признался Питер. — После патруля, когда адреналин ещё гулял. Я приходил в мастерскую, садился в углу и смотрел, как он работает. Он делал вид, что не замечает. Или, может, правда не замечал. Но мне было... спокойнее. Рядом с ним. Тони отставил бокал в сторону. Его пальцы легли на стол — в нескольких дюймах от пальцев Питера. Не касаясь. Но почти. — Ты очень странный, — сказал он. — Ты говоришь о своём Старке с такой любовью... но это не та любовь, что была у моего Питера ко мне. Это что-то другое. Как будто ты любишь его, но не знаешь, как. Питер отвёл взгляд. — Я не знаю, — сказал он честно. — Я никогда не думал о нём... в таком смысле. Он был моим наставником. Моим героем. Человеком, который дал мне шанс. Я бы умер за него. Я почти умер за него — на Титане. Но я никогда не представлял нас как... как вас с вашим Питером. Это казалось невозможным. Даже в мыслях. — А сейчас? — спросил Тони, и его голос стал ниже, глубже, словно он приблизился, хотя физически оставался на месте. — Сейчас ты представляешь? Питер поднял глаза. Тони смотрел на него в упор. Свечи бросали тени на его лицо, делая черты резче, острее. Он больше не улыбался. Он ждал. И его ожидание было физически ощутимым — как давление воздуха перед грозой. — Да, — прошептал Питер. Это слово вырвалось само, и он не мог его остановить. Да и не хотел. Тони встал. Медленно, не разрывая зрительного контакта, он обошёл стол и остановился прямо перед Питером. Тот сидел, задрав голову, и чувствовал себя мышью перед удавом — но странное дело: это не пугало. Это завораживало. — Встань, — сказал Тони. Питер встал. Ноги были ватными, но держали. Тони протянул руку — ту самую, с живой татуировкой, — и коснулся его подбородка. Кончики пальцев были горячими, почти обжигающими. Он приподнял лицо Питера навстречу своему. — Я не твой наставник, — сказал он тихо. — Я не твой герой. Я не тот Старк, которого ты знал. Я жадный, собственнический, временами невыносимый сукин сын, который привык получать то, что хочет. И я хочу тебя. Не как замену ему — как тебя самого. Ты понимаешь это? Питер молча кивнул. Губы пересохли. В горле стоял ком. Паучье чутьё затихло — впервые за весь вечер, — и эта тишина была красноречивее любых сигналов тревоги. — И ты всё равно говоришь «да»? — спросил Тони, и его голос дрогнул почти незаметно, но Питер услышал. Услышал эту дрожь под слоем уверенности, и она сказала ему больше, чем любые слова. Тони боялся. Боялся отказа. Боялся, что его хотят не за него самого, а за тень того, другого Старка, которого Питер потерял. — Я говорю «да», — ответил он. — Не Константе. Не судьбе. Вам. И Тони поцеловал его. Это не было похоже ни на что, что Питер испытывал раньше. В пятнадцать он целовался с Лиз — неуклюже, торопливо, на школьной дискотеке, и это было мило и невинно. Сейчас всё было иначе. Губы Тони были тёплыми, сухими и требовательными. Они не спрашивали — они брали. Но не грубо. Скорее... настойчиво. Как человек, который знает, чего хочет, и не привык к отказам. Питер ответил. Неумело, робко, но ответил. Его руки сами собой легли на плечи Тони, чувствуя под тканью костюма твёрдые мышцы. Тони издал низкий, горловой звук — что-то среднее между стоном и выдохом, — и его свободная рука легла на талию Питера, притягивая ближе, сокращая последние миллиметры пространства между ними. Поцелуй длился, наверное, секунд десять. Может, пятнадцать. Но Питеру показалось, что прошла вечность. Когда Тони наконец отстранился, его глаза горели — не похотью, нет, чем-то более сложным. Голодом, смешанным с нежностью. Собственничеством, смешанным с благоговением. — Вот так, — сказал он хрипло, всё ещё удерживая Питера за талию. — Теперь ты понимаешь, о каких отношениях я говорил? Питер судорожно кивнул. Его губы горели. Его сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Всё тело звенело, как натянутая струна. Паучье чутьё молчало, но он чувствовал всё — каждое прикосновение ткани к коже, каждое дуновение воздуха из климат-контроля, каждый удар сердца Тони, который он ощущал ладонями через рубашку. А потом случилось то, чего он не ожидал. Его сознание, натренированное годами битв и потерь, вдруг выдало картинку. Не воспоминание — скорее, озарение. Он увидел своего Старка. Того, с Титана. Уставшего, седого, с реактором в груди и бесконечной печалью в глазах. Он увидел его, стоящего где-то в чужой реальности — может быть, на пороге чужого дома, может быть, в разрушенной лаборатории, — одного, не знающего, что его Питер жив. Ищущего. Надеющегося. «Я не могу, — пронеслась мысль, быстрая и острая, как лезвие. — Я не могу быть с ним, пока мой Старк где-то там, один. Это предательство. Это...» Он не додумал. Его тело среагировало быстрее разума. Резкий рывок назад. Руки оторвались от плеч Тони, словно от раскалённой плиты. Питер отшатнулся, ударился бедром о край стола, звякнули бокалы, качнулось пламя свечи. Тони замер на месте, не пытаясь удержать его. Его руки повисли в воздухе — там, где только что была талия Питера. Лицо его изменилось. Удивление. Затем — понимание. Затем — что-то похожее на боль, но тщательно, молниеносно спрятанное за маской иронии. — Так, — сказал он, опуская руки. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Значит, «да» всё-таки было преждевременным. — Я... простите... я не могу... — слова путались, дыхание сбилось, сердце билось как сумасшедшее. — Я подумал о нём. О моём Старке. Он где-то там, один, и он не знает, что я жив. А я здесь, с вами, и я... я чувствую, что предаю его. Что я не имею права... — Стоп, — Тони поднял руку, и этот жест был таким властным, что Питер осёкся на полуслове. — Во-первых, перестань извиняться. Ты не сделал ничего плохого. Ты испугался — это нормально. Во-вторых... Он шагнул ближе — всего на один шаг, но этого было достаточно, чтобы Питер снова почувствовал жар его тела. — Твой Старк — взрослый мужик. Он пережил Таноса, пережил щелчок, пережил разрушение вселенной. Если ты думаешь, что он сейчас сидит где-то и льёт слёзы в подушку, то ты его недооцениваешь. Он выживет. Он всегда выживает. Потому что он — это я, только из другого теста. А я не умею сдаваться, помнишь? Питер молчал, глядя в пол. Слова Тони были разумными, логичными, правильными — но они не могли заглушить тот инстинктивный, иррациональный ужас, который накрыл его секунду назад. — Дело не в нём, — тихо сказал он. — Дело во мне. Я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, что правильно. Я думал, что смогу, но... это слишком быстро. Слишком сильно. Вы... — он поднял глаза. — Вы заполняете всё пространство. Когда вы рядом, я не могу думать ни о чём другом. Это пугает. Тони слушал его, чуть склонив голову набок. Когда Питер замолчал, он вздохнул — долгим, терпеливым вздохом. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. Слишком быстро. Слишком сильно. Я сбавляю обороты. Но напомню тебе кое-что. Ты согласился на сделку. Ты сказал «да». И я не отказываюсь от своего. Я помогу тебе найти Мстителей. Я вытащу твоего Старка из той дыры, где он застрял. Но потом... потом ты всё-таки дашь нам шанс. Не судьбе. Не Константе. Нам. Он развернулся и пошёл к выходу. Его движения были всё такими же плавными, уверенными, но Питер заметил: плечи чуть напряжены сильнее обычного. И татуировка на запястье пульсирует быстрее. У двери Тони остановился. — Кстати, — бросил он через плечо, — ПЯТНИЦа получила апдейт от Стрэнджа. Предварительные расчёты подтвердились. Завтра в десять утра — брифинг у меня в мастерской. Они нашли способ стабилизировать портал в складку без якоря. Но им нужна твоя... помощь. Вернее, твоя связь с твоей реальностью. Так что отдохни, паучок. Завтра будет трудный день. И вышел. Питер остался один — посреди уютного зала, с нетронутым десертом на столе, с догорающими свечами и эхом поцелуя, всё ещё горящим на губах. Он сел обратно на стул и закрыл лицо руками. «Что я делаю? — думал он. — Что я, чёрт возьми, делаю?» Он только что поцеловал мужчину, который был старше его на пятнадцать лет (или больше — какая разница?). Мужчину, который был любовником его двойника. Мужчину, который предлагал ему будущее — дом, семью, себя самого. И он убежал. Как испуганный кролик. Потому что вспомнил того, кто, возможно, даже не знает, что он жив. Было ли это благородством? Или просто трусостью? Питер не знал ответа. Он знал только, что его кожа всё ещё помнила прикосновение губ Тони. И что где-то глубоко внутри — вопреки страху, вопреки вине, вопреки здравому смыслу — ему хотелось, чтобы это повторилось. — ПЯТНИЦа, — позвал он тихо. — Да, Питер? — Что мне делать? — Я не уполномочена давать советы личного характера, — ответила она, но её тон был мягче обычного. — Однако могу напомнить, что босс ждал год. Он умеет ждать. Но не бесконечно. — Это он вас попросил сказать? — Нет. Это моя собственная аналитическая оценка. Спокойной ночи, Питер. И она замолчала, оставив его наедине с недоеденным десертом, догорающей свечой и мыслями, которые кружили голову сильнее любого вина. Утро восьмого дня встретило Питера серым небом и барабанящим по стёклам дождём. Манхэттен за панорамным окном был похож на акварельный рисунок — размытые небоскрёбы, тусклые огни, мокрая мостовая. Спал он плохо. Ворочался, просыпался, снова проваливался в дрёму, полную обрывочных сновидений. Тони — его Тони — протягивал ему руку на Титане, но рука рассыпалась пеплом. Этот Тони стоял у окна, спиной к нему, и молчал. Мэй кричала ему что-то с другого берега реки, но слов было не разобрать. А где-то вдалеке, во тьме, пульсировала золотая паутина мультивселенной — и кто-то или что-то двигалось по ней, приближаясь. Он проснулся с головной болью и чувством неясной тревоги. Паучье чутьё гудело низко, почти на грани слышимости — не предупреждающе, скорее, как компас, указывающий на что-то далёкое и неопределённое. В семь тридцать Тони снова стоял в дверях. Сегодня — без стакана сока, без утренней шутки. Вместо этого он держал в руке планшет с голографическим интерфейсом. — Вставай. Стрэндж прислал финальный расчёт. У нас есть координаты складки. Питер сел на кровати, мгновенно забыв про головную боль. — Якорь? Вы нашли якорь? — Нет, — ответил Тони. — Якоря у нас пока нет. Но Стрэндж уверен, что портал в складку можно открыть и без него — если ты будешь навигатором. — Я? Как? — Твоя связь с твоей реальностью, — Тони бросил планшет на кровать, и Питер увидел трёхмерную схему портала — сложную, переплетённую из магических символов и технологических диаграмм. — Когда ты проходил через складку при перемещении сюда, ты оставил след. Как запах в воздухе. Тонкий, почти неразличимый, но он есть. Стрэндж может настроить портал на этот след. Ты будешь чем-то вроде... живого ключа. — Живого ключа? — Питер нахмурился. — Это больно? — Нет. Но требует концентрации. Абсолютной. Если ты потеряешь фокус во время перехода, портал схлопнется, и мы застрянем в складке. Навсегда. Так что никаких панических атак, никаких посторонних мыслей, никаких «я не могу». Ты меня понял? Питер сглотнул и кивнул. «Никаких посторонних мыслей». Легко сказать. — Когда? — спросил он. — Стрэндж и Вонг прибудут завтра вечером. Они подключат магические стабилизаторы к реактору Башни. Это рискованно — если что-то пойдёт не так, мы можем остаться без энергии на несколько дней. Но, — Тони усмехнулся, — я уже дал добро. Жизнь без риска — это не жизнь. А теперь одевайся. Тренировка через двадцать минут. И сегодня мы работаем над командными связками. В складке мы будем прикрывать друг друга, а значит, должны понимать друг друга без слов. Он вышел, и Питер остался сидеть на кровати, глядя на схему портала. Живой ключ. От него зависела не только его собственная жизнь, но и жизнь Тони. Если он потеряет фокус — они оба умрут. «Никаких посторонних мыслей». Он вспомнил вчерашний поцелуй, и его щёки загорелись. Посторонние мысли. Да уж. Легче сказать, чем сделать. Тренировка в тот день была другой. Тони не просто гонял его — они работали в паре. Сначала — отработка перемещений: Тони задавал траекторию, Питер следовал за ним, прикрывая слепые зоны. Потом — симуляция боя: ПЯТНИЦа проецировала голографических противников, и они с Тони должны были сражаться как единый организм, предугадывая действия друг друга. Сначала получалось плохо. Питер постоянно опаздывал на долю секунды: то уклонялся не в ту сторону, то стрелял паутиной туда, где противника уже не было, то сталкивался с Тони плечом к плечу в самый неподходящий момент. — Ты думаешь, — рыкнул Тони после очередного провала. — Перестань думать. Думать в бою некогда. Ты должен чувствовать. Паучье чутьё у тебя есть — используй его. Настройся на меня. Я не враг. Я твой напарник. «Настройся на меня». Легко сказать. Мысли Питера всё ещё были заняты вчерашним вечером, и каждое прикосновение Тони — даже через тренировочную одежду, даже случайное — отдавалось электричеством в кончиках пальцев. Но постепенно что-то начало получаться. Он перестал анализировать и начал чувствовать. Движения Тони, его ритм, его дыхание — всё это складывалось в единый рисунок. Удар — блок — уклон — подсечка. Он знал, куда Тони шагнёт, раньше, чем тот делал шаг. Он стрелял паутиной ровно в тот момент, когда Тони уходил с линии огня. К концу тренировки голографические противники падали один за другим, а они двигались в унисон, как двое танцоров, отрепетировавших свой танец до автоматизма. Когда последний противник исчез, и зал погрузился в тишину, Тони снял тренировочные перчатки и посмотрел на Питера. — Неплохо, — сказал он. — Очень неплохо. Ещё пара таких тренировок, и я, может быть, даже начну тебе доверять. — Вы мне не доверяете? — удивился Питер. — Я не доверяю никому, — ответил Тони. — Привычка. Но ты... ты приближаешься к тому, чтобы стать исключением. Так, всё. Душ, еда, отдых. Завтра — финальная подготовка. Послезавтра — портал. Он повернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился, как вчера вечером. — И ещё, Питер. Насчёт вчерашнего. Питер замер. — Ты испугался, — сказал Тони, не оборачиваясь. — Это нормально. Я тоже испугался — год назад, когда понял, что люблю его. Но я не убежал. И сейчас не убегу. А ты... ты решай, чего ты хочешь. Только помни: я ждать умею. Но не вечно. Он ушёл, и Питер остался в пустом зале, глядя на закрывшуюся дверь. Он знал, что Тони прав. Он знал, что рано или поздно придётся решать. Но сейчас, когда портал был так близок, когда Мстители — его Мстители — были почти в пределах досягаемости, когда Мэй, Нед и мистер Старк ждали его где-то в других реальностях... сейчас он не мог думать ни о чём, кроме одного: найти. Вернуть. Спасти. А чувства? Чувства подождут. Так он говорил себе. И почти верил в это. Дождь за окном усилился, барабаня по стёклам с монотонной настойчивостью. Где-то далеко, над горизонтом, сверкнула молния. Питер стоял у панорамного окна в своей комнате и смотрел, как капли воды стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. — ПЯТНИЦа, — позвал он. — Да, Питер? — Вы сказали, что Стрэндж и Вонг нашли способ открыть портал без якоря. Но вы не сказали, чего это будет стоить. Пауза. На этот раз долгая — для ИИ такого уровня почти вечность. — Цена будет, — признала ПЯТНИЦа. — Не для вас — для босса. Энергия для портала будет забираться напрямую из реактора Башни. Если что-то пойдёт не так, реактор может выйти из строя на неопределённый срок. Башня останется без энергии. Все системы, включая жизнеобеспечение, перейдут на аварийные генераторы. Это риск, на который босс идёт осознанно. — Почему? — спросил Питер, хотя уже знал ответ. — Потому что он обещал вам помочь, — ответила ПЯТНИЦа. — А босс всегда выполняет обещания. Питер закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу. Тони Старк рисковал своим домом, своей энергией, своей жизнью — ради него. Ради мальчишки из мёртвой вселенной, который даже не мог решить, что он чувствует. «Я не умею отпускать, — сказал Тони вчера. — Я умею только держать. Иногда слишком крепко. Иногда до синяков». Теперь Питер начинал понимать, что это значит. Это не было угрозой. Это было признанием. И, может быть, самым честным объяснением в любви, которое он когда-либо слышал.