Розы и пули

Рассвет в лесу наступил тихий, почти безветренный. Первые лучи солнца, бледные и холодные, прокрались сквозь заиндевевшие стёкла охотничьего домика, рисуя на деревянном полу длинные, дрожащие тени. В камине ещё тлели угли, источая ровное, убаюкивающее тепло, но внутри дома уже никто не спал. Банда готовилась к финальному акту. Арсений стоял у окна, глядя, как с ветвей вековых елей осыпается иней. Мыслями он был уже там, в «Сосновом Бору», представляя лицо врага, момент истины. Тихие шаги за спиной вырвали его из оцепенения. Он обернулся. Антон, придерживаясь за косяк, вышел из спальни. Выглядел он всё ещё паршиво - синяк расплылся на пол-лица багрово-фиолетовым пятном, движения были скованными, - но в залёных глазах снова горел тот самый, шастуновский огонь. Упрямый, цепкий, несокрушимый. — Тебе бы ещё полежать, — негромко заметил Арс, но в голосе не было упрёка. Лишь забота, которую он давно перестал маскировать. — Належусь ещё, — отмахнулся Шастун и, чуть морщась от боли в рёбрах, подошёл ближе. — Поговорить надо. Пока эти сорванцы не проснулись. — Они сели у окна, на старую, крытую выцветшим гобеленом скамью. В доме было тихо. Дым, сморёный бессонной ночью, уснул прямо за столом, уронив голову на клавиатуру. Штырь храпел в кресле у входа, обняв автомат, как плюшевого мишку. Маэстро возился на кухне, бренча посудой. Времени для откровенного разговора было в обрез, и оба это знали. — Арс, — начал Антон, глядя не на друга, а в окно, на бескрайний заснеженный лес. — Когда меня взяли, в том подвале, знаешь, о чём я думал? Не о том, что меня будут бить. Не о том, что могут убить. О тебе. О том, что я тебя бросил. Оставил одного разгребать всё это дерьмо. — Ты меня не бросил, — резко, почти зло перебил Арсений. — Ты меня спас. Если бы ты меня не вытолкал через тот чёртов лаз, мы бы оба сейчас гнили в камере или в земле. Так что даже не смей. — Дай договорить, — Шастун, наконец, повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. — Я много думал. О нас. О том, что мы делаем. О том, ради чего живём. И понял одну простую вещь. Я не хочу терять тебя, Арс. Не как напарника. Не как друга. А как... — он запнулся, подбирая слова, непривычные, трудные, как признание в суде. — Как человека, без которого мне не нужен ни этот город, ни этот бизнес, ни сама жизнь. Ты - единственное, что у меня есть настоящего. — Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гильзы после боя. Арсений молчал. Его лицо, обычно такое подвижное, артистичное, застыло маской. Но глаза, эти глаза цвета тёмного индиго - наполнились чем-то, чему он сам долго не мог найти названия. Он всегда прятал свои чувства за бравадой, за цинизмом, за ролью бессмертного и неуязвимого Арсения Попова. Но сейчас, в этом старом доме, на краю мира, маска дала трещину. — Ты дурак, Шастун, — наконец выдохнул он, и голос предательски дрогнул. — Самый умный дурак из всех, кого я знаю. Ты думаешь, я пошёл бы на штурм главка ради кого-то ещё? Ты думаешь, я стал бы поднимать на уши всю братву, рисковать головой, лезть в пекло? Да без тебя, Тоха, я бы просто запил. Или подставился под пулю. Потому что без тебя... меня нет. — Они сидели так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Утренний свет становился ярче, золотил пылинки в воздухе. Где-то за стеной негромко переговаривались Штырь и Маэстро, на плите закипал чайник. Но для этих двоих время будто остановилось. Между ними не было неловкости, не было стеснения. Всё, что происходило сейчас, было естественно, как восход солнца, как смена времён года. Просто два человека, прошедшие через ад, наконец признали очевидное. Антон, не говоря больше ни слова, медленно, давая Арсу возможность отстраниться, поднял руку и коснулся его лица. Провёл большим пальцем по острой скуле, стирая невидимую пылинку. Арсений замер всего на секунду, а затем, словно решившись на что-то окончательное, подался вперёд. Их лбы соприкоснулись. Два дыхания смешались в одно. Это не был поцелуй в привычном понимании, это было нечто большее. Безмолвная клятва, скреплённая кровью, потом и годами, прожитыми бок о бок. — После всего, — прошептал Арс, не открывая глаз, — когда мы закончим с этим ублюдком... Я хочу уйти. Совсем. Завязать с криминалом, с пальбой, с этими чёртовыми розами и пулями. Хочу дом. Тихий. Где-нибудь у моря. Чтобы ты, я и никаких трупов по утрам. — Клянусь, — так же тихо ответил Антон. — Разберёмся с «Меценатом» - и всё. Конец игры. Начнём новую. Вместе. — Они отстранились не сразу. Ещё несколько мгновений сидели, касаясь друг друга, впитывая это редкое, хрупкое спокойствие перед бурей. А затем, словно по команде, выпрямились. Лица снова стали сосредоточенными, жёсткими. Впереди был последний бой, и он требовал всей их собранности. Через час группа была готова. Дым, взбодрившись литрами кофе, зачитал финальную сводку: — «Меценат», он же некто Илья Соболев, теневой казначей и бывший чиновник федерального уровня, сегодня утром прибыл в санаторий «Сосновый Бор». Его график: массаж, бассейн, обед в отдельном кабинете ресторана. Охрана - восемь человек личного спецназа плюс штатная служба безопасности санатория. Взять его живым или мёртвым будет почти невозможно. Почти. Он любит роскошь, — продолжил вещать Дым, тыча в план санатория. — Отдельный флигель, три комнаты, панорамные окна. Снайперам не подобраться - слишком густой лес. Но у нас есть кое-что получше. — Что? — хором спросили Штырь и Маэстро. — Арсений Попов, — ухмыльнулся Дым. — Легенда: столичный бизнесмен, ищет знакомств, готов вложиться в любой проект. Соболев падок на лесть и новые связи. Он клюнет. — На удивление план сработал как часы. Арс, облачённый в безупречный костюм, с фальшивыми документами и новым гримом; седые виски, лёгкая небритость, - вошёл в санаторий под видом гостя. Штырь и Маэстро изображали его охрану. Дым контролировал камеры и связь. Антон, стиснув зубы от боли, остался в фургоне за территорией. Он был стратегическим резервом и сердцем всей операции. Перед уходом Арс задержался на секунду, сжал его плечо и коротко бросил: — Я вернусь. — В ресторане санатория пахло дорогим деревом и выпечкой. За отдельным столиком, в окружении двух охранников, восседал Илья Соболев - среднестатический мужчина, с цепкими, как у хорька, глазами. Арсений приблизился, излучая обаяние и фальшивое подобострастие. Дальше всё было делом техники. Несколько точно брошенных фраз, намёк на теневые схемы, предложение «чистого заработка». Соболев, почуяв выгоду, приказал охране отойти. Они остались почти наедине. И тогда Арс извлёк из кармана не пистолет, а маленький диктофон, на который уже была записана вся беседа, и флешку с копией «архива Харона». — Илья, — голос его упал до ледяного шёпота. — Вы, кажется, меня не узнали. Я - Арсений Попов. Тот самый, которого вы заказали вместе с моим партнёром. А это, — он помахал флешкой, — ваша смерть. Медленная, публичная и крайне унизительная. — Соболев мгновенно побледнел. Его жирные пальцы вцепились в скатерть. Он попытался что-то крикнуть, но Арс опередил - лёгким движением приставил к его боку стилет, спрятанный в складках пиджака. — Не дёргайся. Сейчас ты спокойно встанешь и пройдёшь к выходу. Нас ждёт машина. Там мы обсудим условия твоей капитуляции. Или, — он чуть надавил на лезвие, — я устрою тебе кровопускание прямо здесь, на глазах у твоих церберов. — Соболев оказался трусом. Он покорно поднялся и, в сопровождении Попова, Штыря и Маэстро, покинул ресторан. Охрана, дезориентированная внезапностью, попыталась вмешаться, но выстрел Штыря, разнёсший люстру у них над головами, быстро остудил их пыл. Дым заглушил связь в санатории, и группа без помех добралась до ворот, где их уже ждал Антон за рулём фургона. *** Дальше всё было проще. Соболева вывезли за город, в тот самый карьер, где ещё недавно они прятались от погони. Там, под холодным октябрьским небом, Арсений зачитал ему приговор - не от имени закона, а от имени тех, кого он предал, разорил и убил. Всю информацию из архива, все компрометирующие материалы на «Мецената» они скинули в сеть и разослали во все федеральные каналы. Оправдаться было невозможно. Соболева, уничтоженного и морально раздавленного, оставили у дверей прокуратуры с табличкой на груди: «Арестуйте меня. Я во всём сознаюсь». И он сознался.