Библиотека краденых поцелуев

‎Му Цина невозможно выносить. ‎ ‎Это слова, повторяя которые, Фэн Синь сломал язык. И, кажется, пару ребер в придачу в одну из тех стычек, когда этот самый невыносимый вихрь сарказма и язвительности эти самые слова слышал. ‎ ‎— Ты внезапно оглох или тебе просто доставляет удовольствие слушать, как я без конца повторяю твое глупое имя? — звенит голос Му Цина по пустым коридорам библиотеки. — Ты скажи, не стесняйся, я тогда буду бранить тебя чаще. Благо поводов ты даешь столько, что на десять жизней вперед хватит. ‎ ‎Фэн Синь сжимает свиток так, что слышит шуршание бесценного манускрипта в кулаке. Его Высочество мгновенно отрывается от чтения и вскидывает руки в попытке успокоить. Но успокаиваться Фэн Синь не собирается. ‎ ‎— Да от твоих криков кто угодно бы оглох! — с не меньшей громкостью говорит он, однако свиток все же отпускает. Правда, швыряя его Му Цину в плечо. ‎ ‎Две пары глаз тут же врезаются в него, но только от одной из них внутренности не вспыхивают пожаром. Так что он показательно отворачивается к Се Ляню. ‎ ‎— Фэн Синь, пожалуйста… — миротворчески произносит тот. — Давайте просто— ‎ ‎— Ваше Высочество, прогоните этого, раз у него вместо мозгов мышцы, и он работать не умеет! ‎ ‎— С какого такого демона?! Если гнать кого взашей, то только тебя, раз свое место не знаешь и смеешь Его Высочество перебивать! ‎ ‎Се Лянь устало трет переносицу. ‎ ‎— Просто потише оба, умоляю. Нам еще столько свитков просматривать, ну право же. ‎ ‎Му Цин цокает недовольно, но язык прикусывает, и Фэн Синь повторяет за ним, принимаясь снова бегать глазами по тексту. Но он не может сосредоточиться, иероглифы расплываются в черные волны. Такие же, какие он видел из шелка волос на траве, когда Му Цин сжимал его плечи и… ‎ ‎Му Цина невозможно выносить. ‎ ‎Но самое страшное проклятие в жизни Фэн Синя состоит в том, что его отсутствие выносить в тысячу раз сложнее. Особенно когда он целыми днями маячит где-то поблизости, как бельмо на глазу, но одновременно с этим настолько далек, что у Фэн Синя от тоски скручивает живот. ‎ ‎Он бесконечно смотритсмотритсмотрит, но не может приблизиться: услышать сбившийся пульс, почувствовать обжигающую прохладу, словно прикоснулся не к коже, а к редчайшей мраморной драгоценности из императорского дворца. А может, все из-за того, что Му Цин желаннее любых сокровищ трех миров, он не уверен. Фэн Синь уже ни в чем не уверен, когда перестает даже делать вид, что пытается найти, как противостоять какому-то там злобному духу, — или что они вообще ищут? — и просто смотрит на чужой профиль. ‎ ‎Губы Му Цина беззвучно двигаются, и когда он задумывается, язык медленно проходится по нижней, а потом влажный след ловится в плен белоснежной полоски зубов. Фэн Синь давно выучил его привычки наизусть, как и взгляд обсидиановых глаз, достающий, кажется, до души и безмолвно посылающий его куда подальше. Настойчивый, даже требовательный, будто… ‎ ‎— Ну? — Раздражение в чужом голосе заставляет вздрогнуть и опустить взгляд на протянутую ему ладонь. У Му Цина свитки кончились. А начинали они, думается, с одинаковой стопки. ‎ ‎Фэн Синь берет из своей кучи один и послушно протягивает, признавая, что сейчас виноват и правда он. Му Цин перехватывает свиток посередине, но Фэн Синь руку не отпускает: скользит дальше, пока не касается чужих пальцев. И толку, что на улице уже лето, и тень библиотечных стеллажей почти не спасает от жары — они все такие же ледяные, как в воспоминаниях Фэн Синя из прохладных весенних ночей в саду. ‎ ‎Му Цин ладонь не убирает, даже не отодвигает, только дышать начинает как-то осторожнее, будто просчитывает каждый новый вдох. Фэн Синь никогда даже не думал начинать какую-либо игру, дразниться либо пытаться спровоцировать. Он вообще ни о чем не думает, когда тянется дальше и накрывает его руку своей. Кончиками пальцев оглаживает костяшки, щекочет просвечивающуюся кожу и не без удовольствия отмечает, как до того ровное дыхание Му Цина все же срывается. ‎ ‎— Ребята, у вас тоже пусто? ‎ ‎Они оба вздрагивают, одновременно отдергивая руки, и свиток падает между столами. Стук от удара деревянных планок об пол еще несколько мгновений эхом дребезжит вдоль стен. ‎ ‎Фэн Синь подскакивает со своего места. ‎ ‎— Я схожу в главное хранилище, тщательнее поищу новые. Мы что-то упускаем. — Он смотрит на напряженную спину Му Цина и добавляет: — Сходи со мной, раз от тебя здесь толку никакого. ‎ ‎— Еще чего, — отзывается тот, не поднимая головы. Фэн Синь от досады закусывает щеку. ‎ ‎— Пошли, мне все равно одному их не утащить. Поможешь хоть. ‎ ‎— Значит, теперь тебе вдруг моя помощь понадобилась? Ты же меня взашей хотел прогнать. ‎ ‎— Му Цин… ‎ ‎— Не отвлекай меня. ‎ ‎Фэн Синь сжимает челюсть, но отворачивается и грозно топает от их читального уголка до поворота к хранилищу. Останавливается у бесконечных стеллажей, от взгляда на которые кружится голова. ‎ ‎И что ему теперь прикажете делать? Особенно когда он понятия не имеет, что они изучают, а каких свитков им может недоставать и подавно. ‎ ‎Фэн Синь прикрывает глаза и опирается на стеллаж. Он решает, что постоит здесь для вида минут десять, а потом скажет, что ничего не нашел. Может, за это время хоть удастся привести ум в порядок. Чертов, чертов Му Цин, чтоб его гули побрали. Его и эти тонкие бледные пальцы, от которых до сих пор мурашки под нижней рубахой. ‎ ‎Но когда до него доносятся шаги Его Высочества, Фэн Синь выпрямляется и шустро создает иллюзию поисков. Двигает уходящую под высокие потолки лестницу и даже ставит на ступеньку ногу, когда в проеме появляется фигура. ‎ ‎— Здесь ничего толкового не— ‎ ‎Лестницу выпинывают из-под его сапога. ‎ ‎— Ты с ума сошел?! ‎ ‎Что ж, это не Его Высочество. ‎ ‎Му Цин хватает его за ворот и прикладывает спиной о полку. ‎ ‎— Что ты творишь? — снова спрашивает он, и даже шепот из его уст звучит как крик. ‎ ‎Фэн Синь опускает взгляд на руку, что сжимает его одежды. ‎ ‎— Что я творю? ‎ ‎— О, ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Его встряхивают еще раз. — Что ты устроил на глазах Его Высочества? Твои оправдания, чтобы уйти вдвоем, настолько очевидны, что с тем же успехом ты мог бы поцеловать меня прямо у него на глазах. ‎ ‎— И тем не менее ты здесь. ‎ ‎— Я здесь, чтобы привести тебя в чувство. ‎ ‎— Не чтобы поцеловать? ‎ ‎Му Цин награждает его презрительным взглядом и убирает руку, чуть ли не морщась. ‎ ‎— Просто держи себя в руках и в следующий раз дождись, когда мы останемся наедине. — Он разворачивается, чтобы уйти, и теперь очередь Фэн Синя удерживать его. ‎ ‎— Наедине? Напомни, пожалуйста, когда мы действительно последний раз были наедине? ‎ ‎Му Цин сверкает в его сторону глазами. ‎ ‎— Ты! — ‎ ‎— Да я тебя практически не вижу! То ты тренируешься по ночам, то одежды штопаешь, то их же стираешь. То незнамо что еще делаешь, но обязательно как можно дальше от меня. ‎ ‎— Теперь я виноват в том, что у меня в отличие от некоторых, есть обязанности? Фэн Синь, ты обнаглел. — Он вырывает из хватки руку, чтобы скрестить ее с другой на груди. ‎ ‎— Да разве я обвиняю? Я просто… ‎ ‎— Стой, не— ‎ ‎— …Скучаю. ‎ ‎Му Цин выдыхает так яростно, что колышутся пряди у лица. ‎ ‎— Я ухожу, — он предпринимает новую попытку развернуться, и Фэн Синю ничего не остается, как воспользоваться его же методами — прижать Му Цина к стеллажу. ‎ ‎— Что у тебя за истерики на пустом месте, а? Будто я не видел, что ты сам этого хотел. ‎ ‎— Но не на чужих же глазах! ‎ ‎— Смотри! Здесь чужих глаз нет. — И Фэн Синь целует его с таким напором, что Му Цин прикладывается о полку затылком и шипит прямо в губы, но, на удивление, не пытается оттолкнуть. Наоборот, врезается пальцами ему в плечи и прижимается, будто желая почувствовать каждой клеточкой тела, пускай и через одежду. Но лучше бы, конечно, без нее. Намного лучше. ‎ ‎Фэн Синь дает свободу рукам и тут же теряет их где-то под чужой поясницей. Он не может вспомнить, когда в последний раз ощущал на себе эти бьющие разрядом прикосновения. Когда дышать было настолько же приятно, как в то мгновение, когда он отстраняется только затем, чтобы припасть к опьяняющим губам вновь, еще более жадно. ‎ ‎И когда Му Цин первым углубляет поцелуй, пламя в Фэн Сине вспыхивает яростнее, грозясь сжечь дотла не только его самого, но и всю эту чертову библиотеку со всеми чертовыми бумажками, которыми так дорожит Его Высочество. ‎ ‎Его Высочество… ‎ ‎Фэн Синь зажмуривается до цветных кругов перед глазами и собирает всю свою волю в кулак, чтобы отстраниться, потому что убирать руки с бедер Му Цина почти физически больно. ‎ ‎— Надо возвращаться, — шепчет он, но даже не пытается двинуться. Продолжает стоять на месте, как изваяние, и только грохочущий в ушах пульс выдает в нем жизнь. Фэн Синь и вовсе будто только с Му Цином эту жизнь чувствует. ‎ ‎Ответом ему служит тишина, и Фэн Синя неведомой силой притягивает обратно. Он касается губами виска, ведет по нему носом, зарывается в волосы, терпко пахнущие травами. И наконец делает шаг назад. ‎ ‎— Давай после отбоя… — Он прерывается, опуская взгляд туда, где Му Цин хватает его за рукав, и терпеливо ждет. Но тот все так же не говорит ни слова, лишь дергает рукав снова, не поднимая головы. — Му Цин? ‎ ‎Фэн Синь замечает вдруг, как подрагивает чужая рука, как краснеют у Му Цина уши, и как тот отчаянно хочет что-то сказать, но только тянет и тянет за ткань, будто Фэн Синь должен догадаться сам. ‎ ‎— Му Цин?.. — глупо повторяет он, потому что это Му Цин. Потому что только Боги знают, что у того на уме, а может, не знают и они, но тогда уж Фэн Синю невдомек и подавно. И потому что это Му Цин, а Му Цин может необъяснимо взбеситься из-за мелочи, как неприрученный кот, и потом вечность не подпускать к себе ни на шаг. Может даже лицо расцарапать или что похуже. ‎ ‎Хотя, наверное, — думается Фэн Синю, — хуже все же, если подпускать откажется. Потому что с Му Цином жить невыносимо, но без него жизни не существует вовсе. ‎ ‎Но когда Му Цин опускает голову еще ниже и шепчет почти капризно: «Ну почему ты не понимаешь?», на Фэн Синя с небес сходит озарение, не иначе, потому что он внезапно понимает все. И хватает Му Цина за подбородок, чтобы вновь встретиться с его губами, а тот зарывается в волосы, оттягивает и кусает нетерпеливо за кончик языка. ‎ ‎Фэн Синь не отпускает его ни на цунь, когда делает пару шагов назад, несколько вбок и заводит их в один из проемов. Но не успевает осознать, как спина вновь врезается в острые полки. ‎ ‎— Я никогда не говорил, — сбивчиво начинает Му Цин, пока безуспешно пытается расстегнуть его пояс, — что ты не можешь прийти, когда я работаю. ‎ ‎Фэн Синь бросается к застежкам тоже, но его неслушающиеся пальцы оказываются не лучшими помощниками. ‎ ‎— Разве ты не собирался задушить меня, если я начну мешать? ‎ ‎Пояс наконец-то падает, и от тихого звона они на мгновение оба замирают. ‎ ‎— О своих извращениях позже расскажешь. Заткнись и поторапливайся. — И пока Фэн Синь не успел ответить, Му Цин припадает губами к его шее. По сравнению с холодными руками, что раздвигают одежды и ныряют под рубаху, его дыхание обжигает. ‎ ‎Язык скользит по точке пульса так же, как и настойчивые пальцы вниз, и ему даже не нужно в самом деле душить Фэн Синя. Он и без того задыхается, ведь сколько бы ни хватал ртом воздух, легкие все равно горят, будто под водой. И Фэн Синь уже не понимает, сгорает он или тонет в Му Цине, как в бездонном омуте, — главное, с его руками на своем теле. А с ними он согласен хоть на небеса, хоть в мир мертвых. ‎ ‎Он чувствует на себе руку, идеальную, обхватывающую точно как надо, и прикусывает свои губы, чтобы не проронить ни звука. Сам тоже тянется к Му Цину, благо одежда у того поскромнее, и ладонь быстро находит путь через шнуровку штанов. Му Цин прерывисто выдыхает и роняет голову ему на плечо, ускоряя движения. ‎ ‎Картинка перед глазами смазывается, Фэн Синь плохо осознает происходящее. Кажется, нет больше ничего, кроме тонкой талии под пальцами, кроме влажности и жара, и не появится никогда. Был и будет только Му Цин, его запах, голос, его поглощающее присутствие, и не сможет Фэн Синь посмотреть в сторону, не сможет увидеть и почувствовать ничего более. Да оно и не нужно. ‎ ‎Ведь он давно отдал не только сердце, но и все, что у него было — все и даже больше. Отдал раньше, чем мог бы осознать это сам. ‎ ‎Наверное, когда первый раз увидел, как закатываются эти великолепные глаза, или, может, когда Му Цин впервые открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость. Но Фэн Синь готов выслушать от него сколько угодно гадостей и упреков, если потом он будет издавать такие горячие звуки, приглушенные тканью на плече Фэн Синя. Если будет так же сжимать на этом плече зубы и дрожать под его прикосновениями. ‎ ‎Быть рядом с Му Цином невыносимо — невыносимо приятно. И Фэн Синь сам закатывает глаза от накрывающего оргазма, доводя его несколькими размашистыми движениями кулака. ‎ ‎Когда мир проясняется, в нем не становится меньше Му Цина, он так же наполнен им до краев. И только за это Фэн Синь готов возжечь тысячи благовоний и запустить столько же небесных фонарей понимающим божествам. ‎ ‎Он успевает поцеловать Му Цина, наверное, раз десять, прежде чем тот начинает ворчать. Они приводят в порядок одежды, наспех поправляют прически и выходят из хранилища, напрочь позабыв о свитках. Эта мысль запоздало ударяет в голову, только когда Его Высочество поднимает на них удивленный взгляд. ‎ ‎— Вы двое что, дрались? ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Да! — одновременно звучат их неловкие голоса, и все еще красный Му Цин незаметно пинает его в лодыжку. ‎ ‎Се Лянь еще раз оглядывает их, но только трет точку между бровей и ничего не говорит. ‎ ‎Фэн Синь же опускается на свое место. И когда Му Цин, даже не смотря в его сторону, методично проверяет все свитки из чужой стопки, Фэн Синь готов признать, что тот даже не кажется невыносимым. ‎ ‎На самом деле, ему невыносимо хочется Му Цина поцеловать. Всегда.