Противоречия и ананас

Акира этот странный. Серьги, волосы в хвост (ох уж молодёжь!), ходит — вечно нос задран. Говорит ещё так… Вчера пересеклись в «Заварушке», он и выдаёт: — Зои-сама, я вам посрал шченарий. Как вам? Жаль, там лежачих мест не было. А «шченарий» я вечером прочитала. И вот поди ж ты, он оказался… умным. Умнее, чем Акира в нашу первую встречу.

***

Зои эта странная. Помада у неё всегда алая (говорят, то кровь её врагов). На каблуках всюду ходит, даром что ей за тридцать. И говорит… так, как я не умею. Зои слышат, даже когда не видят. А меня даже когда видят, не слышат.

***

Перехвалила я его! Акира вчера мне заявил, будто его сценарий не просто умный — самый умный во всём Симиларе. Самого, мол, Дэвиса Финча превзошёл. Я ему: — Послушай, об памятник своему уму я уже сломала крылья. И отношения со студией — чуть-чуть не. Не надо так. Надулся, ушёл. Ничего, когда пищи потребует не только его блестящий ум, но и щуплое тельце, — вернётся. Ко мне за деньгами.

***

Перехвалил я её! Зои вчера мне заявила, будто я слишком наумничал в сценарии. Что переплетение сюжетных линий, отсылки для избранных, длинные диалоги — всё это зритель не поймёт. Сама же говорила, что искусство должно учить думать! А когда начала рассказывать, как прогнулась под «Пламбоб Пикчерз», и вовсе не выдержал. От той, что понимает Дэвиса Финча, я такого не ожидал! Ничего. Вот наскучат ей штампованные баблососы, тогда и вернётся. Ко мне за сценарием.

***

Акира образумился. Вчера сидели в «Заварушке» до вечера, обсуждали любимое кино. Потом он меня провожал, и в подъезде я споткнулась. — Ах, эта лестница из слёз! — прогнусавила я песню из «Мелодий большого города». — Насколько жизнь несправедлива… — Ты так нешшастна, как красива… — подхватил Акира, медленно выпуская мою руку. А меня уже несло: — Ненавижу эту сцену. Ну, как Грация сначала строит глазки абсолютно всем, а потом, когда режиссёр ей отвечает, — рыдает. Если хотели показать женщину, страдающую от эксплуатации мужчинами, вышло неубедительно. Тут понесло и Акиру. Всю дорогу до моего этажа он рассказывал, что не так с «Мелодиями», и как бы он это исправил. В кои-то веки отвлёкся от своей нетленки. — Может, ты и пол героям сменишь? — пошутила я уже у двери. — Например, Грацию сделаешь переодетым мужиком. Акира замер. Помолчал. А потом так чисто, спокойно сказал: — В платиновом парике, как у Юдит Вард. И пусть она его содрёт… сревёт… тьфу, скинет перед режиссёром, когда он к ней полезет. Ох, мы хохотали! Не сговариваясь зашли в мою квартиру и до утра обсуждали новые «Мелодии». — И чтобы Грация танцевала на шаре… Нет, это скучно, пусть на… — Я зацепила взглядом кусок пиццы. — На ананасе, большу-ущем таком! — Чушш! — Но в глазах было согласие. Впервые я видела, как Акира смеётся. Впервые видела его смешным, и смеялась тоже. Не над ним. С ним. Тогда-то я и поверила, что этот сопливый мюзикл для бабушек сможет взлететь.

***

Зои образумилась. Но какой ценой! Я отбросил труд всей жизни и согласился… Да какое там, я назло предложил «Мелодии». Как Зои взглянула!.. Её глаза, обычно безразлично-чёрные, заблестели медью, точно под цвет заката. Алые губы впервые не возражали, и я продолжал говорить, пока точёный профиль не утонул в сумерках. Мы не включали свет, я всё набрасывал при свете телефона, что играл голубыми бликами в глазах Зои. Мои строки сползали, будто пьяные, а я был трезв, но не мог, просто не мог не смотреть на её лицо, что менялось с каждым движением луны, с каждым моим взглядом. Зои вряд ли заметила (надеюсь!), как я рисовал её на полях новорожденного сценария. К утру мы выпили весь кофе, доели корки от пиццы, у меня кончились сигареты (она их ненавидит, приходилось на балкон бегать)… Зои улыбнулась и хлопнула меня по плечу: — Работаем! Работаем: я и она! Мечтать о таком не смел.

***

— Вот он! Тихо! — И это наш режиссёр? Хилый какой-то… А в ушах у него что? — Косноязычный ещё такой. Мой в два года лучше разговаривал. — И не говори! За что только ему Зои отсыпала денег? — За что, за что. Может, он остёр на язык… понимаете же? — Да ну. Зои с таким не ляжет, даже если ей приплатить… ой, вот и она. — Здравствуйте, госпожа Заургрейп! Как ваши дела?

***

Плохи наши дела. Нет, сценарий у Акиры замечательный, но… Всевидящий, научи его общаться с людьми! Он, по-моему, в солдатиков не наигрался. Я сегодня так и сказала: — Акира, они живые! Не оригами, которые можно согнуть как тебе надо. И это правильно, в этом ценность актёра. Надулся, ушёл курить. Что я делаю не так?

***

Плохи наши дела. Рядом с Зои всё меняется, даже я. Но эти актёры дурацкие… Скольких мы прослушали — двадцать, тридцать, пятьдесят? Один мусор какой-то. А Зои меня и слышать не хочет, копается в этом мусоре. — Мы так никого не найдём! — вызверилась она сегодня. — Мы обречены — наш проект, понимаешь? Все оправдания застряли в горле. Мы и раньше спорили, но впервые я ощутил эту рану нашей. Зои сочла разговор законченным и ушла на обед. Ну что, что я делаю не так?

***

Сегодня я бессильна. На пробы пришёл Сидни Симуртон — легенда кинематографа, бог во плоти, моя детская любовь. В старых «Мелодиях» он играл Просперо, героя, а теперь метит на роль антагониста Остинато. Сказал это — и спел куплет скрипучим, но всё ещё мощным голосом. Я замерла, замерли все. Акира так неловко ко мне повернулся и шепнул: — Денеги?.. А я промолчала. Потому что денег на Симуртона нам не дадут, и он об этом знает. Акира умчался, аж кресло уронил. Вскоре я услышала, как он колотит стену.

***

Сегодня я бессилен. Я же видел, видел, как она хочет Симуртона в нашем фильме! Однако в бюджет уже не втиснется даже муха. На третьей таблетке от головы, что я принёс Зои, она и у меня заболела. Решил рубануть с плеча. — И не нужен, — поставил я перед Зои кофе, — нам этот старый пропойца. Он еле ноги волочит, ещё помрёт тут. Чёрные глаза блеснули — не как разгорающийся уголёк, а как остывший камень. К кофе она не притронулась.

***

— Ой, девочки! Мэттью-то вернулся. — Мэттью? Это тот, которого на брата променяли? — Да и брата уже выпнули. Акире, ты же знаешь, не угодить. — Но Мэттью угодил. Говорят, денег ему дал на Симуртона. — Денег? Мэттью? Откуда у него? Кредит разве взял… — Да кто ж ему даст? Нет, это он Зои убедил растянуть бюджет… Ну понимаете, каким местом. — Вот услышит вас Акира, самих растянет. Сегодня Бен к Зои прикоснулся, когда что-то на экране показывал, а людоед наш как разорётся! — Пусть орёт сколько влезет. Будто хоть кто-то его воспринимает… — Да цыц ты! — Ой, здравствуйте, Акира-сан! Вы уже обедали?

***

Сегодня я принёс Зои кофе. Не ту кислятину, что хлебает съёмочная группа — настоящий, из кофейни. Полчаса в очереди стоял. — Завада, тёмная обжарка? — удивилась Зои. — Ты запомнил, что я люблю? — Нет, — соврал я. — Спросил бариста, какой берут чаще. Она подняла тёмную бровь, но ничего не сказала. А кофе допила.

***

Сегодня Акира принёс мне кофе. И на десерт — скандал. — Это правда, — брызгал он слюной, — что Матеу-сан дар тебе денеги на Симуру… на этого? — Какая разница? — Какая? — Акира аж кофе облился. — Он теперь будет всеми рурить… не ты. — С чего это вдруг? Воспоминание пронзило мозг. Однажды я неосторожно рассказала Акире, как снимала сериал для телевидения и не раз прогибалась под инвесторов. А он неосторожно ко мне прислушался. — Мэттью на моей стороне, — мягко, но уверенно возразила я. — Мы вместе уже работали, он привык, что я главная. И деньги предложил не чтобы покомандовать, а потому, что тоже хочет видеть Симуртона в нашем фильме. Акира отвернулся. Не спорил, однако что-то изнутри его грызло. И я пошла ва-банк: — Но ведь это неважно, да? Потому что ты Симуртона видеть не хочешь. — Я не не хочу, — замялся Акира, — я просто… — Хочешь или нет? Он долго думал. И лишь когда я ополовинила кофе, поднял глаза: — Хочу. Я так про него сказар, потому что… — У нас не было денег, и ты не хотел, чтобы я расстраивалась? Он опустил глаза, как нашкодивший щенок. Каждый раз так. — Послушай. — Я подошла всего на шаг, а Акира уже замер, как бабочка на булавке. — Нас будут обманывать инвесторы, команда, пресса, много кто ещё. Но мы вдвоём друг с другом должны быть честны. Никаких секретов, недомолвок, вот этого вот всего. Или мы едины, или не выстоим. Ты меня понял? Акира кивнул — медленно, будто не верил. — А есури, — пробормотал после долгой паузы, — тебе не понравится?.. — Не понравится что? Правда? Снова поник, и меня накрыло. Я как встряхнула его за плечи! — На меня смотри! — Акира дёрнулся — и застыл. — Ты только с актёрами такой смелый, а со мной прячешь голову в песок? Ну и оплачивай свой фильм сам, раз мне не доверяешь. — Я доверяю, — забормотал он. — Я оченно тебе доверяю, просто… я боюся испортить… — Что испортить? Акира стоял, хлопая губами. На миг показалось, что сейчас откроется, но он лишь вздохнул: — Всё. И убежал. Даже кофе свой бросил.

***

Плечи до сих пор горят от её прикосновения. Пообещал Зои правду, свободу от недомолвок, но она вряд ли поверила. А я ведь не врал. Я боюсь испортить всё, потому что Зои и есть всё. Причина молчать. Причина говорить. Причина быть здесь, терпеть этот сброд, дышать. Без неё мне ничего не нужно.

***

Сегодня Акира выгнал очередную Грацию. Уже через пять минут появилась новая: в красном платье, как у Юдит Вард, на каблуках, с её же платиновым узлом на макушке. Шмыг мимо охраны, на сцену скок, — и как запищит без всякого микрофона: — Послушайте, какой курьёз: Ты столь несчастна, сколь красива. Насколько жизнь несправедлива! Она как лестница из слёз. Акира пялится точно на бога. Нашёл, думаю, свой идеал, — и тут Грация сбрасывает парик. А под ним мужик! Эти лица надо было видеть. Но видела я другое: ту ночь, когда Акира предложил сделать Грацию переодетым мужчиной. — Ты же тогда не всерьёз? — спросила я одними губами. В ответ он позвал Мэттью репетировать с этим чудом природы. Твою мать, во что я влипла…

***

Сегодня я выгнал очередную Грацию. Точнее, очередную манерную девицу, возомнившую себя достойной главной роли. И тут врывается точная копия Юдит Вард. Безупречно поёт, танцует так, будто всю жизнь репетировала… А в конце сбрасывает парик и оказывается мужиком по имени Лулу. Эти лица надо было видеть. Но видел я лишь Зои. — Ты же не всерьёз? — спросили её губы. А лицо будто шептало: скажи да. Это ведь я предложил. Именно после этого безумной, совершенно бредовой идеи Зои согласилась со мной работать. Похоже, ей нужна была щепотка хаоса, чтобы оценить мой порядок. И под гробовое молчание всей площадки я сказал этому клоуну да. Твою мать, во что я влип…

***

— Гляньте, а! Опять Акира к Зои подлизывается. Скоро ей тапки в зубах притащит. — Сначала отмахивается от её советов, а потом… — Тише вы, услышат!.. Лулу, куда ты, слезь! — Деньги-деньги-деньги! Не считают! В мире богачей. — Вот срамота, хи-хи! — Давай, Лулу! Громче, я снимаю. — Деньги-деньги-деньги! Всё сверкает… Всё у неё там сверкает, Акира старается. — Стараюсь. —… Упс, доигрался. — Доброго денёчка, Акира-сан!.. — Эй, Юдит Вард для бедных! Петь сперва научисс. Танцуешь так, будто в сортиру опаздываешь. А ты, Матеу-сан… — Ну всё. Открыл людоед пасть. — Не шнимем с первого дубуря — всех уворю! — Вот теперь точно уволит. — Мечтай! Он ещё недостаточно над нами поиздевался.

***

Я забыла, когда последний раз спала нормально. Снится мне разное: альтернативные истории прошлого, «Мелодии», бред всякий. И каждый сон неизменно прерывается окриком: — Стоп! Это чито такое? Я просыпаюсь, Акиры рядом не нахожу и успокаиваюсь. До следующего рабочего дня. Но иногда думаю: а если?.. Если бы я ему открылась такой — испуганной, разобранной, уязвимой, — может, Акира бы меня обнял? И я бы растопила его ледяные доспехи… Или в них ему уютнее, чем со мной?

***

Забыл, когда последний раз спал нормально. Снится мне разное, но в каждом сне что-то идёт не так. Против сценария, против меня. Надо мной смеются, громче всех — Зои. Я просыпаюсь в холодной смятой постели. Каким облегчением было бы увидеть улыбку Зои, хотя бы намёк на её одобрение… Только стоит мне сделать шажок навстречу, всё рухнет. Она никогда не примет меня — заумное, ранимое ссыкло. Да уже не принимает. Насколько легче бы было, стань мы просто коллегами — без чувств, обид, совместной истории. Без гангрены на месте моего сердца. Но вырежь эту гангрену, и я умру.

***

Кто-то предложил «по пивку после работы». Пивком, конечно, это стадо не ограничилось, и закончили мы в караоке. К полуночи уже никто не притворялся. Мэттью с Беном на всю улицу спорили, чья бывшая хуже. Лулу отплясывал на стойке. Гримёрша утащила световика в туалет. Остались лишь мы: я с Пина Коладой, которую взяла только ради ананаса, и Акира за батареей бутылок. Я сидела напротив, но смотрел он куда-то вглубь зала. А потом встал и уверенно шарахнулся к караоке-машине.

[🎵 Radiohead — Creep]

Эту песню я знала слишком хорошо. — Горит моя кожа, Ослепну вот-вот. Ты ангел, похоже, Твой свет меня жжёт. Взгляд Акиры, расфокусированный ещё минуту назад, теперь сосредоточился на мне. Его голос будто собрался в нить, чей конец был в моих руках. — Ты перышком бренным По миру паришь. Ты так совершенна, Я — серая мышь. Звякнуло стекло. А я прям видела, как разбивается броня Акиры. — Я, слизняк, Вякнуть не смею. Как на грядке сорняк, Гони меня в шею! Голос сорвался. Микрофон упал, продолжилась опустевшая музыка, а Акира ломанулся к выходу. — Стой! Отшатнулся. Я схватила его за плечо и в этот момент поняла: если Акира сбежит, то снова закроется. Как еж, что обнажил беззащитное брюшко, — и вот-вот повернётся иголками. — Ты не слизняк, — затараторила я. — И не мышь. Ты тоже особенный, иначе… тебя бы здесь не было. Акира дышал медленно; влажные карие глаза меня не отпускали. Руку с его плеча я так и не убрала. — Ты… правда? — Голубки, пройти можно? Толстяк прошёл. Я осталась на месте, а Акира таки сбежал. Трус!

***

Всё болит. Всё помню. Ненавижу алкоголь! Я цеплялся за боль как за причину остаться дома. После вчерашнего, убеждал себя, на площадке вообще будет пусто. Но изнутри колола мысль: Зои придёт. И даже моя трусливая неявка на работу не спасёт от Разговора. Сожрал три таблетки обезбола. Выпрыскал в рот весь флакон «Мятного бриза». Полчаса выбирал между двумя рубашками, чёрной и графитовой, в итоге взял ту, что лежала ближе, и унёсся ловить такси. Площадка оказалась полна. Все столпились вокруг Лулу, а тот (даром что пил всю ночь) забрался на стул и фальшиво пел: — Я — хвост мыша, Пикнуть не смею. Ты так хороша. Гони меня в шею! Кулак сжался. Я прислушался в надежде, что мне показалось. — Хочу, чтоб реально Ты нуждалась во мне… О, мой прекраснозадый денежный мешок! Толпа взвыла хохотом. Не показалось, нет. — Но ты идеальна, А я весь в… — Заткнись! Кулак промазал. Зеваки рассыпались, Лулу даже не пошатнулся. — Что, Акира-сан? — захлопал он накладными ресницами. — Правда глаза колет? — Я те покажу правду! — Туфлей, которую Лулу оставил под стулом, я в него запустил. — Уволен! Повисла тишина. Я швырнул об пол вторую туфлю, и тут же меня сцапали под локоть. — Это что сейчас было? — оттащила Зои меня в сторону. — Ты совсем спятил? — Я… я сейчас всё… да ты его слышала вообще? Он меня опозорил! Поднял глаза, — и порезался об её взгляд. — Ты, — процедила Зои. — Ты сам себя позоришь. Злость взметнулась: на неё, на всю команду, на себя. Меня ни во что не ставят, потому что я им слишком много позволял. — Ты не можешь уволить главного актёра просто от балды! Где мы нового найдём, с твоими-то придирками? И сколько придётся переснимать? — Могу, — припечатал я. — Я всё могу, я режиссёр. Зои смотрела со смесью неверия и страха. Внутри меня мигала красная лампочка, но я её расплющил кулаком самоуважения. — С этим клоуном разберёмся потом, — сказал твёрдо. — Сейчас — сцена в театре, где Матеу и Сидни-сан. Передай, чтобы готовились. И, не глядя больше на Зои, я упал в режиссёрское кресло.

***

— Беда, беда! Сидни Симуртона увезли на скорой. — Да?! Что с ним? — Сердце. Это всё Акира на него наорал. — Наорал? На самого Симуртона? — Он после Лулу как с цепи сорвался. Совсем берега попутал. Даже Зои его назвала знаете как? Людоед, хи-хи! — И что теперь? Если Симуртон… того… — Типун тебе на язык, дура! Симуртон ещё ого-го, всех нас переживёт. Вот только что с фильмом будет… — Тихо! Людоед.

***

Дороги я не видел. Пронёсся по студии, сшиб пару стульев, опрокинул чей-то кофе и выскочил на улицу, к трейлеру Зои. Ворвался без стука. Зои перед зеркалом снимала серьги. Мне хотелось их выхватить, вонзить каждую ей в лицо. А потом — в себя. — Что? — Даже не повернулась. — Что?! — хлопнул я по столешнице мини-кухни. — Ты ещё спрашиваешь после того, как меня назвала людоедом? — Назвала. — Наши глаза встретились в зеркале. — Потому что это правда. — Ах, правда? — Я скрутил кухонное полотенце, точно удавку. — Так ты благодаришь за то, что я спасаю фильм? — Спасаешь? — Зои швырнула серьгу и развернулась. — Ты его кастрируешь. Стоит где пробиться жизни, — настоящей, непричесанной, — и ты выпалываешь её под корень. — Не жизнь это, — взвыл я, — а бардак. Если бы я с самого начала его не выгребал… — Да не было! — вскочила Зои с табурета. — Не было никакого бардака. Это ты его воображал, чтобы сверкать своим белым пальто над нами, кучей грязи. Пальцы разжались, полотенце выпало. — Я, — пробормотал, — никогда тебя не считал грязью. Я всё делал ради… — Ради того, чтобы не чувствовать себя никем. Да? Часы щёлкнули, как спусковой крючок. Подбила меня не целясь. — А ты? — едва ворочался мой высохший язык. — Тебе я тоже никто? Зои отвернулась и процокала каблуками на выход. — Скажи! — схватил её за плечи. — Скажи, что я никто, и уйду. Исчезну. — Конечно, исчезнешь. Как настоящий трус. — Зои меня толкнула. — Загубил человека, — и в кусты. Осознание пронзило позвоночник. Так она?.. — Так ты переживаешь не за фильм, а за Сидни? Ну сбегай к нему в больницу, отсоси, авось попра… Окончание прибила пощёчина. Боль ещё не прогорела, а пальцы уже сжимали запястье Зои. — Пусти, — просипела она. Слишком тихо, будто сама не верила в свои слова. — Точно? Зои молчала, но и не вырывалась. В её чёрных глазах плескался страх — не передо мной, перед собой. Тик — часы. Тук — сердце. Я тоже себя боялся. Кипел, как переполненный чайник, вот-вот крышку сорвёт. Тело мне стало тесным. Но именно оно знало, что делать. Мои пальцы разжались, обвёли тонкие вены на её руке. Зои трепетала, как зверёк в капкане, одном на двоих. Тик. Тук. Она наклонилась ко мне, наше дыхание смешалось. И прежде, чем Зои испортила бы всё словом, я накрыл её губы своими. А потом — взрыв.

***

Мы разбили кофеварку. Пол усыпали: осколки посуды, бумажные полотенца, мюсли с ананасом. Складной стол, счастливо прибитый к стене, ухмылялся трещиной над нашим полем битвы. Картину довершал кетчуп; запашок томатной крови висел в воздухе. Акира подцепил свои джинсы, что отбросил на середину трейлера, не глядя вынул сигареты. Зажигалка расщёлкнула тишину. — Дай, — разомкнула я опухшие губы. Горло щекотало то ли дымом, то ли осадком крика. Слова не рождались. Мы так и лежали на полу, передавая друг другу сигарету. И вдруг взревел телефон. Акира вскочил и вылетел за дверь, на ходу заправляя рубашку. Гадёныш, была первая мысль. А вторая: я бы тоже сбежала.

***

«Искусство губят не ошибки, а страх их признать». Мэттью это сказал, — и все замерли. Журналисты онемели, фотограф перестал щёлкать над ухом, даже город за окном притих. Молчал и Акира. Сидел так, будто по голове получил, а тело ещё не поняло, что пора в обморок. Казалось, один звук, и зал взорвётся. Но не взорвался. На следующий вопрос Мэттью отвечал так же уверенно, и лицо Акиры постепенно разглаживалось. К концу пресс-конференции я поняла: пора. — Куда? — перегородила Акире выход. — Так и будешь от меня бегать? Он вздохнул с обречённой готовностью, и мы пошли в мой трейлер. Пол я подмела, но на столешнице остался памятный бардак. — Чай, кофе? — обвела я рукой уцелевшее. — Разговор словами через рот? Акира снова вздохнул. Часы тикнули раз десять, прежде он выдавил: — Извини. — Извини? — подняла я бровь. — За что? — Мне не надо быро говорить… всё это, — забормотал он. — Я потеряр над собой контурорь и теперь не знаю, как быть посре того, как мы ешшо и… — Потрахались, Акира, — беспощадно припечатала я. — По-тра-ха-лись! Но каждый раз, когда я хочу это обсудить, ты прячешь язык в жопу. Так проще всё забыть, да? — Нет! Просто… «Просто», как же. У него никогда ничего не просто. — Я не забыр. — Опять глаза отводит. — Но… тебе же не понравирось? Вот оно что. Чем меньше у тебя было женщин, тем больше веришь, что мир вертится вокруг твоего члена. Даже (особенно!) когда его хватает минуты на полторы. — Акира… Ссутулился. Между нами натянулся невидимый оголённый провод. Его или изолировать, или позволить всё спалить. Да и пусть спалит! — У тебя сейчас будет выбор, — отчеканила я, — и дважды я предлагать не стану. Либо ты продолжаешь решать, что я думаю и чувствую, и отношения у тебя будут с мной воображаемой, либо… — Взглянула ему в глаза. — Либо, если хочешь меня настоящую, общаться будешь тоже со мной. А не с моим голосом в своей башке. Ну так что? — Я хочу! — Акира упал на колени. — Хочу тебя настояшшую… но я тебе настояшший нужен? — Ну здрасти-мордасти, — закатила глаза. — А я сейчас с кем разговариваю? Акира выдохнул, но с пола не встал. — Но я же, — забубнил снова, — не такой, как тебе надо… И кино сдерар… не такое… — Мне совершенства не надо! — грохнула я подставкой под приборы. — Мне нужен человек, который позволяет другим просто быть. Не ругает, не исправляет каждый вздох, не ломает ради идеала, бездыханного по определению. Понял? Акира кивнул нехотя. Долго ещё смотрел, будто ждал разрешения, и всё-таки продолжил: — Зои, — чисто, будто отрепетировал, — мир полон критиков. Даже когда молчат, они недовольны. И если они набросятся на то, что мы создали вместе… — Ой, ладно, — хмыкнула я. — Драматург, не помню как его там, создал «Мелодии». Мы дали им второе дыхание. А теперь кто-то, кто не создал ничего, вякнет, будто у нас что-то не так, — и мы должны его слушать? С хрена ли? Акира так и стоял на коленях, будто перед ним Всевидящий спустился с небес. Я потянула за руку: — Хорош уже преклоняться. Если тебе нужно, чтобы я защищала от критиков, пусть даже в твоей голове, я это обещаю. Общаться с теми, с кем ты не можешь, — обещаю. Но и ты пообещай, что больше не будешь со мной воевать. И додумывать за меня — тоже. Акира кивнул и прильнул к застёжке моих брюк. — Вставай уже, — цокнула языком. — Или тебе там на полу мёдом намазано? — У меня пуросьба, — зашептал он в пуговицу. — Есури ты не передумара со мной быть… Я качнула головой, — валяй, мол, — и Акира залился краской: — Сядешь мне на рицо?

***

Сегодня я снял последний дубль. Симуртон там поёт, и фрак его мнётся. Прямо в последнюю секунду безупречного дубля! — Стоп! — крикнул я в рупор. Все взгляды обратились на меня. «Опять?» — прочёл в лице Зои. По-хорошему, надо было переснять. По-хорошему, он и мимо нот пару раз мазнул. По-хорошему… никогда не было. Удовольствие от моих работ иссякало всякий раз, когда я разглядывал их под микроскопом. А Зои заменила мой кривой микроскоп зеркалом. Буду последним идиотом, если его разобью. — Стоп, — повторил я спокойнее. — Так и оставим. Снято. Секунда тишины — и гром аплодисментов. Хлопнула бутылка игристого. — За фильм, что выжил вопреки режиссёру! — поднял стакан Лулу. Подмигнув мне, добавил: — И благодаря ему. И мы выпили — за чистую правду.