Противоречия и ананас

Рассвет в Дель-Соль-Вэлли розовый — как сахарная вата, как мечты толпы перед главным павильоном «Пламбоб Пикчерз». Вот начнётся прослушивание — и хлынет дождь, всех разбросает, загонит под тощие пальмы и навесы. А пока… — Ты явись с шиком-блеском, Шика-блеска дай! Это поёт какой-то блондин в цилиндре, кожаных штанах и обрезанной блестящей футболке. Пристукивая каблучками сапог, он пляшет на бордюре, жонглирует тростью с головой игрушечного кролика — и: — Публика будет благодарна, Что им с того, что ты… Бездарна! Тростью указывает на меня. Ну спасибо за поддержку. — Мэттью Хэмминг, — выпаливаю охраннику так громко, чтобы перекричать фигляра. — Госпожа Заургрейп меня ждёт. Пасть киностудии разверзается передо мной… то есть перед Просперо. Отныне я… — Засранец! — с визгом налетает что-то чёрное. — Полгода не звонил, не писал. Убила бы! — Ты, — хриплю, — уже почти. Таня Торн смеётся и ослабляет объятия. По глазам вижу: поболтала бы до утра, но… — Иди, — подталкивает. — Он не любит ждать. — Он? — И правда, в режиссёрском кресле какой-то чернявый юнец. — А как же?.. — Тс-с! — цыкает Таня. — Главное, ни слова о его акценте. Он нормально говорит, когда спокоен. И шмыг за камеру. Юнец, узкоглазый коморебиец, теребит серёжку и шепчется с Зои. Та с каменным лицом слушает, наконец поднимает голову и представляет: — Акира Мейкара, наш режиссёр. А я продюсер. Вот так дуэт. Акира — тростиночка, ветром унесёт, зато Зои за его спиной стоит как королева. Она легко кивает мне, Акира ослабляет петлю шарфа и тоже кивает: — Срушаю. Ну «срушай» мой позор. Размахнулся я аж на главную роль в ремейке «Мелодий большого города» — зря. Сидни Симуртона не превзойти никому. Я здесь лишь из уважения к Калии. И Джули. А также Голди, Зои… так, всё. Слишком многих я подведу, если даже не попробую. Бью по струнам; неловкие аккорды разносятся по павильону. Задыхаюсь на первом же куплете, едва вытягиваю припев: — Целься в луну, не бойся промахнуться. Твою стрелу направит верно страсть… А вот я уже промахнулся, и не раз. Завершаю какой-то отсебятиной, и едва подняв глаза, по лицу Акиры читаю: провал. Сейчас меня выставят вон, и прощайте, серьёзные роли. Или вообще любые. — Господин режиссёр! — влетает кто-то в капюшоне. — Я вам прислал видео, вы смотрели? — Нет, — глядит Акира сквозь него. — Молодой человек, дождитесь, пока вас вызовут, — поджимает алые губы Зои. — Охрана… где охрана? — Хотя бы одну песню, — воздевает драную гитару. — Пожалуйста! Акира с Зои переглядываются, а я понимаю: где-то уже этого парня видел. Додумать не успеваю, — он встряхивает каштановой чёлкой и запевает: — Как скучен мир, если смотреть под ноги! Ведь красота, она всегда вдали. Коль нет огня, стремлений и тревоги, От скуки сердце точно заболит. Чистейшим голосом, без единой ошибки, будто родился с гитарой в руке. Капюшон падает, и я узнаю лицо. Лицо, в чью пользу три года назад заморозили моё наследство. Лицо брата, Майкла Слипа, — чуть повзрослевшее, но столь же слащавое. — Целься в луну, не бойся промахнуться. Твою стрелу направит верно страсть… Мерзавец, в мою луну прицелился. Если он ещё и роль у меня отнимет… Нет уж! — Ты… несовершеннолетний! — выкрикиваю. — Покажи документы. — Сам-то что покажешь? — скалится Майкл. — Яйца, которые тебе прищемили? — И пищит якобы моим голосом: — Целься в луну, не бойся обосраться. Свою стрелу из задницы достань… Сжимаю кулак. Избиение младенцев противоречит моим принципам, но… в «Мелодиях» же была музыкальная дуэль. С шиком-блеском, как и советовал белобрысый фигляр. — Не так уж крут ты, просто шут, мелкий жулик, — мурлыкаю себе под нос. — Ну же, шут, ну сыграй со мной… Майкл поворачивается — попался. Беру дыхание и на опоре, с максимальной артикуляцией пою во весь голос: — Чтоб меня достать, стоял ты на ушах, Только ты, мой друг, надулся словно шар. Забудь свои слова — ты жив едва-едва, Ты — вечный номер два! — Сам ты… Делаю вид, что его не услышал. Нет уж, братишка, выбрал оружие против меня, им и сражайся. Продолжаю: — Любой твой фокус-покус для меня смешон, Твои штучки-дрючки… — Стоп! — гаркает Акира. — Я решир… — Посовещаться, — кладёт Зои руку ему на плечо. — Идём. Цокает каблуками к выходу, Акира плетётся следом. А у нас появляется время на то, что нужно было сделать с самого начала — перегрызть друг другу глотки. — Ты, — цедит Майкл, — что здесь делаешь? — Ну… — Выдерживаю паузу. — Работаю? — Работаешь, — по слогам пропевает. — Известно, чем. — Мозгами, — улыбаюсь. — А ты? — А у меня, — выплёвывает, — талант. — Тебе мама так сказала? Ответить Майкл не успевает — возвращаются Зои с Акирой. Акира грохается на место и выдаёт: — Ты, — пальцем в меня, — не певец. А ты… — Погоди. — Зои кладёт ладонь на спинку его кресла и поворачивается к Майклу. — У вас, молодой человек, отличный голос. То, что нужно для нашего проекта. Тот победно смотрит на меня. Сжимаю кулаки — как, как она могла?.. — Поэтому вы утверждены… — Пауза, дробь ногтями по креслу. — Как вокалист господина Хэмминга. Он же утверждён на роль Просперо. Утверждён. Утверждён! Выдыхаю — и… — В смысле? Я буду петь за… — Майкл показывает на меня пальцем, как на таракана. — Вот этого? — Многие певцы так прославились, — кивает Зои. — У вас большое будущее в музыке, но актёрство… просто не ваше. Майкл сдавливает гриф гитары. Ну, маменькин талант, что решишь? Уйти гордым и безвестным — или прогнуться ради славы, оставшись номером два? — Ладно, — вздыхает. — Если ваш господин умеет только кривляться, так и быть, спою за него. Со всей силой сарказма пожимаю потную руку Майкла. Пусть и дальше ломает свои молочные зубки об мою броню. — На сегодня вы свободны. — Зои поворачивается к помощнице. — Выдай им сценарий. Молча покидаем студию. Поравнявшись с Майклом на крыльце, я допеваю шёпотом: — Лишив тебя мозгов, судьба была права, Ты — только номер два!

***

— Не жалеем, не жалеем ни о чём! Звон цимбал — долгий, тягучий. З-з-з… запись зависла? Стены дёргаются, словно кадр из диафильма. Тук! Тук-тук-тук — ритм казни. Желудок больше не урчит — пожирает сам себя. До казни Просперо не доживёт. Вдох. Холод напольной плитки. Исчёрканный сценарий, засохший кофе… шоколадка? В глазах светлеет, холодильник сверкает бескрайней пустотой. — В беспросветной дыре я родился! — пою в плесневелый сыр. — В беспросветной тоске и умру. «Поешь! — жужжит сообщение. — Закажи пиццу, листовка на хлебнице». Насилу улыбаюсь: даже из командировки Калия обо мне позаботилась. И действительно, вот красная листовка с велосипедом и поражающим воображение названием «Вжик». — Пустое брюхо к искусству глухо… — О, получилось-таки злобно. — Артист не должен голодать! — поддерживает толпа в записи. — Во всём театре, — шваброй в такт, — царит разруха. — Неужто кости нам глодать? Звонок в дверь — наконец-то. Ещё минута, и я бы точно обглодал кости… курьера. — Вжик у вас неспешный, — выдаю вместо приветствия. — На улитке вёз? Курьер по-дурацки улыбается из-под огромных тёмных очков. Вечером, в помещении — что за мода у этой молодёжи? — Ваша пицца. Приятного аппетита! — Ме-ме-ме-ме-ме, — передразниваю, разлепляя коробку. — Шуруй уже… Стоп, ананас?! — Вы это заказали, — лепечет курьер, спрятав лицо в тень красной кепки. — Это?! — Поддеваю кусок. — У тебя что вместо мозгов, ананас? Я заказал без добавок, без! Хватаю телефон, а тот решил обновиться. Курьер так и сутулится в дверях красной кляксой. — Чего пялишься, отрыжка капитализма? Деньги верни! — Не кричите, — хнычет он, запихивая в карман мой четвертак. — Я не виноват, зачем вы меня обижаете? — Ты сам себя обидел, — замахиваюсь пиццей. — Изыди! Дверь хлопает. С баннера на соседней крыше кривит рожу пижон. — Нехрен читать мне лекцию, — скалюсь в ответ. — Да, психанул малёхо, ну так и он виноват. Голодного обидел, подлятина! Пижон, конечно, молчит. Но в лице его читается: подлятина здесь только одна. — Ну тебя! — швыряю в стекло пиццу. — Сам её и жри, раз такой умный, а я в магазин. Ананас обречённо сползает на пол. Пижон пялится мне вслед всю дорогу.

***

Неон переливается над входом, по сторонам, под ногами. Не удивлюсь, если тут и гадят неоном. — Куда спешим? — перегораживает путь бугай с фиолетовым ирокезом. — На пожар, сладкий! — Надвигаю на глаза каску и выпячиваю голую грудь. — Я Мэттью Хэмминг, в списке первый. Не задерживай меня, ты же не хочешь, чтобы начальство тебе сделало трататусечки? — Туда, — бросает бугай и отряхивает плечо, которым имел неосторожность ко мне прикоснуться. А я перешагиваю лазурный порог клуба «Водолей», где кипит наша костюмированная вечеринка. Через стеклянную дверь вижу Зои на лежаке, рядом — чихуахуа в смокинге и Акиру, который по-собачьи заглядывает ей в глаза. Зои отмахивается и встаёт, оставив верным псам свой лавандовый мартини. Сейчас её речь. Поправляю подтяжки пожарных штанов — чтоб ещё раз послушался Таню!.. Вон и она у бара, салютует шотом из-за плеча своего спутника. Что значит: с диджеем договорилась. — Целься в луну, не бойся обосраться, — под нос напеваю слова, которыми столь щедро одарил меня брат. — Свою стрелу из задницы достань… План мой прост, как кнопка под задницей, и так же остр. После Зои на сцену выйду я, и на мотив «Целься в луну» исполню посвящение Майклу. Его даже не придётся увольнять — сам сбежит и, уткнувшись в мамкину грудь, прорыдает ближайшие пару десятилетий. А я… Аплодисменты — пока не мне. В закулисной тени жду, пока Зои уйдёт, и выхожу следом. Свет то мечется по сцене, то пропадает вовсе, и вот останавливается на моей гордой фигуре. Вместо фонограммы тишина — ладно, толкну речь и я. — Здравствуйте, дамы и господа! — Микрофон настороженно пищит. — В этот прекрасный вечер… — Ты кто такой? — выкрик из зала. — Я — особый гость… хозяина вашего вечера! — Где же он, не вижу за этими софитами. — Вашей звезды, находки, драгоценности — Майкла Слипа! А подарок… — На улитке вёз? Голос мой, но писклявый, не из моего рта. Он разносится эхом, следом — смешки. — И довёз, — парирую. — Сейчас вы услышите… — У тебя что вместо мозгов? — вновь перебивает моя же реплика. — Ананас? Смех всё громче. Лазурный луч скользит по залу, выхватывая то ошарашенную Таню, то мрачного Акиру в вип-зоне. Последним — диджейский пульт, где пышет гордостью Майкл. Он пальцами щёлк — и указывает мне за спину. Там, на экране, трясётся рожа с беспорядочной щетиной, что лишь подчёркивает тройной подбородок. Да это же… я?! — Я заказал без добавок, без! — драматично пищит рожа моим голосом. — Верни деньги! Дружный хохот. Моё пунцовое пучеглазое лицо плюётся злостью в курьера, который на самом деле… — Это был ты! — Ме-ме-ме-ме-ме, — кривляюсь я с экрана. Теперь гогочут все. Так что же, Майкл… готовил мой позор? — Акира! — кричу. — Он меня… — Ты сам себя обидел, — рычит мой голос из динамиков. — Изыди, отрыжка капитализма! — Изыди! — подхватывает Майкл. — Охрана!.. Надвигается фиолетовый бугай. Вот же дерьмо. — В бассейн его! — выкрик из зала. — Давайте, давайте, ржака будет. — Я вам дам ржаку! — А ноги сами пятятся. — Да я!.. И запинаюсь об подтяжки. Каска сползает на глаза, меня хватают, как котёнка за шкирку. Выкручиваюсь изо всех сил — и получаю под дых. — На счёт три: раз, два!.. Буль — вода залепляет глаза. Отплёвываюсь, а вокруг ухахатывается толпа: — Просто огонь! — Несите пожарный шланг! — Ну, всё! — грожу невидимому Майклу. — Ты попал… В мою щеку вонзается шпажка. Стряхиваю канапе с ананасом. — Попал! Теперь ты. От второй уворачиваюсь. От бокала тоже, а бургер влетает прямо мне в рот. — Трёхочковый! — гогочут. — Жри, Хэмминг! Выплевываю, насилу выбираюсь. Штаны утонули, в трусах бреду к выходу. Кажется, Таня бежит следом — с полотенцем, но толку? Весь лифт, должно быть, на меня пялится. Я смотрю лишь в свою лужу, увенчанную листом салата.

***

За мной тянется шлейф хлорки и стыда. Плюхаюсь на скамейку, чтобы никогда больше не вставать, — и натыкаюсь на кого-то. — Не делай вид, что ты так смел, — мурлычет внезапный сосед. — Считай, что он тебя совсем раздел… О, труселя с баклажанами. Отодвигаюсь, прикрывшись руками, чем заслуживаю смешок. Зачем я вообще припёрся на эту вонючую вечеринку? А непрошеный певец, похожий на наглого рыжего кота, продолжает: — Чтоб его достать, стоял ты на ушах. — Пальцами оттопыривает свои. — Только ты, мой друг, надулся словно шар. Забудь свои слова… Ты — вечный номер два! — Сам-то кто такой? — Эрролл Дауд, — объявляет рыжий с гордой грустью. — «Голос нации», номер два. Вглядываюсь — да, был там такой. С патлами, будто прилизанными коровой; в ляписто-лиловом пиджаке, зато с мощным звонким голосом. Теперь волосы прикрывает серая шляпа-федора, а сам Эрролл одет в чёрное. И по рукам его змеятся чёрные узоры татуировки. — Я бы победил, — не унимается Эрролл, — будь всё по совести. Я же не хрен собачий, до полуфинала дошёл. Но победил кто? Сын мэрихи, воровки этой. — И сплёвывает на тротуар. — Понял я: талант ни хрена не значит. И устроился помощником звукаря, чтобы изучить их изнутри. Будешь? Протягивает мне сигарету. Мотаю головой, спрашиваю: — Ну и? Что им от нас нужно? — А нужны им… — Эрролл делает долгую паузу на затяжку. — Овцы, как этот ваш Майкл. Вот я пою в разы лучше, а меня в «Мелодии» не взяли, взяли его. — И выразительно, на мотив «Целься в луну»: — Бе-бе-бе-бе, бе-бе-бе бе-бе-бе-бе… — Целься в овцу, не бойся промахнуться… — подпеваю. — Твою овцу, — находится Эрролл, — отправят на… кебаб. — Сожрёшь её — и сможешь улыбнуться… — Разбогатеть и получить всех баб! Хохочем — и не сговариваясь даём друг другу пять. — Меня тоже, — решаюсь, — обошёл Господин Овца. Он должен был стать моим голосом, но… — Голос тебя перекричал. И теперь нужно его заткнуть любой ценой. Киваю, Эрролл набрасывает на мои плечи свою куртку. Меня окутывает непрошеное, незаслуженное и оттого ещё более приятное тепло. — Я, — говорит он вкрадчиво, — не актёр. Мне достаточно петь в этом треклятом мюзикле, а ты торгуй там мордой сколько хошь. Но для этого нам — нам! — нужно избавиться от Майкла Слипа. По рукам, Мэттью? Как быстро… впрочем, не хочу об этом задумываться. Мораль и прочие высшие материи утонули в бассейне, куда меня швырнули недавние товарищи. Моё сердце греет лишь куртка незнакомца. — Да! — Жму тонкую потную ладонь Эрролла. — По рукам.

***

Солнце рассыпает по залу длинные тени, переливается радугой между зеркалами, выбеляет плакат с балериной — единственное, что осталось от старой студии. Теперь это студия Скарлетт Симуртон, где она меня учит актёрскому мастерству. — Потолок высокий, — любуюсь залом. — Сегодня будем учиться летать? — Падать, — отрезает она. — Стань перед зеркалом. — Падать? — Именно. — Скарлетт становится позади, вытягивает руки и отходит ровно на их расстояние. — Твоя задача — упасть на меня спиной. Звучит просто, но… — Зачем? И прикусываю язык — нельзя перебивать Скарлетт. Но вместо обычного яда она спокойно поясняет: — Помнишь, что я в прошлый раз говорила про спасение? В ком его нужно искать? — Ну… — Ещё бы в моей дырявой башке что-то осталось. — В себе? — В партнёре.Ты должен доверять, мне. А теперь падай. Падаю… нет, пячусь. Точно невидимый штырь меня удержал. — Испугался? — рассекает воздух голос Скарлетт. — Симуртон был потяжелее тебя. — И вы его ловили?! — Всегда. Скарлетт вздыхает особенно глубоко, будто говорит не только об актёрстве. Я не отваживаюсь спросить, ловил ли её Сидни. — А теперь смотри, — выходит вперёд, — как правильно. И падает на меня. Едва успеваю выставить руки. — Вот! — Скарлетт отталкивается от них и возвращается за мою спину. — Так выглядит доверие. Теперь ты. Ни о чём не думай, ничего не контролируй, просто падай. Раз, два… нет. Раз, два — падаю! Скарлетт мягко меня подхватывает, её отражение с улыбкой выглядывает из-за моего. — И так можно с любым партнёром? — Скарлетт кивает. — А если я… доверюсь слишком рано? — Слишком рано не бывает, — вновь вздыхает она. — Бывает слишком поздно. Передо мной встаёт мамино лицо, такое же серое, как больничная подушка. Слишком поздно… — Теперь, — хлопок в ладоши, — поработаем по-настоящему. Становись вон туда, и повторим. — Туда? — В единственный угол студии, где нет зеркал? — Но так я не увижу, что вы… делаете за моей спиной. — Да. — Меж лопаток чувствую улыбку Скарлетт. — В этом и смысл.

***

[🎵 Sam Smith — Writing's On The Wall]

— Я был здесь не раз, — доносится из кабинки звукорежиссёра. — Но падал снова в грязь… — Уф, — выдыхаю на всю каморку. — Меня точно никто не видел? — Увидит, — доносится из угла. — Если продолжишь так орать. Всего лишь Эрролл. Здесь только я, он и Таня, и всё же… — Чего ждёшь? — ловит он моё настроение. — Пошли уже, обед скоро кончится. — Да просто… — Оглядываю обоих, и говорю всё же правду: — Не уверен, что это правильно. — Что правильно? — подаёт голос Таня. — И куда вы?.. — А раз не уверен, зачем ты здесь? — атакует с другой стороны Эрролл. — Заварил кашу — и струсил? — Струсил?! Мэттью, о чём вообще речь? — Ничего я не струсил! Всё в силе, а тебе, — киваю Тане, — объясню позже. Пошли! — Нет, — перегораживает она дорогу. — Вы никуда не пойдёте, пока не расскажете, что здесь творится. — Здесь, — аккуратно отодвигаю Таню, — творится справедливость. Всё расскажу в своё время, а пока, если хоть сколько-нибудь ценишь мою дружбу, не мешай. Договорились? Таня хмурится и отступает, Эрролл меня толкает в темноту. Потолок высокий, но над головой смыкаются невидимые стены. В кабинке, где должен петь Майкл, колышутся тени, а колонки будто со мной шепчутся. — Если риск мне всласть, — вклинивается припев, — дашь ли мне упасть? И промахиваюсь мимо ступеньки. Знак ли это, что иду не туда? — Сюда! — тащит меня Эрролл в угол. — Я всё делаю, ты не мешаешь, понял? Сливаюсь с тенью. Скрип режиссёрского кресла, — Акира на месте. — Готовы? — окидывает он взглядом толпу. — А где?.. — Приболел с утра. — Эрролл разводит руки над пустым пультом звукорежиссёра. — Сказал мне за него выйти. Тени от рук вырисовывают над его головой рога. Приболел звукорежиссёр, как же. — Родырь, — кривится Акира. — Майку-сан? Тот кивает из кабинки звукозаписи, — самодовольный, полный сил. Каштановые волосы Майкла чернит тень, и на его месте вижу… себя? А за спиной — тёмную воронку. — Начали! Воронка приходит в движение, тени окутывают Майкла. А он, ничего не замечая, поёт: — Я был здесь не раз, Но падал снова в грязь… Грязь лезет из колонок. Музыка — как одеяло, которое сорвали с голого. Майкл сводит руки в тщетном жесте защиты, накрывает микрофон, будто пытается удержать там голос — тот голос, что должен звучать. — Я готов, поверь, — выдавливает. — Я точно знал, где цель… Майкл не готов. Воронка его пожирает, а он может лишь пищать. — Стоп! Майку-сан?.. — Музыка, — выкашливает тот. — Всегда было нормально, а теперь… — А теперь он поёт сам, — выхватывает шанс Эрролл. — Потому и плохо, да, король фанеры? — Сам такой, — щерится Майкл. — Это ты виноват. Давно меня подсиживаешь, потому что я пою лучше всех вас. — Ну так пой, — не скрывает оскал Эрролл. — Пой вообще без музыки, ведь ты же… — У меня нет, — прерывает их Акира, — времени на ваши сукадари. Заново! Вновь играет музыка. Майкл стоит увереннее, его голос набирает силу, приближаясь к верхней ноте. Сейчас, сейчас… — Если риск мне всласть… Шаг — тень меня выпускает. Здесь нет эффектной подсветки, но Майкл меня видит и так. — Дашь ли мне… — Он замирает на полувздохе, с неподвижным ртом. — Упасть? — Как же я?.. — начинает следующую строку Майкл. — Как же я жил? — догоняет его собственный голос — своевременный, как и положено фонограмме. — Как я?.. — Дышал, — подхватывает Эрролл в свой микрофон чистейше, живо. — Раз тебя нет, я про вдох забывал… Пора поверить мне… — Предсказанью на стене! — заканчивает в унисон с искусственным голосом Майкла. Настоящий так и стоит открыв рот. — Стоп! — одумывается Акира. — Да вы тут?.. — Вот, Акира-сан, — встаёт Эрролл из кресла звукорежиссёра. — Вот кого покрывал мой начальник, — а возможно, не только он. На прослушивании вас… — Никого я не обманывал! — вскрикивает Майкл. — Это ты испортил аппаратуру, чтобы… — Ладно тебе, — вступаю. — Такой талант не испортить ничем. Скажи, Зои, играет он ещё хуже? Зои молчит, но в поджатых губах вижу согласие. — Вы, — смотрит Эрролл в глаза Акиры, — требуете от каждого выкладываться не на сто процентов — на всю тысячу. А этот не старался и на пять. Так какой же из него?.. — Я старался! — визжит Майкл. — Вы мне пакостите, потому что завидуете моему таланту. Сначала задвинули меня за этого, — брезгливо указывает на меня, — теперь и вовсе… Да знаете что, приятного вам аппетита, чтобы сожрали друг друга поскорей! Отпихивает микрофон, уносится прочь, — только дверь хлопнула. Громкий выдох, один за всех. — Добрый вечер, Акира-сан, — с улыбкой склоняю голову. — Пожже, — бросает он. — Свободны! Все устремляются на выход; Эрролл хлопает меня по плечу. Я готов уйти, и тут чёрная воронка догоняет. Она в глазах Тани Торн — тени, что всегда меня подхватывала. — Не ожидала от тебя. — Да ладно, — вздыхаю. — Будто не знала, что Майкл… — Майклу теперь, — чеканит Таня, — только и осталось в переходах играть. Ты человеку карьеру сломал, понимаешь? — Он сам себе всё сломал своей фанерой, — тараторю, будто сам не верю. — И с каких пор тебя волнует карьера этого… самородка? Он тебе кто? — Он — никто, — выплёвывает она. — А ты — друг. Был. Разворачивается и неслышно, но быстро шагает обратно. Таня мне доверилась, упала в мои руки, а я не поймал. — Прости! — кричу. — Я не думал, что ты… — Ничего. Я всё равно собиралась увольняться. — Не ври! Какой-то курильщик у пожарной лестницы оборачивается. Таня — нет. — Не вру, — бросает на ходу. — И тебе советую. — Таня, подожди! — ору как раненый — хотя почему «как»? — Я… как я в этом гадючнике… и один? Лязг двери — и затемнение. Как в кино, только наяву. — Пробки выбило, — ворчит кто-то. — Опять. И лишь я знаю: пробки не при чём. Это вырвалась моя темнота. Ну здравствуй, старый друг.