Ангбандский плен I : отсосать vs обосраться

Ледяная вода обожгла не хуже пламени, вырывая дух из вязкого беспамятства. Феанаро дернулся, и этот резкий жест отозвался звоном цепей, уходящих куда-то во тьму высокого свода. Он почувствовал коленями неровный, скользкий камень пола. Руки были вытянуты вверх и в стороны, плечевые суставы ныли от долгого неестественного положения, а щиколотки стягивал холодный тяжелый металл, намертво вбитый в пол. В подземелье пахло сыростью, старой кровью и едкой гарью. Зрение возвращалось медленно, сквозь пелену слипшихся волос и грязных потеков. Перед ним колыхалась массивная темная фигура. Палач, не издав ни звука, скомкал в кулаке грязную ветошь и принялся небрежно обтирать лицо и грудь эльфа, стирая копоть вперемешку с ледяной водой. Тряпка была жесткой, она царапала кожу, но прикосновения были уверенными и даже будничными. Закончив с обтиркой, существо потянулось к небольшому чану, от которого исходил тяжелый, тошнотворный дух прогорклого жира и каких-то горьких трав. Палач зачерпнул пальцами густую темную мазь. Когда эта масса коснулась страшных ожогов на боку и плечах Феанаро, тот стиснул зубы так, что челюсти свело судорогой. Это не было исцелением — мазь стягивала края ран, не давая жизни вытечь из изломанного тела, удерживая душу в этой клетке из плоти против ее воли. — Тварь, — выдохнул Феанаро, и голос его, сорванный криками на поле боя, прозвучал как шелест раскаленных углей. — Сын сточных ям и страха твоего господина. Ты думаешь, что твоя вонючая жижа удержит пламя, которое выжигает меня изнутри? Палач даже не вздрогнул, продолжая методично втирать мазь в почерневшую кожу. Его движения оставались размеренными, тяжелыми. — Раб без имени, — Феанаро сплюнул кровь на сапог мучителя, и его глаза, даже в полумраке Ангбанда, вспыхнули недобрым, яростным светом. — Ты можешь латать эту оболочку, пока не истлеют твои руки, но ты лишь оттягиваешь мгновение, когда я вырвусь отсюда и превращу этот склеп в пепел. Смотри на меня, прислужник мрака, или ты так боишься увидеть в моих глазах отблеск того света, который твоему хозяину никогда не сокрушить? Существо в маске наконец остановилось. Оно медленно подняло голову, и в прорезях капюшона блеснула тусклая злоба, но ответа не последовало — лишь тяжелое дыхание и новый мазок липкой мази на обожженное запястье. Когда рука палача в очередной раз приблизилась к лицу пленника, Феанаро, собрав остатки сил, резко подался вперед. Его зубы сомкнулись на грубой коже между большим и указательным пальцем мучителя. Он рванул голову в сторону, чувствуя на языке соленый и горький вкус чужой крови. Палач взревел от неожиданности и боли, отшатнувшись и едва не опрокинув чан с мазью. Он затряс рукой, капли темной влаги полетели на камни. Глядя на свою рану, он медленно перевел взгляд на эльфа, и в его глазах вспыхнула багровая ярость. — Ах ты, паскуда, — прохрипел он, вытирая окровавленную ладонь об подол своего фартука. — Я тебя лечу, заметь. Не всем тут милость такая выходит, многих сразу под нож пускают. Я тебя еще ни бичом не стегал, ни клещами не тронул, а ты кусаться вздумал? Ну, погоди. Сейчас старый Грыз твой огненный дух-то попригасит. Он развернулся и тяжелым шагом ушел вглубь помещения, скрывшись в тени за спиной Феанаро. Из темноты донеслось громыхание, плеск воды и нарастающий скрежет железных колес по неровному полу. Пленник, превозмогая боль в растянутых плечах, извернулся и оглянулся через плечо. Грыз выкатил на свет громоздкую бочку, окованную темным металлом. Из бокового отверстия тянулся длинный, гибкий шланг, сделанный из выделанной кишки какого-то крупного зверя. На конце шланга поблескивал тяжелый железный наконечник, а рядом с бочкой крепилось устройство, похожее на ручной насос с длинным рычагом. Феанаро, несмотря на свое положение, коротко и хрипло рассмеялся. Зрелище этой нескладной конструкции в руках палача показалось ему верхом нелепости среди величия и ужаса Ангбанда. — А ведром чем плохо было, тварь ленивая? — выплюнул он, качая головой. — Решил облегчить себе труд? Или боишься подойти ко мне еще раз, чтобы не лишиться пальцев? Полей меня своей жижей, если это всё, на что способен твой скудный ум. Лицо Грыза исказилось в подобии усмешки, когда он приблизился к распятому эльфу. Свободная рука палача, грубая и мозолистая, бесцеремонно легла на ягодицы пленника, а затем пальцы нащупали узкое кольцо мышц. Прежде чем Феанаро успел осознать характер угрозы, палач с силой вогнал холодный железный наконечник шланга глубоко внутрь его тела. Воздух с шипением вырвался из легких нолдо. Он ахнул в голос, вскидывая голову; тело его выгнулось дугой, а цепи на руках и ногах натянулись до предела, издав жалобный металлический стон. Это не было похоже на ранение мечом или ожог балрога — это было сокрушительное, ледяное вторжение в самую сокровенную суть его существа, мгновенно превратившее гордого короля в беззащитную плоть. Палач, не обращая внимания на содрогания пленника, крепко зажал наконечник в кулаке, фиксируя его внутри, а другой рукой обхватил рычаг насоса. Раздался резкий, хлюпающий звук. Грыз начал качать, ритмично налегая на железо всем весом своего массивного тела. Феанаро почувствовал, как внутрь него толчками хлынула жидкость. Она была холодной и тяжелой, распирающей кишечник изнутри с пугающей скоростью. Это не был яд или расплавленный металл — просто сырая, застоявшаяся вода, но ее объем и напор вызывали мучительное чувство переполнения. Живот эльфа начал медленно раздуваться, мышцы пресса судорожно сокращались, пытаясь вытолкнуть инородную массу, но железный наконечник и грубая хватка Грыза не давали ни капли вылиться наружу. — Стой... — прохрипел Феанаро, захлебываясь собственным унижением. Его глаза расширились от ужаса, в них больше не было ярости, лишь ошеломление перед этой грязной, приземленной пыткой. Он чувствовал, как вода заполняет его петля за петлей, как давление нарастает, грозя разорвать его изнутри. Каждый качок рычага отдавался глухой болью в пояснице и ребрах. Нолдо до крови прикусил губу, пытаясь удержать стон, пока его тело превращалось в расширяющийся кожаный мех, полный нечистой воды. Рычаг в последний раз со скрипом опустился, и Грыз, тяжело дыша, оставил насос. Живот Феанаро натянулся, как кожа барабана; тонкая кожа стала почти прозрачной, сквозь нее отчетливо проступили напряженные мышцы. Каждый короткий вдох отдавался резкой, режущей болью в диафрагме, которой просто некуда было опускаться. Нолдо хрипел, голова его бессильно моталась из стороны в сторону, а по вискам катились крупные капли пота. Палач, не меняя выражения лица, потянулся к карману своего засаленного кожаного фартука. Он извлек оттуда длинный, тугой сверток из ветоши, густо пропитанный липкой темной смолой. С концов этого самодельного кляпа свисали пеньковые веревки. Одним резким движением Грыз выдернул железный наконечник. В ту же долю секунды, когда первая струя воды попыталась вырваться наружу, он с силой вогнал смоляную пробку в растянутый анус пленника. Феанаро вскрикнул, его тело конвульсивно дернулось, а цепи на руках зазвенели с неистовой силой. Но мучитель уже действовал привычно и быстро. Он перебросил веревки через бедра эльфа, перекрестил их на пояснице и, грубо потянув, закрепил узел вокруг шеи и торса. Теперь каждое движение пленника лишь плотнее прижимало затычку, лишая его малейшей надежды на облегчение. Грыз окинул взглядом плод своих трудов, вытер окровавленные и грязные руки о фартук и, не проронив больше ни слова, направился к выходу. Тяжелые кованые двери захлопнулись, и скрежет засова эхом разнесся под сводами, оставив Феанаро в удушливой тишине подземелья. Боль была тупой, всепоглощающей и постыдной. Нолдо чувствовал, как холодная тяжесть воды внутри него перемещается при малейшем вздохе, давя на внутренние органы и позвоночник. Распирание стало невыносимым; кишечник судорожно сокращался, пытаясь избавиться от инородной массы, но смоляная пробка держалась мертво. Перед глазами эльфа плыли багровые круги. Он попытался напрячь мышцы живота, чтобы вытолкнуть затычку, но это привело лишь к тому, что острая колика прошила всё тело от паха до горла, заставив его едва не лишиться чувств. Гордый дух метался в запертой клетке переполненной плоти, изнывая от невозможности ни вздохнуть полной грудью, ни прекратить эту унизительную пытку. Вязкая тишина пыточной давила на уши сильнее, чем распирающий холод внутри тела. Феанаро висел на цепях, едва касаясь пола онемевшими коленями, и каждая минута растягивалась в бесконечность. Мысли его, прежде подобные стремительным клинкам или искрам в горне, теперь ворочались тяжело и неповоротливо, отравленные позором и физической мукой. Он думал о пламени, которое всегда было его сутью, и о том, как глубоко и расчетливо враг насмехается над этим пламенем. Вода внутри него казалась мертвой, стоячей тяжестью, призванной погасить любой внутренний огонь. Это было не сражение на мечах, не честный поединок воли — это было низведение творца Сильмариллов до состояния переполненного сосуда, грязного меха, который хозяин подземелий наполнил сточными водами ради забавы. — Ты не сломишь меня этой грязью, — шептал он пересохшими губами, но звук собственного голоса казался ему жалким в пустом зале. Перед его внутренним взором вставали лица сыновей, оставшихся там, под небом Средиземья, и лицо его отца, павшего от руки Того, кто теперь распоряжался его участью. Феанаро представлял, как Маэдрос и Маглор ищут его, как они ворвутся в эти врата, и тут же содрогался от ужаса, что они увидят его в таком виде. Его, величайшего из эльдар, распятого и раздутого от нечистот, лишенного даже права на достойную смерть. Мысли о Мандосе, которые прежде вызывали лишь ярость и презрение, теперь казались почти избавлением. Он пытался вызвать в себе то неистовое безумие, что вело его через море, ту всепоглощающую волю, с которой он вел верные ему дома в бой, но тело предавало его. В памяти вспыхивало багровое зарево пожара в Лосгаре, когда он смотрел на то, как огонь пожирает лебединые корабли, отнятые у тэлери в крови и стонах. Тогда он чувствовал себя властелином судеб, творцом новой истории, оставившим позади тех, кто не решился на риск и медлил на берегах Амана. А теперь он сам, подобно брошенному обломку, томился в этой яме. При каждой попытке сосредоточиться на былом величии низ живота прошивала острая, режущая боль, заставляя его жалко сучить ногами в кандалах, пытаясь найти положение, в котором давление воды не было бы столь невыносимым. Он ненавидел Грыза, ненавидел железные наконечники и смоляные пробки, но больше всего он ненавидел свою плоть за то, что она все еще продолжала жить и чувствовать этот нестерпимый позыв к облегчению, который был невозможен. Он гадал, сколько времени прошло — час или вечность. В Ангбанде не было солнца, лишь ритмичный кап застоявшейся влаги где-то в углу, который в такт пульсации боли отбивал секунды его унижения. Каждое сокращение мышц напоминало ему о том, что он больше не хозяин даже собственному телу, которое теперь послушно раздувалось под рукой раба Моргота. Тяжелый засов снаружи наконец лязгнул, заставив Феанаро вздрогнуть. Петли дверей взвизгнули, пропуская в пыточную тусклый свет факела и массивную фигуру Грыза. — Ну что, огненный дух, — пробасил Грыз, оглядывая вздутый живот эльфа. — Все еще хочешь меня кусать, или вода немного остудила твой пыл? Вижу, бочка моя пошла тебе на пользу, раздулся как жаба на болоте. Он присел сзади эльфа, проверяя натяжение веревок, удерживающих смоляную пробку. Пальцы палача прошлись по натянутой коже живота, слегка надавливая, отчего нолдо судорожно выдохнул, а перед его глазами поплыли черные пятна от новой вспышки рези.