Ангбандский плен I : отсосать vs обосраться

Когда пламя окончательно испепелило плоть и дух Феанаро со свистом сорвался с вершин Эред Ветрин, он не почувствовал ожидаемой пустоты. Напротив, пространство вокруг него мгновенно сгустилось, превращаясь в бескрайние, холодные чертоги, где само время застыло в ожидании. Он стоял перед Намо, и в этих залах не было ни тени, ни полумрака, способного скрыть хоть малую часть того, что он принес с собой из Ангбанда. Мандос видел всё. Феанаро почувствовал это не как взгляд, а как абсолютное, безжалостное знание, пронизывающее его насквозь. Здесь не было нужды в словах, не было возможности оправдаться великими свершениями или клятвами. Намо взирал на его дух и видел не только свет Дерев и блеск Сильмариллов, но и ту липкую, черную муть, что осела в самой глубине его существа. Он видел грязный пол пыточной. Видел раздутый от сточных вод живот. Видел, как дрожали руки величайшего из эльдар, когда тот соглашался на условия палача. И, самое невыносимое, Намо видел тот момент, когда Феанаро сам открыл рот, впуская в себя орочью похоть. Ярость захлестнула Феанаро с новой, небывалой силой. Это был не гнев на врага, а яростный, бессильный протест против этого всеобъемлющего видения. Ему хотелось закричать, закрыться, окутаться самым плотным мраком, лишь бы не ощущать на себе это спокойное, беспристрастное знание своего позора. Он осознавал, что теперь его унижение не принадлежит только ему и Грызу — оно запечатлено в анналах мира, оно известно Судье, и его невозможно выжечь даже огнем гибели. — Ты видишь это! — безмолвно кричал его дух, содрогаясь от невидимых конвульсий. — Ты видел, как я пал! Ты видел каждую каплю этой грязи на моих губах! Намо не отвернулся. В его глубоком, как вечность, взоре не было ни презрения, ни жалости — только непоколебимая истина. Феанаро понял, что теперь это видение станет его вечной клеткой. Он будет пребывать здесь, в ожидании конца мира, и каждый миг его существования будет пронизан этим знанием. Он — тот, кто создал свет, и он же — тот, кто принял в себя самое низменное семя тьмы, чтобы избежать смеха орков. Эта мысль жгла его сильнее, чем когда-либо жгли Сильмариллы. Он осознал, что Мандос никогда не забудет вкус орочьей плоти на его языке, потому что этот вкус теперь был частью его сути, выставленной на вечный суд в тишине каменных залов. Намо долго хранил молчание, и эта тишина была тяжелее сводов Ангбанда. Он не двигался, оставаясь воплощенным изваянием скорби и закона, но в его присутствии Феанаро чувствовал себя так, словно его дух выставили под безжалостное полуденное солнце, от которого не скрыться. — Ты пришел в мои чертоги облеченным в пламя, — голос Судьи прозвучал не в ушах, а в самой сути Феанаро, холодный и глубокий. — Но под этим пламенем я вижу пепел и нечистоту, которую ты пытался скрыть от своих сородичей, но не смог скрыть от истины. Феанаро вскинул голову, и его бестелесный облик на мгновение вспыхнул багровым светом. — Ты судишь меня за то, что твое равнодушие позволило совершить надо мной?! — выкрикнул он, и ярость его была подобна удару молота. — Ты видел, как тьма вливалась в меня, ты видел каждый мой вздох в той яме! Где были Валар, когда раб Моргота мерил мою честь объемом своей похоти? Намо не дрогнул. Его взор оставался ясным и пустым, как зеркало замерзшего озера. — Мы видели твой выбор, Феанаро, — произнес он. — Ты боялся смеха орков больше, чем осквернения собственного духа. Ты открыл уста не по принуждению железом, а из страха перед людской молвой и позором перед троном Врага. Ты обменял чистоту своего слова и своего тела на право умереть не осмеянным. — Я — король! — Феанаро содрогнулся, его облик исказился от боли, которую он принес с собой из мира живых. — Я не мог позволить, чтобы имя моего рода стало грязной шуткой в устах тварей! Ты знаешь, каков этот вкус на языке? Ты знаешь, каково это — чувствовать, как внутри тебя плещется сточная вода, пока ты лижешь плоть раба? — Я знаю всё, что было, и всё, что будет, — ответил Намо, и в его голосе впервые прозвучала тень бесконечной печали. — Но теперь этот вкус останется с тобой до конца времен. Здесь нет воды, чтобы смыть его, и нет огня, чтобы его выжечь. Ты сам впустил его в себя, и теперь твоя память — это твоя темница. Ты будешь смотреть на Сильмариллы в своих мыслях, но всегда будешь чувствовать на губах горечь того часа. Феанаро упал на колени перед троном Судьи, закрывая лицо руками, но здесь, в Мандосе, у него не было рук, которыми можно было бы закрыться. Он был обнажен перед вечностью. — Тогда суди меня! — прохрипел он. — Брось меня во Внешнюю Тьму, сотри мою память, преврати меня в ничто! Только не заставляй меня вечно чувствовать это... это движение в моем горле и тяжесть в моем животе! — Суд уже свершился, — тихо промолвил Намо. — Твое наказание — быть Феанаро и помнить всё. Ступай в дальние залы. Там тебя ждут те, кто ушел раньше. Они не спросят тебя ни о чем, ибо здесь всё открыто без слов. И это будет твоей величайшей мукой. Феанаро медленно брел сквозь бесконечные ряды серых колонн, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в пустоте. Чем глубже он уходил в туманные залы, тем отчетливее чувствовал чужое присутствие. Здесь не было яркого света, но тени тех, кто ждал его, были резкими и холодными. Впереди, у подножия массивной арки, стояли они. Тэлери. Те, чья кровь еще не высохла на его мече в памяти мира, те, чьи лебединые корабли он превратил в погребальные костры. Они не двигались, не поднимали оружия и не выкрикивали проклятий. Их глаза, прозрачные и глубокие, как прибрежные воды Альквалондэ, были устремлены прямо на него. Феанаро хотел пройти мимо, вскинув голову, как подобает верховному королю, но тяжесть в его естестве, принесенная из Ангбанда, потянула его вниз. В безмолвии Мандоса не существовало тайн. Тэлери видели его не в сиянии славы и не в ярости битвы. Они видели его коленопреклоненным в нечистотах, видели его губы, соприкасающиеся с плотью орка, и чувствовали тот самый смрадный дух позора, который он так отчаянно пытался скрыть. Один из павших принцев морского народа сделал шаг вперед. Он посмотрел на руки Феанаро, которые некогда сжимали рукоять меча, а затем перевел взгляд на его лицо. В этом взгляде не было ненависти — только бесконечное, ледяное изумление. — Ты убивал нас ради чистоты и свободы, — беззвучно, но отчетливо пронеслось в сознании Феанаро. — Ты говорил, что мы рабы Валар, потому что не смеем идти за тобой. Ты пролил нашу кровь, чтобы не осквернить свою волю подчинением. Тэлери подошли ближе, окружая его безмолвным кольцом. Феанаро задыхался. Ему казалось, что вода, которой Грыз наполнял его в подземелье, снова поднимается к самому горлу, мешая дышать. — Посмотри на нас, сын Финвэ, — продолжал голос. — Мы погибли от стали, сохранив свои песни. А ты пришел сюда, потеряв всё остальное. Мы видим вкус твоей клятвы. Мы видим цену твоего пути. Она горька и смердит орочьим потом. Феанаро зарычал, пытаясь вызвать в себе прежний огонь, чтобы испепелить этих призраков своим презрением, но огня не было. Была лишь липкая память о том, как он сам открыл рот перед рабом. Его жертвы теперь были его судьями, и их чистота ранила его сильнее, чем пытки Моргота. Они знали всё. Каждое содрогание его раздутого живота, каждый глоток унижения теперь был достоянием тех, кого он считал ниже себя. Он стоял перед ними, величайший из нолдор, и чувствовал себя грязнее последнего сточного червя, ибо в глазах убитых им эльфов он видел отражение своего падения, которое теперь стало вечным. Финвэ стоял в стороне от толпы тэлери, под сенью высокой арки, из-за которой струился холодный свет иных пределов. Его облик был ясен, а черты лица хранили то же бесконечное благородство, которое Феанаро помнил с дней своей юности в Валиноре. Увидев отца, Феанаро на мгновение замер, и его истерзанный дух рванулся навстречу единственному существу в мире, чья любовь всегда была его якорем. — Отец, — беззвучно сорвалось с его губ. Но по мере того, как он приближался, Финвэ не делал шага навстречу. Он смотрел на сына, и в его глазах, знавших глубину скорби после смерти Мириэль, теперь отражалось нечто иное — тихое, сокрушительное знание. В чертогах Мандоса завеса плоти пала, и Финвэ видел всё, что принес с собой его первенец: и ярость, и кровь Альквалондэ, и ту позорную, липкую тьму, что пропитала его насквозь в подземельях Ангбанда. Финвэ видел, как его гордый, пламенный сын, ради которого он когда-то пошел против воли Валар, стоял на коленях перед тварью из сточных ям. Он видел каждое содрогание его тела под напором нечистой воды и видел тот миг, когда Феанаро сам потянулся к орочьей плоти. — Куруфинвэ, — произнес отец, и это имя, данное при рождении, прозвучало как приговор. — Ты искал мести за мою смерть. Ты сжег корабли и предал родичей, чтобы настичь того, кто сразил меня в Форменосе. Но посмотри, что ты принес мне в дар. Феанаро застыл, не смея поднять глаз. Ему хотелось, чтобы земля под его ногами разверзлась, чтобы мрак поглотил его память, лишь бы не чувствовать, как взгляд отца касается того самого места в его сознании, где всё еще жил вкус палаческой похоти. — Я хотел... я хотел сокрушить его, — прохрипел Феанаро, и в его голосе теперь была лишь жалкая попытка оправдаться. — Я не мог позволить ему смеяться над моим позором перед троном... — Ты боялся его смеха больше, чем моей боли, — тихо ответил Финвэ. — Ты думал, что сохранишь величие, если скроешь свою муку в темноте каземата ценой такого падения? Но здесь нет темноты, сын мой. И теперь я вижу не великого творца, не короля нолдор. Я вижу несчастное, оскверненное дитя, которое несет в себе семя врага на своих губах. Финвэ не отвернулся, но его взгляд стал невыносимо печальным. Он видел, как Феанаро судорожно сглатывает, словно всё еще пытаясь избавиться от невидимой горечи, и как его дух съеживается под тяжестью собственного признания. В этой тишине Феанаро понял: даже любовь отца теперь будет для него пыткой, ибо в ней не было забвения — только вечное, всепрощающее созерцание его падения. * * * Феанаро отпрянул, и его дух вспыхнул багровым, недобрым светом, на мгновение осветив сырые своды самого удаленного тупика Мандоса. Перед ним колыхалась тень — бесформенная, серая, но в ее очертаниях он мгновенно узнал ту самую тварь, что преследовала его в кошмарах. — Ты? Здесь?! Тварь?!!! — его голос сорвался на крик, полный такой ненависти, что туман вокруг них завихрился. — Как посмел ты, смрадный раб, осквернить своим присутствием эти залы? Тень зашевелилась, и в ее голосе, лишенном прежней орочьей хрипоты, но сохранившем знакомые интонации, прозвучало странное спокойствие. — Так это... — проговорил дух, и в его словах послышалось эхо древней, забытой мелодии Куйвиэнен. — Я ж орком не уродился. Нас, с берегов предначальных еще, Моргот накрал. Испаскудил, да. Изувечил и плоть, и мысли. Те, что потом рождались, они совсем без душ были. Ну и без фантазии, прямо скажу. Дух Грыза качнулся ближе, и Феанаро почувствовал, как к горлу снова подступает тот самый вкус, хотя у него больше не было плоти. — Они б тебе за кусачесть твою просто зубья клещами повыдрали, — продолжал бывший палач. — Ну и насовали бы, за обе щеки, согласия не спрашивая. Им всё равно было бы, лорд ты или падаль. А я, вишь, не совсем без души был. Помнишь, я ж сначала что сказал? Чтоб ты извинился. Мне уважение было важно. Хоть раз в жизни почувствовать, что такой, как ты, передо мной голову склонит. Феанаро молчал, его дух мелко дрожал. Он смотрел на того, кто стал его личным проклятием, и не находил слов. — Я когда от Моргота-то ушел, во мне тот вопрос всё мулял, — тень вздохнула. — Долго мулял. Чего я хочу-то на самом деле? Ну и понял, что хочу пожить просто. Больше, чем крови с мясом. Ну и жил. На юг ушел, далеко, где солнце греет, а не жжет. Жил по-всякому. Но, как видишь, сюда попал, уважили всё ж таки, к эльдарским залам приписали. Тень Грыза склонилась в неуклюжем, но искреннем поклоне, который теперь, в вечности, выглядел страшнее любой пытки. — Ты извиняй за тот раз, — просто сказал он. — Я ведь тоже не знал, как это — быть самим собой, пока ты мне то слово не дал. Ты ведь тоже тогда... выбор сделал. Теперь мы оба с этим здесь. Феанаро смотрел на него, и впервые за целую вечность в его душе шевельнулось нечто, помимо ярости. Он понял, что этот искалеченный дух — такое же творение мира, как и он сам, и что их позор был общим, сплетенным в одну неразрывную нить в застенках Ангбанда. Он вспомнил, как открыл рот, и осознал, что в тот миг они оба были лишь тенями того, чем должны были стать.