Ангбандский плен I : отсосать vs обосраться

А потом сознание Феанаро пронзила поразившая его мысль. Она была острой и ясной, как грань свежесколотого обсидиана, мгновенно вернув ему то холодное превосходство, которое, казалось, было утрачено навсегда. Он перестал дрожать и медленно поднял голову. — Расковывай меня давай, — голос его больше не хрипел, в него вернулась властная, ледяная интонация истинного короля. — И выводи отсюда. Сейчас же. Грыз, собиравшийся было убрать инструменты, застыл на месте. Он воззрился на пленника в немом изумлении, его челюсть слегка отвисла, обнажая гнилые зубы. Палач ожидал увидеть рыдающую тень, сломленную жертву, но никак не этот приказной тон. — Ты... ты чего это? — выдавил он из себя, пятясь. — Я сам скажу Морготу, что ты был первым, — Феанаро смотрел на орка прямо и беспощадно. — Не постесняюсь, мне уже терять нечего. Расскажу ему во всех подробностях, как ты распорядился его ценным пленником в этой яме. Как ты смеялся над его желаниями, ставя свои похоти выше его воли. Палач побледнел, его широкое лицо приобрело землистый оттенок. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Как думаешь, — продолжал Феанаро, и в его глазах вспыхнул опасный, почти безумный огонек, — что будет с рабом, как ты сам сказал, сорвавшим плод вперед самого хозяина? Какую казнь придумает Тот, кого ты так боишься, когда узнает об обмане? Он превратит твою жизнь в вечность, по сравнению с которой мои часы с этой водой покажутся тебе блаженством. Грыз буквально присел от ужаса, осознавая, в какую ловушку он сам себя загнал. Величие нолдорского короля, даже оскверненного и нагого, внезапно обрушилось на него всей своей тяжестью. Владыка Ангбанда не прощал тех, кто посягал на его добычу, и участь раба, посмевшего «опередить» господина, была предрешена. — Сейчас раскую, лорд... сейчас, — забормотал Грыз, судорожно копаясь в связке ключей на поясе. Руки его дрожали, ключи со звоном бились друг о друга. — Не губи, звездный лорд... Щас раскую. И выведу, я знаю дорогу, знаю потайные ходы, где стражи нет. Только молчи... заклинаю всеми безднами, молчи перед Ним! Он бросился к ногам Феанаро, вставляя ключ в замок на щиколотке. Железо лязгнуло, освобождая одну ногу, затем вторую. Орк действовал лихорадочно, задыхаясь от собственной поспешности, понимая, что его жизнь теперь висит на волоске, который держит этот самый эльф. * * * Грыз вел его по узким, пахнущим серой тоннелям, о которых знали лишь немногие рабы. Феанаро шел следом, чувствуя непривычную тяжесть грубой орочьей обуви и колючую ткань серого плаща на плечах. Холодный воздух ночи ударил в лицо, когда они наконец выбрались на поверхность через неприметный разлом в скалах, далеко за пределами главных стен Ангбанда. Палач не решился оставить его полностью свободным. Руки Феанаро всё еще были стянуты за спиной крепким кожаным шнуром. Грыз, опасливо косясь на высокую фигуру эльфа, держал в руках конец этой веревки, здраво опасаясь, что едва почуявший волю нолдо придушит его на месте голыми руками. Они миновали полосу выжженной земли и углубились в редкие заросли кустарника. Грыз постоянно оглядывался, вздрагивая от каждого шороха, пока они не вышли к пологому склону, за которым начиналась темная стена густого леса. Орк остановился и, не выпуская веревки, указал коротким толстым пальцем вдаль, где на фоне предрассветного неба чернел перелесок. — Вон там уже ваши, — прошептал он, и его голос дрожал от напряжения. — Видел я их разъезды вчера. Иди туда. А я... я дезертирую. Чот мне не хочется гусей дразнить, оставаясь близко к хозяину. Он такого не прощает. Орк замялся, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг с силой дернул за веревку, заставляя Феанаро обернуться и посмотреть ему в глаза. Взгляд Грыза был жалким и затравленным, в нем не осталось и следа от недавнего палаческого задора. — Только это, слышь, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. — Своим скажи, что я свой, что я тебя спас. Чтоб не стреляли сразу, как увидят. А то ведь палка о двух концах, лорд. Я тоже разболтать то могу успеть, перед смертью, поймавши вашу стрелу. Расскажу всем, как ты со мной в подземелье миловался, чтоб воду слить. Так что ты уж постарайся, чтоб я живым ушел, если тебе честь твоя дорога. Феанаро стоял неподвижно, глядя поверх головы орка на занимающуюся зарю. Лицо его было неподвижным, как вытесанное из камня, и только едва заметная пульсация жилки на шее выдавала бурю, бушующую внутри. Он чувствовал за спиной путы, чувствовал липкий стыд, который теперь навсегда стал частью его памяти, и понимал, что эта тварь права. Их теперь связывала общая тайна, грязная и невыносимая, которая была прочнее любых кандалов Ангбанда. * * * Феанаро вернулся к своим сыновьям молчаливым, и эта тишина была страшнее любого гневного крика. Он запретил спрашивать о плене, и даже самые близкие чувствовали: между ними и отцом легла невидимая пропасть, выжженная чем-то более черным, чем дым Ангбанда. Орк-палач исчез в пустошах, получив свободу, но он оставил королю нолдор ношу, которую невозможно было сбросить вместе с цепями. Дни Феанаро превратились в бесконечную попытку отмыться, хотя кожа его давно была чиста. Самое страшное, что преследовало его в часы забытья — это не холод подземелий и не распирающая боль от воды в животе. Его разум снова и снова возвращался к той секунде, когда он сам, по собственной воле, открыл рот перед рабом. Этот вкус — вкус орочьей похоти, смешанный со зловонием немытого тела и горьким привкусом поражения — казалось, навечно въелся в его плоть. Он чувствовал его, когда вдыхал аромат сосен Хитума, когда пил воду из чистых ручьев или когда говорил со своими военачальниками. Каждый раз, когда его губы размыкались для приказа, память подсовывала ему образ грязного кулака в его волосах и ощущение чуждой, мерзкой плоти. Феанаро смотрел на свои руки, создавшие Сильмариллы, и видел в них лишь инструменты, которые не смогли защитить своего творца от самого глубокого осквернения. Эта тайна стала его личным проклятием, превосходящим Клятву. Он бросался в бой с неистовством, граничащим с безумием, надеясь, что жар битвы выжжет из него это воспоминание. Он искал смерти, которая стерла бы не только его жизнь, но и сам факт того, что губы верховного короля нолдор когда-то сомкнулись на плоти врага ради избавления от постыдной муки. Когда наступил его последний час на склонах Эред Ветрин, и пламя его духа начало вырываться наружу, сжигая тело в пепел, Феанаро посмотрел на пики Тангородрима с последней, ядовитой ненавистью. В этом очищающем огне, превращавшем его плоть в прах, он наконец обретал покой. Огонь был единственной стихией, способной уничтожить ту грязь, что жила в его памяти, и стереть вкус, который он так и не смог забыть.