Right Person, Wrong Time

      POV Adelina Gromova       St. Petersburg.       2018       Ноябрь в Петербурге — это даже не осень. Это какая-то серая бесконечность, которая давит на черепную коробку с утра до ночи. Дождь идёт уже, кажется, вторую неделю подряд, и я перестала его замечать — он стал фоном, как дыхание или стук сердца. Кофейня, в которой я теперь менеджер, находится на Невском, и каждый день я вижу одни и те же лица: туристы с картами, уставшие офисные работники, парочки, которые держатся за руки и пьют капучино с корицей. Я смотрю на них и чувствую себя роботом, которого забыли выключить.       С сентября всё пошло кувырком. Я стала менеджером кофейни, куда устраивалась баристой, предбудущий менеджер уволился, а владелец посмотрел на меня и сказал: «Лина, ты же ответственная. Давай, попробуй». Я попробовала. Теперь я отвечаю за графики, поставки, жалобы клиентов и слёзы барист, у которых что-то пошло не так. Я научилась делать холодные глаза и голос, который не дрожит, даже когда внутри всё трясётся. Я научилась улыбаться гостям, даже когда хочется выть.       А ещё вернулся отец. Он позвонил в середине октября, когда я закрывала кофейню. Я не взяла трубку — сил говорить не было, но потом он написал сообщение: «Аделинка, я в Питере. Надо поговорить». Мы встретились в кафе через дорогу от моей работы. Он выглядел старше, чем я помнила, но смотрел теми же глазами — требовательными, будто я всё ещё та девочка, которая должна его слушаться. Он сказал, что хочет забрать меня в Москву. Что купил квартиру мне, что он устроит меня в хороший вуз, что я не должна работать в этой «кофейне для быдла». Я молчала и смотрела в свою чашку.       Я сказала, что подумаю. Мы расстались холодно по причине того, что я отвыкла от него, и я всю ночь не спала.       С Жорой за эти два с половиной месяца мы виделись один раз. Один раз за семьдесят пять дней. Он приезжал на выходные в конце сентября — мы гуляли по городу, целовались в переходах, пили тот самый дурацкий кофе, который я теперь ненавижу. Всё было хорошо. А потом начались ссоры.       Мы ссоримся по телефону. По видеосвязи. В сообщениях. Из-за того, что я не ответила на сообщение через час. Из-за того, что он не поставил сердечко на мою фотографию. Из-за того, что я слишком много работаю. Из-за того, что он не может приехать. Абсолютно дурацкие темы, после которых я бросаю трубку и плачу в подушку, а потом он перезванивает через двадцать минут и говорит: «Давай не будем ссориться». И мы не ссоримся. До следующего раза.       Сегодня — пятое ноября. Жора приехал на три дня, первый раз за два месяца. Мама была на работе, потому первым он делом он пришел к нам домой. Всё было как обычно — сначала поцелуи в коридоре, потом голод, который невозможно утолить.       — У меня задержка, — говорю я, когда мы лежим на разобранной кровати, тяжело дыша, сплетённые в мокрых простынях. Он садится на кровати, натянув одеяло и смотрит на меня так, будто я сказала, что бомба заложена под домом.       — На сколько? — спрашивает он.       — Чуть больше месяца, — говорю я. — Последний твой приезд на день был полтора-месяца назад.       Я смотрю на его лицо и вижу, как шестерёнки в голове начинают вращаться с бешеной скоростью. Он считает. Я знаю, что он считает — дни, недели, возможности.       — Полтора месяца назад, — повторяет он глухо. — То есть если задержка больше месяца… — он замолкает, и я вижу, как его кадык ходит ходуном. — Лина, это не задержка. Это уже два цикла почти.       — Я знаю, — шепчу я.       Я знала это всё время. Но говорить вслух — другое. Говорить вслух — значит признать, что моё тело больше не принадлежит только мне. Что внутри меня, возможно, уже кто-то есть. Крошечный, размером с фасолинку, но уже существующий.       — Ты тест делала? — его голос звучит чужеродно, будто он не Жора, а робот, который задаёт стандартные вопросы. Я отрицательно качаю головой. — Почему?       Я смотрю на свои руки, которые лежат на одеяле бледные, почти прозрачные.       — Боялась. Думала, что это от стресса. Отец, работа, мы… — я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается. — Думала, что месяц — это ещё не срок. У меня и раньше на фоне стресса бывало.       — Месяц — это срок, — он проводит ладонью по лицу, трёт глаза. — Чёрт, Аделина. Полтора месяца назад у нас было без… — он не договаривает, и я знаю почему. Мы были неосторожны. И оба знали об этом. Он молчит. Я ненавижу это молчание. Оно тяжелее любых слов. — Надо купить тест, — говорит он наконец. — Прямо сейчас.       — Жора, уже одиннадцать ночи, — я смотрю на часы на тумбочке.       — Я сам схожу, — он встаёт с кровати, натягивает джинсы. — Останься дома.       — Ты серьёзно? — я смотрю на него, на его спину, на напряжённые мышцы под кожей. — Сейчас? После того, что было между нами, вместо того, чтобы успокоить меня, ты бежишь в аптеку?       — А что между нами было? — он поворачивается, и в его глазах я вижу не злость, а страх. Чистый, неприкрытый страх. — Мы поругались, я ушёл? Мы всегда ругаемся и возвращаемся. Но это, Лина, — он обводит рукой комнату, кровать, меня, — это не то, на что можно закрыть глаза. — Я молчу. Потому что он прав. Он надевает куртку, застёгивает «молнию». — Я быстро, — бросает на пороге. — Взял твои ключи.       Дверь закрывается. Я остаюсь одна в комнате, где всё ещё пахнет нами. Ройс поднимает голову, смотрит на меня. Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и смотрю на дверь. Ройс рядом, тёплый, живой, лениво помахивает хвостом. Я глажу его и считаю минуты. Каждая — как удар по виску.       Возвращается он минут через пятнадцать — я слышу, как ключ поворачивается в замке, как он скидывает кроссовки в коридоре. Заходит в комнату с маленьким бумажным пакетом. Мокрый — дождь всё-таки пошёл сильнее, пока он ходил. Капли стекают с его волос, с воротника куртки.       — Держи, — кладёт пакет на тумбочку. — Там два. На всякий случай.       Я смотрю на пакет, но не беру. Пальцы не слушаются. Иду в ванную, закрываю дверь на щеколду. Смотрю на себя в зеркало — бледная, растрёпанная, с красными глазами. «Соберись, Лина», — говорю себе. Руки дрожат, когда открываю коробку. Читаю инструкцию три раза, но слова не складываются в смысл.       Делаю первый тест. Оставляю на краю раковины. Ждать несколько минут. Выхожу. Жора стоит у окна в коридоре, смотрит на улицу, но я знаю, что он не видит ничего, кроме своих мыслей.       — Готово будет через пару минут, — говорю я. Он кивает, не оборачиваясь. Я сажусь на диван в гостиной — не могу быть в комнате, не могу сидеть на той кровати. Ройс идёт за мной, ложится у ног.       — Лина, — Жора садится рядом, берёт меня за руку. — Слушай… если тест…       — Не начинай, — перебиваю, дёргаю руку.       — Надо поговорить, — он смотрит на меня. — Если результат будет положительным…       — То что? — я поворачиваюсь к нему. В горле ком. — Ты скажешь «не время»? Ты уже говорил.       — Я скажу, что надо думать, — он говорит тихо, ровно, как отчитывает подчинённых. — У нас нет денег, нет жилья, я в училище. Если ты беременна, учёбу придётся отложить. Работу — тоже. Я не смогу помогать тебе физически, потому что я там. Ты останешься одна с ребёнком. Или с мамой.       — Ты говоришь так, будто это приговор, — я смотрю на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Будто ребёнок — это конец.       — В наших обстоятельствах — да, — жёстко отвечает он. — Мы даже не в отношениях!       Я встаю. Не могу сидеть рядом с ним. Не могу слышать эти холодные, правильные слова.       — И что ты предлагаешь? — спрашиваю я, глядя в стену. — Прервать? — Он молчит. Это молчание громче любых слов. — Ты серьёзно? — я поворачиваюсь к нему. — Ты предлагаешь мне пойти на аборт?       — Я предлагаю подумать, — он тоже встаёт. — Аборт — это не убийство на первом месяце. Это просто клетки. Но если ты не готова… мы не готовы…       — Мы? — я смеюсь, но смех выходит нервным, истеричным. — Где ты был последние два месяца, Жора? Где ты был, когда я плакала по ночам от того, что отец звонит и обещает мне райскую жизнь? Где ты был, когда меня на работе доводили до слёз гости, которые считают себя королями? Ты звонил мне раз в три дня, если повезёт. А теперь ты говоришь: «мы не готовы»?       — Я не могу приезжать чаще, ты знаешь! — он повышает голос. Я редко слышу его таким. — Я не могу бросить училище. У меня нет выбора, Лина!       — То есть выбор есть только у меня, — я смотрю на него. — Прерывать или нет.       Я нервно иду в ванную и закрываю дверь. Дрожащими руками беру тест с края раковины. Переворачиваю. Одна полоска. Я смотрю на неё, не веря. Тру глаза, смотрю снова. Одна. Чёткая, яркая, без намёка на вторую.       Беру второй тест, потому что первый мог быть бракованным. Жду ещё несколько минут. Стою, смотрю на себя в зеркало — растрёпанную, с разводами туши под глазами. Второй тест — тоже одна полоска. Я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких со свистом, как из проколотого шара. Опираюсь руками на раковину, смотрю вниз, чувствую, как дрожат колени.       Не беременна.       Всё это — две недели страха, бессонные ночи, слёзы, отвращение к еде по утрам — оказалось просто стрессом. Гормональным сбоем. Истерикой моего организма, который тоже устал. Делаю пометку записаться к гинекологу для проверки.       Я открываю дверь. Жора стоит в коридоре, прислонившись к стене, и я вижу, что он не двигался с места. В его глазах — тот же страх, что и у меня.       — Ну? — спрашивает хрипло.       — Одна полоска, — говорю я, протягивая ему оба теста. — Два раза.       Он смотрит. Сначала на тесты, потом на меня. Его лицо меняется — напряжение спадает, плечи опускаются, и он выдыхает так громко, что я слышу это.       — Боже… — он закрывает лицо руками.       Я стою и смотрю на него. И почему-то не чувствую облегчения. Только пустоту.        — Я только что осталась одна со своим страхом. Ты даже не обнял меня, когда я сказала про задержку. Ты побежал в аптеку. Ты начал говорить про аборт, даже не зная результата, — холодно говорю я. — Ты сказал «мы даже не в отношениях», Жора, — я чувствую, как голос срывается. — Ты прав. Мы не в отношениях. Мы просто… спим вместе. Иногда. Когда ты приезжаешь.       — Аделина, — начинает он, но прерывается. Мы сидим молча. Ройс переворачивается на спину, подставляя живот. Жора тянется и чешет его. Пёс довольно жмурится.       — Ты голодный? — спрашиваю я вдруг.       — Что? — он не понимает.       — Голодный? Я могу сделать бутерброды. Или яйца пожарить.       — Ты предлагаешь мне остаться? — в его глазах удивление.       — Ты приехал на три дня, Жора. Мы поругались, потом чуть не сошли с ума из-за теста. Я хочу нормальный вечер. Без драм. Без страха. У меня и так в последнее время полнейшее дно в жизни. Можно один нормальный вечер?       Он смотрит на меня долго. А после резко обнимает меня, и я ломаюсь. Все эти недели страха, бессонницы, слёз в подушку, чтобы мама не слышала — всё выходит наружу. Я плачу в его футболку, впиваюсь пальцами в его спину и чувствую, как он гладит меня по голове, не говоря ни слова.       — Всё прошло, — шепчет он наконец. — Тест отрицательный. Ты не беременна.       — Дело не в тесте, — всхлипываю я. — Дело в том, что я была одна. Абсолютно одна. Ты не протянул руку, не сказал «всё будет хорошо». Ты начал планировать, как избавиться от проблемы.       — Я испугался, — он говорит тихо, уткнувшись в мои волосы. — Я не умею успокаивать. Я умею решать. Но эту задачу я решить не мог. И это меня добило.       Я отстраняюсь, смотрю на его лицо — красные глаза, мокрые щёки. Он тоже плакал. Я не видела, но следы остались.       — Не обещай мне ничего, — говорю я. — Не говори, что всё изменится. Потому что не изменится. Ты уедешь, я останусь. Мы будем ссориться по телефону. И это всё, что у нас есть.       — Я знаю, — он кивает. — Но сейчас я здесь. Давай хотя бы сейчас не будем врать.       Я киваю. Вытираю лицо рукавом: — Иди мой руки. Я сделаю яичницу.       Он уходит в ванную, а я достаю сковородку, масло, яйца, бекон. Ройс крутится под ногами, нюхает воздух. Когда Жора возвращается, я уже жарю. Мы едим на кухне почти молча. Слышно только звон вилок и дыхание. После ужина он моет посуду, я иду в душ. Когда возвращаюсь, он уже лежит на кровати, одеяло натянуто до пояса. Я выключаю свет, ложусь рядом, натягиваю одеяло на себя. Он не тянется ко мне, я не тянусь к нему. Просто лежим рядом, смотрим в потолок.       — Спокойной ночи, — говорит он.       — Спокойной ночи.       Засыпаю я быстро — сказываются недели недосыпа. Утром просыпаюсь от того, что он уже одевается.       — Ты уходишь? — смотрю на часы — половина восьмого.       — Бабушка звонила. Просила приехать на завтрак. И дядя обещал помочь с документами.       Я киваю, не двигаясь с места: — Позвонишь?       — Да, — он застёгивает ремень, берёт куртку. На пороге останавливается, смотрит на меня. — Лина… мы увидимся ещё до отъезда?       — У меня сегодня и завтра смены. Вечером я буду выжата как лимон.       Он молчит. Кивает: — Тогда созвонимся.       — Созвонимся.       Дверь закрывается. Я смотрю на потолок, потом встаю, иду на кухню, завариваю чай. Ройс трется о ноги.       — Ну вот, — говорю ему. — Опять вдвоём.       Следующие два дня я живу на автомате. Кофейня, отчёты, поставки, разборки с поставщиком молока. Бариста Саша плачет из-за парня — я даю ей час отгула. Гость нахамил Алине — я выхожу, улыбаюсь своей корпоративной улыбкой, предлагаю десерт за счёт заведения. Вечером падаю на диван, смотрю в потолок, Ройс рядом. Жора звонит раз, я не беру — была на смене. Пишет смс: «До завтра? Я уезжаю в семь утра». Отвечаю: «Работа. Удачи». Всё.       В выходной мы встречаемся с Лизой. Она ждёт меня у входа в ТЦ на Лиговском — розовый пуховик, огромный кофе в руках.       — Боже, ты выглядишь как смерть, — заявляет она вместо приветствия.       — Спасибо, ты очень поддерживаешь, — я беру у неё стаканчик, отпиваю. Горчит.       — Пойдём внутрь, там тепло, — она тащит меня за руку.       Мы бродим по магазинам без цели. Я смотрю на вешалки, трогаю ткани, но ничего не покупаю. Лиза болтает о своём — новый парень, который работает фитнес-тренером, и как он красив, и как он тупой, и что она не знает, что теперь делать.       После мы заходим в кофейню — не мою, другую, чтобы не пересекаться с работой. Садимся у окна. Дождь за стеклом, серое небо, толпа людей с зонтами.       — Отец звонил, — начинаю я. — Хочет забрать меня в Москву.       — А ты? — Спрашивает Авдеева и я пожимаю плечами. — А Жора?       — А что Жора? — я смотрю на неё. — Мы не в отношениях, Лиз. Он сам сказал.       Лиза ставит чашку, смотрит на меня внимательно: — Он сказал «мы не в отношениях»? В каком контексте?              — В контексте того, что я думала, что беременна, а он начал говорить про аборт, потому что у нас нет денег и жилья, и мы даже не пара, — говорю я.       Лиза молчит. Я вижу, как она переваривает информацию: — Ты думала, что беременна?       — Было такое, — я делаю глоток. — Тест отрицательный. Просто стресс.       — И ты ему сказала?       — Сказала. Он побежал в аптеку в одиннадцать ночи.       — Хотя бы побежал, — замечает Лиза. — Некоторые послали бы.       — Он сказал «прервать», Лиз. До того, как мы узнали результат. — У меня голос дрожит, но я держусь. — Он сразу начал планировать, как избавиться от проблемы.       — Я не знаю, что тебе сказать, — говорит она наконец. — Он не прав. Но я понимаю, почему он испугался. Вы оба испугались.       — Я не говорю, что он не имеет права бояться, — я поворачиваюсь к ней. — Я говорю, что он не протянул руку. Не спросил, что я чувствую. Сразу к делу.       — Может, он просто не умеет по-другому?       — Тогда зачем мне это? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Зачем мне человек, который не умеет быть рядом, когда страшно?       Лиза смотрит на меня долго: — Ты его любишь?       Я замираю. Вопрос, на который я не хочу отвечать.       — Неважно, — говорю я.       — Важно, — твердо говорит подруга.       — Допустим, люблю, — я чувствую, как горло сжимается. — И что? Любовь не лечит одиночество. Любовь не меняет того, что он в училище, я здесь, отец хочет меня забрать, а у меня нет сил даже на то, чтобы нормально поспать. Мама сейчас занята своими проектами и новыми отношениями, мне некогда переваривать это все.       — Тогда скажи ему всё это, — Лиза берёт меня за руку. — Не по телефону. В лицо.       — Он уже уехал, — говорю я.       — Ты должна ему сказать. Не ради него. Ради себя, — возражает она.       Я киваю. Допиваю остывший кофе. Выходим из кофейни. Дождь кончился. В разрывах туч — бледное солнце.       — Пойдём хоть что-то купим, — говорит Лиза, таща меня в отдел с косметикой. — Тебе нужна новая тушь, желательно водостойкая.       Я улыбаюсь — первый раз за сегодня. Покупаю тушь, уходовую косметику, потому что в последнее время предпочитаю меньше краситься.       Вечером еду домой. Ройс встречает у двери, виляет хвостом. Я кормлю его, меняю воду, сажусь на диван. Телефон молчит. Жора не звонил.       Я смотрю на экран. Пишу: «Доехал?»       Через минуту ответ: «Да. Устал. Созвонимся позже».       Я смотрю на «созвонимся» и чувствую пустоту. Такое деловое слово. Как договор поставки. Убираю телефон в карман, обнимаю Ройса.       Ройс вздыхает. Он единственный мужчина, которому просто нужно, чтобы я была рядом. И не важно, что он всего лишь пес.

***

      2019       После Нового года город наконец-то выдохнул. Ёлки ещё стояли кое-где, но праздничное настроение испарилось вместе с фейерверками, оставив после себя только мокрый снег, разбитые бутылки и усталость. Я встретила Новый год с мамой и её новым мужчиной — вежливым дядей Славой, который подарил мне сертификат в ТЦ и смотрел на меня так, будто я опасный зверь, которого лучше не трогать. Они уехали куда-то на выходные, оставив меня с Ройсом и холодильником, полным оливье.       Жора приехал шестого января. Написал утром: «Я в городе. Вечером буду». Я ответила: «Ок», хотя внутри всё сжалось. Мы не виделись почти два месяца. Голос в трубке стал чужим, сообщения — редкими и сухими. Но он приехал, а я открыла дверь.       Он стоял в коридоре, стряхивая снег с куртки, и выглядел так же, как в прошлый раз — уставший, с тёмными кругами под глазами, но с той же лёгкой усмешкой, от которой у меня когда-то замирало сердце.       — Привет, — сказал он.       — Привет, — ответила я.       Мы постояли секунду, а потом он шагнул ко мне, обнял, уткнулся носом в макушку. От него пахло морозом, мокрой тканью и тем самым его одеколоном. Я закрыла глаза и на секунду позволила себе поверить, что всё нормально.       — Я скучал, — сказал он в мои волосы.       — Ага, — ответила я, не веря.       Мы заказали пиццу, смотрели какой-то фильм, который я выключила через полчаса, потому что он оказался скучным. Потом были долгие поцелуи на диване, потом — на кровати, как всегда, без лишних слов. Всё было как обычно — голодно, жадно, отрывисто. А после — тишина, и он лежал на спине, смотрел в потолок, а я сидела на краю кровати, натянув его футболку.       — Лина, — позвал он. — Что-то не так?       Я повернулась к нему. Хотела сказать «всё нормально», как делала всегда. Но не смогла.       — Жора, мы можем поговорить?       Он сел, опираясь на подушку, посмотрел на меня внимательно: — О чём?       — О нас. О том, что между нами происходит. - Он молчал. Я видела, как его челюсть напряглась.       — Что именно тебя не устраивает? — спросил он ровно.       — Всё, — я выдохнула. — Всё, Жора. Мы видимся раз в два-три месяца. Ты звонишь, когда есть время. Мы ссоримся по телефону из-за ерунды. Ты сказал, что мы не в отношениях. И с тех пор ничего не изменилось. Ты приезжаешь, мы спим, ты уезжаешь. И я не понимаю, зачем всё это.       — Ты хочешь закончить? — спросил он прямо.       — Я хочу понять, что это вообще такое, — я чувствовала, как голос начинает дрожать. — Мы встречаемся? Или просто спим? Потому что если у нас нет никаких обязательств, то я не понимаю, зачем я трачу на тебя свои нервы.       — Мы это уже обсуждали, — он поморщился.       — Обсуждали, но ничего не изменилось! — я встала с кровати натянув его футболку, отошла к окну. — Ты даже не спросил, как я встретила Новый год. Как у меня дела на работе. Что там с отцом. Ты приехал, мы поели, переспали, и ты лежишь и молчишь.       — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — он тоже встал, натянул джинсы. — Я приехал на два дня. Я устал. У меня в училище всё через жопу. Я хотел просто отдохнуть с тобой, а ты начинаешь сцену.       — Сцену?! — я развернулась к нему. — Ты называешь это сценой? Я просто хочу знать, серьёзно ли ты ко мне относишься, или я для тебя просто девочка, с которой можно иногда переспать, когда ты в городе.       Он замолчал. Я смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Ты серьёзно? — спросил он тихо.       — Абсолютно.       — Лина, я учусь в училище. У меня нет времени на серьёзные отношения. Ты это знала с самого начала.       — Значит, ответ — нет? — я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось. — Это все для тебя не серьёзно?       — Я не говорил, что не серьёзно, — он запустил руку в волосы, взъерошил их. — Я говорю, что не могу сейчас быть нормальным парнем, который каждый день цветы дарит. Я приезжаю, когда могу. Я звоню, когда есть время. И я не обещал тебе ничего большего.       — А я и не прошу цветов, Жора, — я почувствовала, как слёзы подступают. — Я прошу уважения. Чтобы ты спросил, как у меня дела, прежде чем расстегнуть ширинку. Чтобы ты не исчезал на две недели и не писал «занят». Если я для тебя никто, скажи это прямо.       — Ты не никто, — сказал он жёстко. — Но если тебе этого мало, то я не могу дать больше.       — То есть ты не хочешь меняться.       — А ты не хочешь принимать меня таким, какой я есть.       Мы замерли, глядя друг на друга. В комнате было тихо.       — Знаешь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я устала. Я устала доказывать себе, что это нормально. Что я не одна. Что я не трачу время. Я устала плакать в подушку после наших разговоров, потому что ты вешаешь трубку и идёшь заниматься своими делами, а я остаюсь с чувством, что меня использовали.       — Я тебя не использую, — он шагнул ко мне. — Ты сама не веришь в это.       — А во что я должна верить? В слова, которые ты не говоришь? В поступки, которых нет?       — Хватит, — сказал он глухо.       — Что — хватит? — я почувствовала, как злость перекрывает обиду. — Ты сам сказал, что мы не в отношениях. Сам начал этот разговор в тот вечер с тестом. Сам не звонил две недели перед Новым годом. Не поздравлял.       — Я поздравил, — напомнил он.       — Смской. В одиннадцать вечера, Жор.       Он перевёл взгляд на окно. Снег падал крупными хлопьями, залепляя стекло.       — Чего ты хочешь? — спросил он устало.       — Я хочу решить, есть ли у нас будущее, — я скрестила руки на груди. — Не свадьба и дети, нет. Просто... план. Ты учишься ещё два года. Я работаю. Отец зовёт в Москву. Я не знаю, останусь ли в Питере. И я не хочу висеть в подвешенном состоянии, не зная, есть ли у нас что-то, ради чего стоит оставаться.       — Ты хочешь, чтобы я сказал, переезжать тебе или нет? — он усмехнулся, но без веселья. — Это твой выбор, Лина. Я не могу решать за тебя.       — Я и не прошу решать, — я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, но сдержалась. — Я прошу понять, есть ли у нас что-то, что тянет меня оставить. Может быть, я зря отказываюсь от Москвы, от квартиры, от нормальной жизни, ради того, кто даже не может сказать, нужна ли я ему.       Он смотрел на меня долго. Я видела, как борются в нём страх и желание сказать правильные слова. Но он сказал то, что сказал бы всегда: — Я не умею так, как ты хочешь.       — А как я хочу?       — Чтобы я врал. Обещал. Говорил красиво. Но я не умею.       — Я не прошу врать, — я вытерла щёку, не заметив, когда начала плакать. — Я прошу услышать меня.       — Я слышу, — он шагнул ко мне, взял за плечи. — Я слышу, Аделина. Но я не знаю, что тебе ответить. Потому что я понятия не имею, что будет через год. Я не знаю, останусь ли в Питере. Не знаю, куда меня распределят. Не знаю, смогу ли я вообще быть с кем-то, когда каждый день — это ад.       — И поэтому ты не хочешь пробовать?       — Я боюсь, что не получится, — сказал он тихо. — И тогда нам будет больнее, чем сейчас.       — А сейчас не больно? — я посмотрела в его глаза.       Он промолчал. Я вывернулась из его рук, отошла к окну. Снег всё шёл. Белый, спокойный, равнодушный.       — Знаешь, — сказала я, — я думала, что после того вечера с тестом что-то изменится. Но ты уехал на следующий день, и мы даже не попрощались нормально.       — У меня не было выбора, — ответил он.       — У тебя всегда есть выбор. Ты просто его не делаешь, — я повернулась к нему. — Ты сделал выбор, когда сказал «мы не в отношениях». Ты сделал его, когда не позвонил перед Новым годом. Ты делаешь его каждый раз, когда ставишь училище, учёбу, свои дела выше меня.       — Потому что это моя жизнь! — он повысил голос. — Я не могу всё бросить ради тебя, Лина. У меня нет такой роскоши.       — А у меня есть? — я чувствовала, как голос срывается на крик. — У меня отец, который хочет вернуть меня в свою рутину, работа, которая меня выжирает, мама, которой на всё наплевать, и ты, который не может даже сказать, любишь ли ты меня! - Слово повисло в воздухе. Я сама не ожидала, что скажу это. Он замер. Я замерла.       — Проехали, — сказала я тихо. — Не отвечай.       — Аделина...       — Я сказала, проехали, - Села на кровать, уткнулась лицом в ладони. Ройс проснулся, подошёл, положил голову на колени. Жора сел рядом. Долго молчал.       — Я не знаю, люблю ли, — сказал он наконец. — Я не понимаю, что это такое. Я думал, что если люблю, то должен чувствовать что-то особенное. Но я ничего особенного не чувствую. Только пустоту, когда тебя нет. И то, что я злюсь, когда ты плачешь, потому что не могу это исправить.       — Это и есть любовь, придурок, — выдохнула я, не поднимая головы.       — Тогда это слишком больно, — сказал он. — Я не хочу так болеть.       — Тогда зачем ты приезжаешь?       — Потому что без тебя мне ещё хуже.       Я подняла голову, посмотрела на него. Он выглядел растерянным, почти испуганным.       — Жора, я не знаю, что нам делать, — сказала я честно.       — Я тоже не знаю, — ответил он.       Мы сидели на кровати, глядя в разные стороны. Снег за окном не кончался. Я смотрела на белую пелену, которая залепляла стекло, и думала о том, как же хочется, чтобы он просто взял и сказал что-то такое, от чего всё встанет на свои места. Но он молчал. И я молчала.       — Ложись спать, — сказал он наконец. — Завтра будет новый день.       — Который ничего не изменит, — ответила я, но послушно легла, отвернулась к стене.       Он выключил свет, лёг рядом. Не притронулся. Мы лежали на одном матрасе, разделённые невидимой стеной, которую сами же и построили.       — Лина, — позвал он в темноте.       — Что? - резко спрашиваю я.       — Я не хочу, чтобы ты уезжала в Москву.       — Как, ты и говорил, не ты будешь это решать, тем более, когда был выбор, - говорю я.       — Лин, просто скажи, какова проблема и мы решим, - спокойно говорит он.       — Ты ничего не говоришь, Жора. Это и есть проблема, - холодно говорю я. - И нет никаких "мы", "нас" и тому подобное, есть "ты" и есть "я".       Он замолчал. Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

***

      Следующие две недели я жила как в тумане. Кофейня, отчёты, поставки. Отец звонил каждые три дня. Я сбрасывала. Он писал: «Аделина, мы не можем так общаться. Я хочу, чтобы у тебя было будущее». Я отвечала: «Я подумаю». И не думала. Потому что думать было некогда — я выживала.       Жора звонил два раза. Первый раз — вечером после отъезда. Говорил, что доехал, что устал, что ложится спать. Второй раз — через четыре дня. Мы проговорили двадцать минут о всякой ерунде: погода, училище, его сосед, который проспал подъём. Ни слова о нас. Ни слова о том, что было в ту ночь.       Я повесила трубку и почувствовала пустоту. Не обиду. Не злость. Просто пустоту — как будто из меня вынули что-то важное, а положить обратно забыли. Я скинула кроссовки, прошла в комнату. Ройс лежал на боку, тяжело дышал, глаза были открыты, но смотрели в никуда. Я позвала снова — он не пошевелился.       — Ройс? - Подбежала, опустилась на колени. Его живот вздымался слишком часто, язык был бледным, почти синим. Я потрогала его — он даже не вздрогнул. Я начала трясти его за загривок, звать по имени, но он просто смотрел мимо меня, и в его глазах был такой страх, что у меня внутри всё оборвалось.       Я не помню, как набрала номер ветеринарки. Помню только, что руки дрожали так сильно, что я три раза ошиблась в цифрах. В клинике его забрали сразу. Я сидела в коридоре на пластиковом стуле, обхватив себя руками, и смотрела на дверь, за которой он исчез. Внутри было пусто — так пусто, как не было даже после ссор с Жорой, даже после ночных кошмаров об отце. Потому что Ройс был единственным, кто никогда не предавал, не исчезал, не говорил «потом» и «созвонимся». Он просто был.              Через полчаса вышла врач — женщина лет сорока, с усталыми глазами и руками, которые пахли спиртом.       — Заворот желудка, — сказала она. — Оперируем сейчас. Есть шанс, но он не очень высокий. Вы ждите.       Я кивнула. Не плакала. Просто сидела и смотрела на свои руки, которые ещё пахли шерстью Ройса. Жора позвонил в этот момент.       — Привет, — сказал он. — Как ты?       — Ройс в операционной, — ответила я. Голос не дрожал. Я сама удивилась. — Заворот желудка. Врач сказала, шанс есть, но не высокий. Его могут усыпить. — сказала я в трубку, и впервые голос дрогнул. — Врач сказала, если операция не поможет... если заворот слишком большой... они могут предложить усыпление.       Жора молчал. Я слышала его дыхание — прерывистое, тяжёлое. Потом он спросил: — Ты где?       — В клинике. - Я знала, что он сейчас чувствует — бессилие. Такое же, как у меня. Разве что его бессилие было с примесью облегчения, потому что он сидел в казарме, а не на этом пластиковом стуле, который пропитался горем всех, кто сидел здесь до меня. — Я позвоню, когда что-то узнаю, — сказала я. — Иди спать. Завтра у тебя подъём в шесть.       — Лина...       — Всё, Жора. Пока.       Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Не потому что злилась. Потому что если бы я услышала в его голосе ещё каплю жалости, я бы разревелась так, что меня бы скрутило.       Операция длилась два часа. Я успела выпить три чашки автоматного кофе, который был отвратительным, но помогал держать глаза открытыми. Два раза звонила мама — я сказала, что всё в порядке, что Ройса оперируют, что я напишу. Она предложила приехать, я отказалась. Не хотела, чтобы она видела меня такой.       Врач вышла через два часа. Я вскочила, сжимая в руках стаканчик с остывшим кофе. Она сняла маску, и я увидела её лицо — усталое, но не то, которое бывает после удачной операции. Другое. То, которое бывает, когда надо сообщить плохие новости.       — Мы сделали всё, что могли, — сказала она. — Но заворот оказался слишком большим, начался некроз. Животное мучается. Я рекомендую...       Она не договорила. Я знала, что она скажет.       — Усыпление, — закончила за неё я.       Врач кивнула: — Мы можем продлить ему жизнь ещё на несколько часов, но это будет время боли. Он будет страдать. Если вы хотите попрощаться...       Я не слышала остальное. Поставила стаканчик на стул и пошла за ней. Ноги не слушались, но я шла. Потому что должна была. Ройс лежал на столе, зашитый, с капельницами, но без сознания. Дышал тяжело, с хрипом. Я погладила его по голове — он не открыл глаза.       — Ройс, — позвала я. — мальчик, это я. Он не ответил. Не лизнул руку. Даже не пошевелил ухом. Врач молчала за моей спиной. Я знала, что она ждёт. Что время идёт. Что каждая минута — это его боль. — Как это происходит? — спросила я, не оборачиваясь.       — Я ввожу препарат. Он засыпает. Останавливается сердце. Это быстро. Он не почувствует.       Погладила Ройса ещё раз. Провела пальцами по его уху, по шее, по животу — там, где была операционная рана. Он вздрогнул от боли — даже в наркозе.       — Давайте, — сказала я. — Не могу смотреть, как он мучается. - Врач кивнула. Подготовила шприц. Я взяла Ройса за лапу — ту, что была без капельницы. Сжала. — Пока, Ройс, — сказала я.       Врач ввела препарат. Ройс выдохнул — последний раз. Глубоко, как будто облегчённо. И затих. Я стояла, держа его лапу, и смотрела, как его грудь перестаёт вздыматься. Как его глаза перестают видеть. Как он уходит туда, откуда не возвращаются.       — Всё, — сказала врач.       Я кивнула. Выпустила лапу. Повернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Пошла — медленно, как во сне. Села на тот же пластиковый стул. Посмотрела на свои руки — они были в его шерсти.       Через час я подписала бумаги. Ещё через полчаса — забрала пустой ошейник и поводок.       Вышла из клиники на морозный воздух. В Петербурге шёл снег — мелкий, колючий. Я стояла на крыльце, сжимая ошейник в кулаке, и смотрела, как белые хлопья падают на асфальт и сразу тают.       Телефон завибрировал. Жора: «Как Ройс?»       Я посмотрела на экран: «Его усыпили».