9. ruins
10 мая 2026 г., 19:48
POV Adelina Gromova
St. Petersburg.
2019
Это грязный снег, промозглый ветер с залива и ощущение, что солнце никогда не вернётся. Я шла по Лиговскому, натянув капюшон до самых бровей, и чувствовала себя призраком. Ройса не было уже три недели. Три недели я просыпалась, ждала его тяжёлого прыжка на кровать — и вспоминала. Три недели я не могла заставить себя выбросить его миску.
Салон Лехи располагался в подвале на Восстания. Я спустилась по скрипучей лестнице, толкнула тяжёлую дверь. Пахло антисептиком, краской и чем-то сладким — может, вейпом. Из динамиков играл старый рок, кто-то из его ребят делал эскиз за дальним столом. Леха стоял у стерилизатора, разбирал инструменты.
— Привет, я без записи, но надеюсь у тебя найдется окошко для двух татушек, — улыбнувшись говорю я.
Леха работает молча, иногда мы говорим на будничные темы на счет тату и людей. Рок из динамиков сменился чем-то тягучим, инструментальным. Я сжимаю подлокотник кушетки и думаю о том, что это татуировка — самая правильная из всех. Не ради красоты. Не ради памяти. Ради напоминания себе: ты уже целая. Тебя не надо чинить.
Через час он заканчивает. Вытирает кожу, наносит мазь, клеит плёнку.
— Глянь, — кивает на зеркало. Я встаю, подхожу. Под рёбрами чернеет надпись. Чуть красная, припухшая, но буквы — ровные, чёткие. — Давай, вторую сейчас сделаем, пока адреналин в крови.
Я сажусь на стул, кладу запястье на подлокотник. Леха переводит второй эскиз — c'est la vie, изящные буквы с лёгким наклоном. На запястье больно меньше — кожа тоньше, но кость близко, и вибрация отдаётся в ладонь. Я смотрю, как игла выводит букву за буквой. Такова жизнь. Такова жизнь, Аделина. Не та, которую ты планировала. Не та, в которой Ройс прыгает на кровать по утрам. Не та, в которой Жора приезжает чаще, чем раз в два месяца, и смотрит на тебя так, будто ты — всё, что ему нужно. А та, которая есть. С её серым небом, вечными дождями, усталостью до костей и редкими проблесками света.
Я оплачиваю, застегиваю куртку и направляюсь к выходу. Запястье саднит под свежей плёнкой, рёбра ноют при каждом вдохе — но это привычное, почти родное чувство после тату. Я уже берусь за ручку двери, как она резко открывается снаружи, и я буквально влетаю в кого-то грудью.
— Чёрт, извините, я не ожидал, что кто-то идёт, — говорит первый — темноволосый, с яркой улыбкой, которую я где-то уже видела. Анар Абдулаев. Стример. Я не смотрю стримы, но Лиза фанатеет, и её рилсы постоянно с его лицом.
За его спиной — ещё двое. Один сразу узнаётся — Егор Крид, даже в полумраке подвального салона. Второй — поменьше, в объёмном худи, с лёгкой небритостью, Гриша, кажется? OG Буда.
— Поверьте, данное столкновение не является самым плохим моментом в моей жизни в последний период, — говорю я с усмешкой, поправляя сползший с плеча рюкзак. Голос звучит ровнее, чем я себя чувствую.
Анар смеётся — искренне, с лёгкой неловкостью: — Ну, тогда мы даже рады, что не добавили проблем.
Я киваю, делаю шаг в сторону, чтобы обойти их, но в этот момент дверь снова открывается — и в салон вваливаются ещё двое.
— Элина? — голос звонкий, радостный. Мила. За её спиной маячит Кая. Приходится улыбнуться. Уголками губ, без зубов — но сойдёт.
— Привет, — я чуть киваю.
— Я думала, ты уехала, — говорит Мила, подходя ближе. — Тёма говорил, что твой отец в последнее время достаёт тебя вопросом переезда и…
Она не успевает закончить. Потому что Кая её перебивает — точнее, перебивает саму себя, потому что её взгляд наконец фокусируется на компании, стоящей в проходе.
— Егор Крид?! — визжит она так, что я вздрагиваю. Мила подпрыгивает следом. — Господи, боже, это правда вы? - Крид вежливо улыбается. Анар машет рукой — мол, да, это мы. Гриша просто кивает, не меняя выражения лица. — Можно сфоткаться с Вами? — Кая уже трясёт телефоном. — Линчик! Лин, как удобно, что ты тут, ты же на какие-то курсы ходила по фотографиям. Словишь красивый кадр!
Она суёт мне свой телефон — прямо в руки, не спрашивая. Я даже не успеваю возразить, что мои «курсы» — это два вебинара по мобильной фотографии в прошлом году, когда я думала подрабатывать на съёмках. Кая уже вцепилась в Егора, прижалась плечом, улыбается на все тридцать два.
Крид смотрит на меня с лёгким недоумением — видимо, не привык, чтобы его фотографировали без согласия. Но он молчит, потому что скандалить в подвальном салоне с сумасшедшей фанаткой — не лучший вариант для лица бренда.
— Улыбнись, — говорю я Кае без особого энтузиазма. Поднимаю телефон, навожу на неё — она выглядит так, будто выиграла в лотерею. Крид рядом — вежливая улыбка, рука на её плече. Щёлк. Один кадр. Я даже не проверяю свет, не ловлю угол. Просто нажимаю кнопку. — Держи, — протягиваю телефон обратно.
Кая берёт, смотрит на экран, и её лицо на секунду темнеет: — Лин, ну ты могла бы и получше, я тут моргнула…
— Ты не моргнула, — говорю я ровно. — И получилось нормально. Самые искренние фото — те, что без подготовки. А теперь можно я отвечу Миле? — Кая замолкает, а Крид бросает на меня короткий взгляд — кажется, с лёгким уважением. Или мне просто кажется в полумраке.
— О, привет, — Леха подходит к парням здороваясь с ними, а после обнимает Милу. — Кая, прости, но салон закрывается и боюсь тебе придется его сейчас покинуть.
— Мы с Элинкой поболтаем, пока ты работаешь, давно ее не видно было, — говорит Мила извиняющее смотря на Каю и тянет меня за собой. Кая спустя минуту недовольно входит, пока мы с ней садимся на диван для ожидающих. Мила приносит нам два RedBull-а и выжидающе смотрит на меня. — Ну рассказывай.
— Не знала, что ты встречаешься с моим тату-мастером, — говорю я, откидываясь на спинку дивана.
Мила усмехается, крутит банку в руках: — Он не любит афишировать. Да и я тоже. Но да, уже полгода где-то. Ты первая из наших, кто в курсе, кстати.
— Приятно быть первой, — улыбаюсь я.
Она смотрит на меня долго, прищурившись. Я знаю этот взгляд — она просчитывает, стоит ли лезть с вопросами, или я сама всё расскажу. Мила всегда была умнее, чем казалась.
— Ты как? — спрашивает наконец Мила, как раз в момент, когда тройка знаменитостей и ее парень садятся рядом с нами. — Тёма говорил, что вы усыпили Ройса, — произносит Мила, и её голос становится тише, будто она боится задеть рану. Я смотрю на неё, потом перевожу взгляд на компанию, которая рассаживается рядом. Леха плюхается в кресло рядом с ней, рядом с ним на соседнее кресло — Крид, Анар и Гриша садятся рядом со мной на диван.
— Да, — говорю я, беря банку RedBull. — Три недели назад. Заворот желудка. Операция не помогла.
Мила молчит пару секунд, потом накрывает мою руку своей: — Мне жаль, Лин. Я знаю, как ты его любила. Да и мы все. Помню, как мы тайком от твоей мамы сходили покупать тебе его, на деньги которые отправил Александр Николаевич на твое день рождение. Хозяйка зоомагазина, не хотела продавать собаку компании двенадцати леток, — рассказывает она с улыбкой и я вспомнив это, тоже улыбаюсь.
— Ага, и вы назвали мою собаку Ройсом, потому что «Ройс Роллс крутая тачка вообще-то», — усмехаюсь я, и на секунду перед глазами возникает картинка: двенадцатилетние девчонки, трясущиеся от холода у зоомагазина, и Мила, которая держит на руках крошечный пушистый комок, а Паша говорит: «Он будет Ройсом. Как тачка. Потому что он такой же дорогой».
— А ты хотела назвать его Пупсиком, — добавляет Мила, и мы обе смеёмся.
— Пупсиком он и был, — возражаю я.
— Пупсик? — переспрашивает Анар, подаваясь вперёд. — Вы серьёзно?
— У нас с чувством юмора было туго, — пожимаю плечами. — Нам было по двенадцать. Главное, что Ройс не обижался на имя. А если и обижался, то не жаловался.
Егор усмехается — коротко, скорее выдох, чем смех. Тоже теряет немного своей отстранённой маски.
— У моих друзей в детстве была овчарка по кличке Кекс, — говорит он.
— Кекс — не лучше, чем Пупсик, — замечает Гриша, и все снова смеются.
Я чувствую себя странно. Сижу на диване рядом с Анаром и Гришей, напротив — Мила с Лехой, рядом — Егор Крид, который даже в подвальном салоне выглядит как с обложки глянца. И мы говорим о Ройсе. О моём псе, который никак не вписывался в этот гламурный ряд.
Мила сжимает мою руку сильнее: — Мы с тобой тогда ходили на поводке, помнишь? Я — держу тебя за руку, ты — держишь поводок. Чтобы твоя мама не передумала и не вернула его обратно.
— Я бы не дала ей это сделать, — говорю я. — Я его сразу полюбила. Как сумасшедшая.
Леха, поднимает голову: — Собак любить проще, чем людей, — замечает он. — Они не предают.
— Кстати, о любви, — Мила с хитрым прищуром смотрит на меня. — Ты и Георгий.
— Кто? — я делаю вид будто не понимают.
— Аделина, — строго говорит она. — Я бы тебе поверила, если бы год назад на дне рождении Паши выспалась, а не гадала, кто там так шумит, — я замираю, чувствуя, как щёки заливаются краской. Это предательское тепло поднимается от шеи к ушам, и я понимаю, что Мила видит всё — и румянец, и то, как я отвожу глаза.
— Ну и при чем тут я? — бормочу я, делая вид, что очень заинтересована этикеткой на пустой банке из-под RedBull.
— С утра просто у тебя все шея в укусах от комаров была, — напоминает она.
— Это было год назад, — я опускаю руки, смотрю на неё. — Всё изменилось.
— Почему? — спрашивает вновь она. — Потому что твой отец хочет, чтобы ты переехала к нему в Москву?
— Мил, — возмущенно выдыхаю я. — У меня три триггерных темы последний месяц, ты решила за вечер прокатать меня по ним?
Мила виновато опускает глаза, но не отводит взгляд. Она всегда умела держать удар.
— Прости, — говорит она тихо. — Я не хотела… просто переживаю. Ты выглядишь так, будто несёшь на себе всё, а просить помощи не умеешь.
— Не умею, — соглашаюсь я, отставляя пустую банку. — И не люблю, когда меня пытаются «прокачать» через больные темы. Это не работает.
Егор, который до этого молча рассматривал эскизы на стене, поворачивается ко мне.
— А какие три темы? — спрашивает без стеснения. Я смотрю на него. В полумраке салона его лицо кажется отстранённым, но в глазах — живое любопытство.
— Собака умерла, — загибаю палец. — Отец зовёт в Москву, я не знаю, хочу ли ехать. И этот, с которым у нас уже полгода непонятно что. Вот так.
— Мама, видела тебя в ноябре в поликлинике, ты же не…? — осторожно спрашивает она.
— Нет, — резко обрываю ее я. — У меня были другие проблемы. Хотя раз мы так откровеничаем, — я развожу руками. — На фоне стресса сбился цикл и пришлось два месяца на магнии сидеть.
Мила выдыхает — так явно, что я чувствую, как напряжение покидает её плечи.
— Слава богу, — говорит она.
Анар, который до этого крутил в руках зажигалку, вдруг подаёт голос: — А ты вообще кем работаешь? Или учишься?
Я смотрю на него. В его голосе — не любопытство ради праздного интереса, а какое-то живое участие. Как у человека, который сам недавно выбрался из ямы и теперь ищет, кому бы протянуть руку.
— Учусь на менеджменте, — говорю я. — Уклон в маркетинг. Работаю менеджером в кофейне на Невском. И потихоньку занимаюсь SMM — веду пару аккаунтов для знакомых.
— О, — Анар оживляется. — А я вот своё продвижение сам делаю. Ну, не совсем сам, но стратегию придумываю. Тяжело, но кайфово.
— Я не настолько крута, чтобы продвигать тебя, — усмехаюсь я. — Я просто помогаю другим не утонуть в соцсетях.
— А зря, — вдруг говорит Гриша. Я поворачиваюсь к нему. Он сидит, откинувшись на спинку дивана, руки скрещены на груди. — Судя по тому, как ты говоришь, у тебя есть голова на плечах. И вкус. И чувство юмора. Это дорогого стоит.
— Спасибо, — я чуть смущаюсь. — Но пока моя жизнь сейчас — это отчёты и редкие заказы на ведение stories.
— А Москва? — Гриша подаётся вперёд. — Ты сказала, отец зовёт. Там что не найдёшь работу?
Я замираю. Вопрос простой, но бьёт в самое больное.
— Я не боюсь работы, — говорю я осторожно. — Я боюсь… что если уеду — это будет побег. А не начало.
— А что такое побег? — Гриша смотрит на меня в упор. — Иногда побег — это единственный способ выжить. Ты говоришь, что у тебя полгода непонятно что с этим парнем. Собака умерла. Отец давит. Ты тащишь на себе работу и учёбу. Про маму вообще не говоришь. Ты устала. Так почему бы не взять и не уехать? Начать с нуля. В новом городе, где никто не знает, что у тебя болит.
Я молчу. Потому что он прав. Потому что я сама думала об этом сотню раз. Но каждый раз останавливал страх. Страх, что если я уеду — Жора поймёт, что я не вернусь, и не станет даже пытаться. И тогда я потеряю его окончательно.
— А что, если я не хочу его терять? — тихо спрашиваю я.
— А что, если ты уже потеряла? — так же тихо отвечает Гриша. — Просто ещё не поняла этого.
Анар свистит, качая головой: — Гришань, ты сегодня в ударе.
— Я просто говорю то, что вижу, — тот пожимает плечами. — Она сидит перед нами и у нее под глазами круги, и она говорит про «непонятно что». Это не жизнь.
— А ты умеешь жить? — я смотрю на него с вызовом.
— Учусь, — он усмехается. — Каждый день. Иногда получается.
— Я бы на твоём месте не слушал никого, — говорит Егор, до этого молчавший, и я поворачиваюсь к нему. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из камня, но глаза живые. — Ты сама знаешь, что тебе надо. Просто боишься себе в этом признаться.
Я хочу что-то ответить, но не успеваю. Анар вдруг подскакивает на месте, как ужаленный.
— А дай-ка мне свою инсту, — говорит он, протягивая руку.
— Не могу, — я развожу руками, чувствуя себя неловко. — Я сегодня купила новый телефон и симку, ещё ничего не установила. А старый телефон сломался, и я не помню пароля от аккаунта. Так что пока я — без соцсетей.
— Это отлично! — его лицо озаряется какой-то мальчишеской радостью. — Дашь телефон?
Я непонимающе смотрю на него, но рука сама тянется в карман. Достаю новый iPhone 11 Pro Max — ещё без чехла, скользкий, холодный. Протягиваю ему.
— Даже пароля нет, — замечает он, проводя пальцем по экрану. — Ну ты и рисковый человек.
— Дома поставлю, — пожимаю плечами. — Доверяю людям на час.
Анар уже колдует над телефоном, быстро печатая. Я вижу, как он заходит в AppStore, скачивает Telegram и Instagram. Экран мигает, загружая приложения.
— Какая у тебя фамилия? — бросает он, не поднимая головы.
— Громова, — отвечаю я, теряя нить происходящего.
— Имя полное? Для регистрации.
— Аделина. Аделина Александровна, если официально.
— Красиво, — он что-то вбивает, потом задумывается. — Как тебе ник… gromovadel? — он показывает мне экран. — Ну, если что — поменяешь. Я создал аккаунт. Пароль сейчас придумаем простой, а потом сменишь.
Он быстро регистрирует профиль, подписывается на себя, на Егора, на Гришу. Потом возвращает мне телефон.
— Держи, — он улыбается, и в этой улыбке нет ни капли фальши. — Если решишься на Москву — пиши. У меня там куча знакомых в твоей сфере. Помогу с работой. Даже к себе могу взять. SMM-щики всегда нужны.
— Спасибо, — я смотрю на экран, где теперь есть Instagram, который я не просила, и аккаунт, который не создавала. Странное чувство — быть зарегистрированной кем-то другим. Но почему-то не злюсь.
— Отец Аделины — достаточно успешный бизнесмен, — вставляет Мила, отхлёбывая из своей банки. — С работой у неё проблем не будет. У неё одна проблема — решиться.
— Бизнесмен? — я усмехаюсь, чувствуя, как внутри поднимается горечь.
— Ну, бандитов же так называют? — смеётся Мила, но в её глазах я вижу, что она шутит не до конца. Она знает историю моего отца так же хорошо, как и я. Может быть, даже лучше.
— О, у меня папа тоже бандитом был в 90-х, — вдруг подаёт голос Гриша, и мы все поворачиваемся к нему.
— Не легко Вам, дети бандитов, — вдруг говорит Анар.
Я смотрю на него. На этого странного парня, который только что зарегистрировал меня в Instagram.
— Ты тоже философ? — спрашиваю я.
— Я стример, — он улыбается. — Мы, как музыканты, но без слуха. Зато с чувством прекрасного.
Мила смеётся, Гриша хмыкает, Егор едва заметно улыбается. Я чувствую, как напряжение потихоньку отпускает. Не до конца, но хотя бы на пару делений.
— Ладно, — я встаю, натягиваю куртку. — Мне правда пора. Завтра смена в семь утра.
— В кофейне? — уточняет Анар.
— В кофейне, — киваю я. — Кто-то же должен делать кофе для тех, кто не спит ночами.
— Может, когда-нибудь сделаешь для меня? — он смотрит с надеждой.
— Может быть, — я пожимаю плечами. — Если ты окажешься в Питере и зайдешь на Невский. Правда я там не готовлю кофе никому, но так уж и быть в виде исключения.
— Я запомню, — он подмигивает.
Я прощаюсь со всеми. Мила обнимает меня на выходе, шепчет на ухо: — Если что — звони. Не пропадай.
— Не пропаду, — обещаю я.
Выхожу на улицу. Мартовский ветер бьёт в лицо, но я больше не прячусь. Сжимаю в руке новый телефон — чистый, пустой, как лист бумаги.
***
Я иду к метро, но вместо того чтобы спуститься под землю, сворачиваю к круглосуточному хозмагу на углу. Стеклянные двери, яркий свет, запах пластика и картона. Беру коробки — три штуки, крупные, с надписью «для переезда». Продавщица сонно смотрит на меня, пробивает товар, желает удачи. Я киваю и выхожу обратно на холод. Рёбра ноют под свежей татуировкой, запястье саднит, но мне плевать. Телефон в кармане молчит — Анар установил приложения, но я ещё не залогинилась, не нажала «запомнить пароль». Мой новый аккаунт — пустой лист. Как и моя жизнь, если я решусь. Дома тихо. Мама оставила записку на кухне: «Я у Славы. Ужин в холодильнике. Не грусти». Я сую записку в карман, включаю свет в комнате. Ройса нет уже три недели, но я всё ещё чувствую его запах — тёплый, псиный, уютный. Миска стоит в углу, пустая, вылитая. Поводок висит на крючке у двери. Я беру коробки, ставлю их посреди комнаты. Открываю шкаф. Вещи Ройса — ошейник, расчёска, любимая игрушка-пищалка в виде косточки, два лежака (один в моей комнате, один на кухне), одеяло, которым он укрывался по ночам. Я складываю всё в первую коробку. Медленно, аккуратно, будто на похоронах. Косточку зажимаю в кулак — она всё ещё пищит, и этот звук разрывает что-то внутри. Но я не плачу. Я уже выплакала все слёзы. — Прости, — шепчу я. — Я обещала тебя не бросать, но ты ушёл сам. А я осталась. Завязываю коробку скотчем. Потом открываю ящик комода, где храню вещи Жоры. Те, что он оставлял после своих редких приездов. Футболка, в которой я спала. Носки, забытые под кроватью. Зарядка для телефона. Бритва, которую он купил в аптеке и забыл в ванной. Несколько футболок, которые пахли им — но запах уже выветрился, осталась только ткань. Я складываю всё во вторую коробку. Почти всё. Толстовку — самую первую, которую я стащила у него через месяц после знакомства, я оставляю. Чёрная, мягкая, с потёртыми манжетами. В ней я спала, когда он был далеко. В ней я плакала после его отъездов. В ней я встретила Ройса в первый раз — он уткнулся носом в рукав и чихнул. Эту толстовку я аккуратно складываю на кровати. Отдельно. А потом замираю. Вернуть? Вернуть ему или просто выбросить? Я представляю его лицо, когда он придёт, а я отдам ему коробку с его вещами. Увидит, что я собралась. Увидит, что я почти готова уехать. — Не дождёшься, — бормочу я. — Не получишь удовольствия смотреть, как я страдаю. Но коробку не выбрасываю. Ставлю в угол, к коробке Ройса. Потом открываю свой гардероб. Мои вещи — джинсы, свитера, куртки, обувь. Косметика, которой почти не пользуюсь. Две пары кроссовок — одни для работы, одни для жизни. Я смотрю на всё это и понимаю, что ничего не жалко. Я хочу оставить только то, что действительно нужно. Остальное — продать, раздать, выбросить. Как старую жизнь, которая не принесла ничего, кроме усталости. Начинаю раскладывать вещи по коробкам. В какой-то момент я сажусь на пол, посреди этого бардака, и смотрю на свои руки. Татуировки почти не болят. Старый телефон, который я бросила в ящик комода ещё два дня назад, оживает. Экран моргает, вибрирует, издаёт тот самый дребезжащий звук, от которого у меня раньше ёкало сердце. Я смотрю на него, не веря. Он же был мёртв. Зарядка не брала, экран не загорался. Я уже купила новый, перенесла симку — старый выбросить не успела, засунула в ящик. А теперь он орёт, будто никогда и не умирал. Подхожу, беру в руки. На экране — сто тридцать семь пропущенных. Сообщения — не открываю, их слишком много. И входящий звонок. Контакт: «GG». Пальцы сами нажимают зелёную трубку. — Алло? — мой голос звучит ровно, будто я ждала этого звонка, будто между нами ничего не случилось. Будто я не сижу посреди коробок с вещами, а лежу на диване и смотрю сериал. — Лина, блядь, — его голос хриплый, взволнованный. — Ты трубку взяла. Я уже думал, что ты… Я звонил сто раз. Ты где? Ты в порядке? Я слышу его дыхание. Он волнуется. По-настоящему. — Всё нормально, Жор, — говор я, откидываясь на кровать. — Телефон сломался, новый купила. Старый вот сегодня очухался, не знаю, как. А что случилось? — Что случилось? — он почти смеётся, но в смехе — облегчение пополам с истерикой. — Ты не брала трубку четыре дня, Лина. Четыре дня. Я думал, что ты в Москву уехала. Думал, что с тобой что-то случилось. Звонил твоей маме, она сказала, что ты в порядке, но я всё равно… — В порядке, — перебиваю я. — Видишь. Жива, здорова, работаю. И даже тату сделала. Две. Он замирает. Я слышу, как он переваривает информацию. — Какие? — спрашивает наконец Жора. — На рёбрах и на запястье, говорю я. — Больно было? — Терпимо, — я смотрю на свои руки. Красноватые буквы уже не болят, только чешутся. — Ты завтра работаешь? — спрашивает он вместо этого. — С утра. Потом выходной. Буду коробки разбирать. — Коробки? Осторожно. Я чуть не сказала лишнего. — Да, давно хотела прибраться в комнате, — ложь выходит легко. — Помочь? — вдруг предлагает он. — Я приеду сразу к тебе и помогу. — Ты приедешь через пару дней, а я уже всё сделаю до твоего приезда, — я смотрю на коробки. — Не переживай. Он снова молчит. С ним всегда было тяжело говорить по телефону — он не умел передавать голосом то, что чувствовал. Только вживую. Только когда смотрел в глаза. — Жор, — тихо говорю я. — Я очень скучаю, по тому какими мы были в начале, — признаюсь я. Он молчит так долго, что я проверяю, не оборвалась ли связь. Нет. Я слышу его дыхание — прерывистое, тяжёлое. Он думает. Или не знает, что сказать. — Ты помнишь? — спрашиваю я, чтобы заполнить тишину. — Как мы первый раз поехали на тот заброшенный причал? — Помню, — голос у него глухой, будто издалека. Я закрываю глаза. Передо мной — картинка: лето, начало августа, я выхожу с правами, Жора кружит меня и дарит много киндеров. Я — в его толстовке, которую стащила перед отъездом. Мы не говорили о любви. Мы просто были. И этого хватало. — А как мы отпраздновали то, что я получила права? — продолжаю я, потому что остановиться уже не могу. — Ты купил целый пакет киндеров. Я потом неделю собирала игрушки. — Ты была счастливая, — его голос чуть теплеет. — Как ребёнок. Сидела на полу, раскладывала их по цветам. — А ты сидел на диване и смотрел на меня. Я спросила, почему ты не помогаешь. А ты сказал… — Я сказал, что мне нравится смотреть, как ты улыбаешься, — заканчивает он. — Я помню. — Тогда ты часто так делал, — я провожу пальцем по краю коробки, стоящей рядом. — Лина… — Я не жалуюсь, Жор, — перебиваю я. — Я просто говорю, как есть. Мы изменились. Я изменилась. Ты — наверное, тоже. Но я скучаю по нам. По тем, кто не думал, что через год будет так тяжело. — А ты думала, что будет легко? — в его голосе лёгкая горечь. — Я не думала вообще. Я просто жила. А сейчас — постоянно думаю. И от этого голова болит. — Перестань думать, — советует он. — Делай что-нибудь. — Я делаю, — я смотрю на коробки. — Разбираю вещи. Убираюсь. Работаю. — Почему у меня ощущение, что я тебя не увижу по приезду, — говорит отстранённо он. Внутри меня всё замирает. Сердце пропускает удар, потом бьётся чаще. Я смотрю на коробку с его вещами, на толстовку, в которую закуталась, и понимаю, что он чувствует то же, что и я. Но не хочет называть это вслух. — Я очень соскучилась по тебе, — говорю я, игнорируя его слова. Потому что если начну отвечать на его страх, то разревусь. А плакать по телефону, когда он за тысячи километров, я больше не могу. — Я тоже, — выдыхает он. — Тоже соскучился, Лина. — Тогда приезжай, — я сжимаю пальцы на краю толстовки. — Ты не ответила. — Я не знаю, что ответить, Жор. Я правда не знаю. Но я тебя встречу. Это я обещаю. Он молчит. Долго, тяжело, будто взвешивает каждое слово, которое мог бы сказать, и отбрасывает его. — Ладно, — говорит наконец. — У тебя завтра смена рано. Ложись спать. — Ты тоже. У вас же завтра подъём ни свет ни заря. — У нас всегда ни свет ни заря, — он почти смеётся. — Привык. — Знаю. Мы замолкаем. Тишина гудит в динамике, и в этой тишине — всё, что мы не сказали. Всё, что ещё нужно будет сказать вживую. Или уже никогда. — Спокойной ночи, Жора. — Спокойной ночи, Солнце. Я нажимаю отбой. Экран гаснет, и комната становится темнее. Только лампа горит, выхватывая из тьмы углы, коробки, беспорядок, в котором я живу уже который день. Я смотрю на телефон, который неожиданно вновь выключается и я хмуро смотрю на него. Убираю телефон в одну из коробок, ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Дождь за окном становится тише, будто тоже засыпает.
