God, save my girl

Дарем, Англия. 1880 год. Доктор ушел полчаса назад. Уильям всё ещё стоял у окна спальни, сжимая в пальцах край тяжёлой занавески, и смотрел на серое даремское небо. Оно нависало низко, набрякшее, готовое разразиться то ли дождём, то ли снегом — конец февраля всегда был жесток к этому городу. За окном, в маленьком садике, который так любила его девятнадцатилетняя жена Джейн, к небу тянулись голые ветви деревьев. Он слышал её дыхание. Тяжёлое. Прерывистое. Каждый вдох давался ей с трудом, будто она вылавливала воздух из невидимой, с каждым днём всё более густой пелены тумана. Лёгкие, эти чёртовы лёгкие, отказывались работать так, как должно. Железосодержащие капли, призванные поддерживать её силы, почти перестали действовать. Новые лекарства, выписанные самым лучшим доктором из Лондона и стоящие целое состояние, вызывали лишь тошноту и головокружение. Она худела. С каждым днём, с каждым часом, с каждой бессонной ночью, когда Уильям подходил к её постели и замечал, что острые ключицы выпирают из-под тонкой ночной сорочки, что её запястья становятся всё тоньше, а кожа — бледнеет до прозрачности, что глаза — эти невероятные нежно-розовые глаза — ввалились и потускнели. В последний месяц Джейн почти не вставала с кровати. Не ела — ей хватало пары ложек бульона, чтобы снова почувствовать тошноту. Не разговаривала — голосовые связки слабели вместе с ней, и её шёпот сделался тоньше осенней паутины. Она спала. Много. Почти всё время. Иногда он садился рядом, брал её за руку и ждал, когда она откроет глаза, просто чтобы убедиться: она ещё здесь. Она ещё дышит. Сегодня, когда он вернулся в комнату, Джейн впервые за долгое время не спала. Сиреневая комната — так она называла эту спальню, потому что шторы и покрывало были её любимого бледно-лилового оттенка — тонула в сумерках. Камин горел, отбрасывая оранжевые блики на её лицо, на подушки, на исхудавшие руки, сложенные поверх одеяла. — Уилл, — позвала она. Её голос был тише мышиного писка, но Уильям услышал. Он подошёл к кровати, опустился на колени так, чтобы их лица были на одном уровне. Взял её за руку, прижался губами к холодным костяшкам. — Я здесь, дорогая. Джейн смотрела на него долго. Ему казалось: ещё мгновение — и она заснёт снова. Он видел, как слипаются её глаза и дрожат ресницы. Дыхание выравнивалось до той медленной, пугающей ритмики, которая каждую ночь заставляла его вслушиваться в эту проклятую тишину: дышит ли она? Ещё дышит? — Уилл… — Джейн поджала синеватые губы. — Когда я умру… — Не говори так, — перебил он, и его голос дрогнул. Он ненавидел это слово. Ненавидел так, как не ненавидел ни одного человека в своей жизни. Слово, которое каждый день забирало у него Джейн по миллиметру. Слово, с которым он не мог сражаться ни деньгами, ни властью, ни умом, ни даже наукой, в которую верил больше, чем во что-либо другое. — Не говори, — повторил Уильям, сжимая её пальцы. — Уилл, — чувствуя, как к горлу подступает ком, она почти улыбнулась. — Не нужно. Я знаю. Доктор сказал… он думал, что я сплю. Но я всё слышала. Он замер. Весь мир вокруг замер вместе с ним. Камин перестал трещать, часы на стене остановились, дождь за окном застыл каплями в воздухе. — Джейн… — Две недели, — сказала она так спокойно, что это прозвучало страшнее любого крика. — Или пару месяца, если повезёт. Джейн говорила о своей смерти так, как говорят о погоде — с отрешённым, пугающим принятием. И в этом принятии было что-то неправильное, потому что он видел её глаза. Там не было покоя. Там был ужас. Чистый, животный ужас девочки, которая боялась смерти. Она не хотела умирать — вот, что труднее всего было принять. Не то, что она пытается смириться. Не то, что она прощается с ним. А то, что она всё ещё сопротивляется, боится, цепляется за жизнь каждым своим слабым, больным вдохом. — Уилл… похорони меня в том бордовом платье, — Джейн на мгновение замолчала, чтобы вздохнуть. — Ну, помнишь? Из бархата. Которое мы… которое мы купили в прошлом году… перед Рождеством. Уильям помнил. Конечно, помнил. Они приехали в Лондон на праздники, и в первый же день пошли гулять по Риджент-стрит. Джейн остановилась у одной из витрин, прижав ладони к стеклу, как ребёнок. Платье было плотное, с кружевным воротничком и длинными рукавами, расшитое мелкими блёстками, как ночное небо — звёздами. — Посмотри, Уилл, оно наверняка очень тёплое! Бархат! Я не замёрзну в нём даже самой холодной зимой. Она тогда ещё могла гулять. Ещё смеялась. Ещё не знала, что это платье станет её саваном. — Я люблю бархат, — прошептала она, вырывая его из воспоминаний. — Он такой нежный… Уильям и сам уже не мог дышать. Тысячи планов, сотни убийств, десятки переговоров с самыми опасными людьми Англии, и ничто не подготовило его к этому. К тому, чтобы сидеть у постели девятнадцатилетней девочки и слушать, как она выбирает платье для собственных похорон. — Джейн, — начал он, и голос его превратился в хрип. — Ты не умрёшь. Я найду врача. В Германии, во Франции, в Италии. Я объеду весь мир, но я… — Милый, — она коснулась его щеки маленькой ледяной ладонью. — Пожалуйста, не лги мне. Я всё знаю. Я чувствую. Уильям не выдержал. Он смотрел в глаза смерти сотни тысяч раз, но никогда не позволял себе проронить ни слезинки. А теперь… Слёзы хлынули сами. По щекам, по подбородку, капая на одеяло, на её руку, на их сплетённые пальцы. Он не вытирал их. Зачем? Просто сидел на коленях у её постели и плакал — молча, беззвучно — так, как плачут, когда уже не остаётся ни сил, ни воздуха. — Замолчи, — выдохнул он. — Не говори, что умрёшь. Я не переживу. Ты слышишь? Я сделаю всё, чтобы ты жила, Джейн. — Переживёшь, — Джейн погладила его по голове ослабшей рукой, и в её голосе вдруг появилась та самая родная, упрямая нотка. Та, с которой она когда-то сказала: «Нет, Уилл, я буду играть именно этот ноктюрн!». Ей не хотелось умирать. Уильям видел это в каждом её судорожном вдохе, в каждом движении ресниц, в том, как её пальцы вцепились в его руку — слабо, но отчаянно, будто она могла удержать себя и свою жизнь. — Переживёшь, — повторила она твёрже. — Ты сильный, Уилл. Ты самый сильный человек, которого я знаю. — Я не хочу быть сильным, — он уткнулся носом в её живот. — Я хочу быть с тобой. Камин треснул, выбросив сноп искр. Джейн смотрела на него — на своего мужа, своего спасителя, свою величайшую любовь и величайшую боль, и в её розовых глазах, тусклых от болезни, вдруг загорелся тот самый огонёк, который Уильям так боялся потерять. — Тогда… — она смущённо отвела взгляд. — Тогда похорони меня и купи себе такой же костюм. Бархатный. Бордовый. Он замер. — Чтобы, когда ты… когда ты тоже… чтобы мы лежали рядом, в одинаковых одеждах. Как… как мы любили раньше. Уильям посмотрел на неё, не веря своим ушам. Она говорила о его смерти. Джейн, которая боролось за каждый свой вдох, которая не хотела умирать, просила его умереть вместе с ней. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. В том же бархате. В той же земле. — Нет, дорогая, — сказал он, хотя сам уже слабо верил своим словам. — Я обещаю, что найду для тебя самого лучшего врача, потому что ты должна быть счастлива. И, если для этого мне придётся отдать все свои деньги или продать твой рояль, я это сделаю. Впервые за месяц она улыбнулась по-настоящему — тёплой, слегка грустной улыбкой, от которой у него разрывалось сердце. — Обещаешь? — Обещаю. Джейн закрыла глаза. — Уилл… — Да, дорогая? — Можно я посплю? Я так устала… — Конечно, — Уильям погладил её по волосам — коротким, чёрным кудряшкам, которые давно не собирали в привычный хвостик, потому что у неё не было сил даже на это. — Хочешь, я побуду рядом? Она кивнула, не открывая глаз. — Хочу. Уильям ничего не ответил. Понял, что, если сейчас скажет хоть слово, разрыдается, как мальчишка. Её дыхание выровнялось, стало медленным, глубоким, почти спокойным — по крайней мере, гораздо спокойнее, чем всё, что было за последний месяц. Но он понимал: этот сон — не тот целительный сон, который приносит отдых. Это был сон изнеможения. Сон умирающего тела, которое экономит каждую каплю энергии, чтобы прожить ещё один день. Он сидел у её постели, держа её холодную руку в своей, и смотрел, как тени от пламени в камине пляшут на её исхудавшем лице. — Я найду врача, — прошептал он, снова привалившись лбом к её животу. — Я найду кого угодно. Ты не умрёшь, Джейн. Ты не умрёшь, слышишь? Джейн не слышала. Она уже спала. А за окном начинался дождь. Холодный, февральский, даремский дождь, что барабанил по стёклам, словно пальцы смерти, отсчитывающие минуты. *** Дождь не прекращался до самого утра. Уильям не сомкнул глаз. Сидел на том же месте, держал её за руку, слушал дыхание. Джейн проснулась на рассвете — медленно, тяжело, как тонущий, что всплывает на поверхность. — Уилл… — Я здесь. — Мне плохо… очень… Уильям не успел ответить, потому что она захрипела. Он был уверен, что никогда не забудет этот звук — влажный, рвущийся наружу, похожий на треск сухой ветки под сапогом. Всю свою жизнь, сколько бы ещё ему ни пришлось прожить, он будет слышать этот хрип по ночам. Джейн задыхалась прямо на его глазах. Её лицо покрылось красными пятнами от напряжения, и она судорожно пыталась вздохнуть. — Помогите! — Он подскочил на ноги и, как ужаленный, выбежал в коридор. — Кто-нибудь, помогите! Карета скорой помощи приехала через пятнадцать минут. Доктор — через двадцать, запыхавшийся, без галстука, с саквояжем, забитым непонятными склянками. Он сделал укол, ещё один, приложил стетоскоп к её груди, долго слушал, хмурился, качал головой. — Ей нужно в больницу, милорд. Сейчас же. — Я поеду с ней. — Нет. — Доктор поднял на него усталые, покрасневшие глаза. — В городе эпидемия, вы же знаете. Больница закрыта для посетителей. Только персонал и пациенты. Уильям посмотрел на него так, как смотрел на тех аристократов, чьи имена вычёркивал из жизни навсегда — холодно, пусто, опасно. — Я её муж. — Милорд, — доктор вздохнул, глядя на Уильяма с жалостью, от которой ему вдруг захотелось отвести взгляд. — Если вы приедете с ней, вас всё равно не пустят даже на порог. А это задержит лечение. Драгоценные минуты, которые могут стоить… Он не закончил. Оба знали, чего могут стоить эти минуты. Уильям не ответил, хотя чувствовал, как внутри закипает желание разорвать этого мужчину на мелкие кусочки. Он подошёл к носилкам, на которых уже лежала Джейн — бледная, почти невесомая под ворохом одеял. Её глаза были закрыты. Дыхание — прерывистое, неровное, но хотя бы не останавливалось. — Дорогая, — позвал он. Она не открыла глаз, но её губы шевельнулись, и Уильям успел прочитать по ним: «я люблю тебя». — И я тебя люблю, маленькая моя, — прошептал он, наклоняясь и целуя её в холодный лоб. — Не смей сдаваться. Ты вернёшься домой, мы будем спать в одной постели, ты сыграешь мне Шопена. Я снова куплю тебе бархатное платье, тёмно-зелёное, как ты любишь. Два. Хоть три. Сколько захочешь. Только не оставляй меня… Затем носилки подняли по распоряжению врача. Санитары в белых масках пронесли их мимо него, вниз по лестнице, к входной двери, за которой ждала карета с красным крестом. Он бросился следом, спускаясь на первый этаж, и уже почти выбежал на улицу, как вдруг Льюис, который и послал за скорой, резко схватил его за плечо. — Брат. Не надо. Дверца кареты хлопнула. Кучер щёлкнул кнутом. Лошади зацокали по булыжной мостовой — сначала громко, отчётливо, а потом всё глуше, дальше, пока звук не растаял в мрачной февральской тишине. Уехали. И тогда Уильям рухнул, прямо на колени, посреди прихожей, на холодный, каменный пол, схватился за голову обеими руками и завыл. Не заплакал — завыл. Низко, страшно, как раненый зверь. Звук шёл из самой глубины, оттуда, где не осталось ничего, кроме пустоты и боли. Льюис опустился на корточки рядом. — Брат, — тихо сказал он. — Ты сделал всё, что смог. Джейн будет благодарна тебе до последнего мгновения своей жизни. Уильям поднял глаза, опухшие, мокрые от слёз, в которых больше не было ни капли прежней уверенности. — Нет… — он снова схватился за голову, нервно запустил пальцы в длинные светлые пряди. — Нет, Льюис, нет…. Она не умрёт. Я найду лучшего врача, объеду весь мир, я… Он не договорил. Не было сил на слова, не хватало дыхания. Льюис, который никогда не прикасался к старшему брату, вдруг обнял его. Впервые в жизни. — Тогда я помогу тебе, — он едва заметно улыбнулся. — Мы найдем его вместе, брат, я обещаю. А за окном всё лил февральский дождь. И где-то там, в карете скорой помощи, едущей по этим улицам, его девочка боролась за каждый вдох. Он не мог быть рядом, но он верил. Впервые в жизни — не рассчитывал, не просчитывал вероятности, не искал логического объяснения. Просто хотел верить в чудо. Хотел верить в то, что следующее утро принесёт не весть о потере, а новый день, в котором Джейн снова будет смеяться и играть на фортепиано. Он верил. И это было всё, что он мог сделать.