God, save my girl

День тянулся бесконечно. С того самого момента, как карета скорой помощи увезла Джейн, прошло всего около трёх часов, но Уильяму казалось, что минула целая вечность. Он сидел в своём кабинете, за массивным письменным столом из красного дерева, и разглядывал портрет. Они заказали его год назад, когда Джейн наконец оправилась после первой тяжёлой зимы. На полотне она сидела в кресле у камина в том самом небесно-голубом платье, в котором гуляла по Риджент-стрит. Её передние пряди были собраны в короткий хвостик, а задние — лёгкими волнами струились по плечам. Джейн улыбалась — мило, застенчиво, но улыбалась. Уильям стоял позади, положив руку ей на плечо, навсегда застывший в собственническом жесте защитника. Сейчас он вглядывался в её лицо, пытаясь вспомнить, как звонко она смеялась. Как капризничала, требуя ещё кусочек вишнёвого пирога. Как краснела, когда он заходил в гостиную и заставал её за игрой на пианино. Как пряталась за его спину, когда к ним подходили незнакомые господа, на их первом совместном балу у какого-то лондонского маркиза. А теперь она там. Совсем одна. И ему запретили быть рядом. — Джейн, — прошептал он, проводя пальцем по стеклу — там, где были её щёки. — Моя маленькая Джейн… В доме целый день было тихо. Прислуга передвигалась на цыпочках, боясь потревожить господина. Льюис несколько раз заходил в кабинет — с чаем, с супом, с хлебом — и каждый раз уносил подносы нетронутыми. — Брат, — произнёс он в какой-то момент, ставя на стол тарелку с фруктами и отодвигая портрет в сторону, чтобы освободить место. — Тебе нужно поесть. Уильям даже не повернул головы. — Не хочу. — Хотя бы чай. — Не хочу. — Уильям… — Льюис. — Он наконец-то поднял глаза, и в них была такая пустота, что брат невольно отступил на шаг. — Она там одна. Без меня. А я сижу здесь и… ничего не могу сделать. Какая разница, поем я или нет? Выпью чай или нет? Ей это не поможет. Льюис молчал. Он понимал: спорить сейчас бесполезно. — Я сходил на телеграф, — сказал он после паузы. — Послал Альберту весть. — Зачем? — Потому что я не знаю, чем ещё могу тебе помочь. Уильям нервно потёр переносицу. — И когда он приедет? — Думаю, к вечеру, — Льюис пожал плечами. — Если успеет на поезд. Уильям отвернулся к окну, за которым серело февральское небо, и ничего не ответил. Льюис постоял ещё минуту, потом направился к выходу, оставляя дверь приоткрытой. Тарелка с нарезанными яблоками и россыпью винограда так и осталась стоять на краю стола. Уильям снова уставился на портрет. Её лицо, спокойное, улыбающееся, смотрело на него с полотна, и в глазах была такая неописуемая нежность, что Уильям едва сдержал слёзы. Он протянул руку, провёл пальцами по деревянной рамке, по стеклу, отделяющему его от неё. От той Джейн, которая ещё могла сидеть в кресле, играть на пианино и улыбаться. — Ты смотришь на неё уже несколько часов, — голос Льюиса раздался с порога. В нём не было осуждения, только мягкое беспокойство. Уильям не обернулся. — Потому что боюсь забыть. — Ты её не забудешь. — А если забуду? Льюис не знал, что ответить. Действительно не знал. Он переступил порог, чтобы войти обратно, приблизился и встал у стола, скрестив руки на груди. В его глазах — обычно спокойных, непроницаемых — сейчас читалось что-то похожее на беспомощность. Они с братом умели планировать, убивать, хранить молчание, но они не умели возвращать к жизни людей, которые рассыпались на куски прямо у них на глазах. — Что ты хочешь услышать, брат? — Спросил он. — Что всё будет хорошо? Я не знаю, будет ли. Что врачи спасут её? Я не знаю, спасут ли. Я знаю только то, что мы сделали всё, что могли. Уильям молчал, глядя в одну точку. — А если этого не хватит? — Тогда мы найдём другой способ. — А если не найдём? — Тогда… — Льюис запнулся, подбирая слова. — Тогда я буду рядом. Чтобы ты не чувствовал себя совсем одиноким. Уильям медленно повернулся к нему. В его глазах не осталось ни надежды, ни света — только усталость и боль, которые не проходили уже много недель. — И это всё? — Спросил он. — Просто будешь рядом? — Иногда это всё, что мы можем. Уильям обхватил себя дрожащими руками и снова отвернулся к окну. — Оставь меня, Льюис, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Льюис хотел возразить, но передумал, и вышел, притворив за собой дверь. Через час Уильям уже стоял в прихожей. Пальто накинуто наспех, шарф намотан кое-как, одна перчатка зажата в кулаке. Он смотрел на дверную ручку, и внутри него боролись два желания: остаться или уехать. Быть здесь, в тишине этого проклятого дома, где всё напоминало о ней, или сорваться туда, к дверям госпиталя, где она лежала в одиночестве и, быть может, звала его. Он сделал шаг к двери. — Уильям. Льюис стоял в конце коридора. Его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась та усталость, от которой не спасает даже железная выдержка. — Не нужно. — Она там одна… — голос Уильяма сорвался. — Она там, где ей помогут, — Льюис подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. — А ты здесь. Ты всё равно не сможешь к ней попасть. Карантин. Тебя не пустят. И тогда ты будешь стоять под дверями госпиталя, как побитая собака, и ждать так же, как ждешь здесь. Здесь хотя бы тепло. Уильям фыркнул, сжимая перчатку. — Я ненавижу всё это. — Что именно? — Ждать. Льюис промолчал. Они так и стояли друг напротив друга — двое мужчин, переживших пожар, ложь и сотни дней тихой войны с аристократией, и никто из них не знал, что сказать — пока Уильям не снял пальто и не побрёл в свой кабинет с видом абсолютной скорби. К девяти часам вечера он всё ещё сидел в кабинете, и не знал, как вообще дожил до этого момента. Днём, когда Льюис ненадолго отлучился, Уильям позвал миссис Хардвуд, экономку, которая переехала в дом Мориарти вместе с Джейн. — Достаньте то платье, — попросил он, не глядя на неё. — Которое мы купили в Лондоне год назад. Женщина замерла на пороге, побледнела, но не посмела спросить, зачем. Только кивнула и вышла. Через час платье уже висело на манекене в углу кабинета. Оно было тёмным, почти кровавого цвета, и блёстки, которые украшали его искусно, с явным мастерством, сверкали в свете свечей. Джейн очень любила это платье. Гладила рукава, прижималась щекой к бархату, кружилась в нём по саду. Теперь платье стояло здесь, на манекене, и готовилось стать похоронным одеянием. Уильям не мог отвести от него взгляд. Он смотрел на бархатную ткань, на кружевной воротничок, накрахмаленный до белоснежного цвета, на длинные рукава, и думал о том, как наденет это платье на неё в последний раз. Если придётся. Если не случится чуда. На столе рядом с портретом стоял ужин — Льюис принёс его полчаса назад. Суп остыл, хлеб зачерствел, чай давно выдохся. Уильям смотрел на еду, но не чувствовал голода. Внутри была только пустота — чёрная, вязкая, заполнившая всё пространство, где раньше были мысли. Льюис заглянул в кабинет в половине восьмого, увидел манекен и замер. Пальцы его, лежавшие на дверной ручке, побелели. — Зачем ты это сделал, брат? Уильям не ответил. Сидел неподвижно, глядя в одну точку. — Зачем? — Растерянно повторил Льюис. — Чтобы не мучиться лишний раз, когда она… — Уильям запнулся, сглотнул ком, подступивший к горлу. — Когда придёт время. Льюис последовал его примеру и тоже сглотнул подкативший к горлу комок тошноты. — Всё будет… — Он не договорил. Потому что не знал, будет ли. Но Уильям понял. — Ты не можешь знать этого наверняка. Брат не нашёлся, что ответить. А через несколько минут (хвала всем богам!) в дверях появился Альберт. Он поднялся с чемоданами, потому что никто не заметил его приезда и не вышел навстречу, и его взгляд сразу упал на манекен. Бордовое платье тускло мерцало в углу. — Уильям, что это? — Спросил он, не удосужившись даже поздороваться, потому что был шокирован неожиданным зрелищем. — То, в чём моя жена хотела быть похоронена, — ответил Уильям без выражения. Альберт едва заметно нахмурился. — Ты сдаёшься? — Я готовлюсь к худшему, — ответил Уильям. — Чтобы не бегать потом, когда будет поздно. Альберт сжал челюсть. Секунду он стоял неподвижно, потом резко развернулся и подошел к креслу, в котором сидел брат. — Уильям Джеймс Мориарти, — сказал он жёстко. — Ты совсем рехнулся? Уильям поднял на него тяжёлый взгляд. — О чём ты? — Сидишь здесь и хоронишь её заживо, — Альберт кивнул на манекен с бархатным платьем. — Ты уже повесил саван. Дальше что? Закажешь гроб? Напишешь некролог? — Альберт, послушай… — Нет, это ты послушай, — голос его зазвенел от едва сдерживаемого гнева. — Она ещё дышит. Она в больнице, и её лечат. А ты сидишь здесь и смотришь на портрет, как на надгробие. Это не помощь, Уильям. Это трусость. Уильям медленно поднялся. В его глазах вспыхнула не то боль, не то ярость, которую он так усиленно прятал в глубине своей души. — Ты называешь меня трусом? — Да, Уильям, — Альберт ткнул его пальцем в грудь. — Потому что ты, стоя на своих ногах и сидя здесь, позволяешь себе ныть, как девчонка. А Джейн, твоя Джейн, не сдаётся. Борется. Каждый час, каждую минуту, пока ты раскладываешь по полкам её похоронный наряд. — И что ты, чёрт возьми, предлагаешь? — Уильям впервые повысил голос на старшего брата. — Сидеть у дверей госпиталя и ждать, пока она умрёт? Меня не впустят, и я даже не смогу попрощаться с ней. Врачи бессильны, Альберт. — Тогда сходи в церковь, — Льюис, всё это время наблюдавший за ними у выхода, вдруг подал голос. — Бог услышит твои молитвы. — Бога нет, — отрезал Уильям. — Иначе моя жена не умирала бы в муках, не дожив даже до двадцати. Моя жена верила в него, посещала храм каждую неделю, не жалела денег и каждый день молила его о своём здравии. Бог не ответил. Ни разу за эти месяцы. Знаешь, почему, Льюис? Потому что его не существует. — Люди ходят в церковь, когда им нужна надежда, — ответил Льюис. — Иногда это помогает, брат. — Люди ходят в церковь, когда им нечего делать, — Уильям поднялся, отошёл к окну, сжал пальцами подоконник. — Мне есть, чем заняться. Я должен найти способ вылечить Джейн. — Может быть, Он ждёт, чтобы ты попросил, — предположил Альберт. — Нет. Он не ждёт. Его просто не существует, — Уильям резко обернулся. В его глазах плескалась холодная, тяжёлая ненависть. — Если он есть, то где была его справедливость, когда она плакала от боли? Почему он наказывает её? Почему не меня? Он почувствовал, как горло начинает саднить от крика. — Я заслужил гореть в аду. Вы и сами это прекрасно знаете. Я убивал, лгал, разрушал жизни. А моя… моя Джейн просто любила музыку и каждое воскресенье ходила в церковь. Ради чего? Ради того, чтобы тот, в кого она верит, отвернулся от неё в самый тяжёлый момент? Альберт шагнул к нему и терпеливо, по-братски крепко положил руку на его плечо. — Не знаю, Уилл, — Сказал он с досадой. — Но Льюис прав. Тебе нужно выйти из дома. Просто выйти, подышать, собраться с мыслями и только потом решать, как действовать дальше. Уильям замолчал. Смотрел на портрет, на Джейн, на её розовые глаза, которые смотрели на него с полотна. Живые, тёплые, полные той самой любви, за которую он держался все эти годы. — Хорошо, — проговорил он осипшим голосом. — Хорошо. Альберт убрал руку и улыбнулся. — Так держать, брат. Уильям не ответил. Спустившись вниз, он снял с вешалки пальто, на этот раз медленнее, без той лихорадочной спешки, что была несколько часов назад, и полностью повторил дневной ритуал: застегнул пуговицы, намотал шарф, натянул перчатки. Льюис, не мешая, стоял в дверях. — Вернусь через полчаса, — сухо сказал Уильям, взявшись за дверную ручку, и вышел на улицу. Февральский вечер встретил его холодом и тишиной. Узкие улочки Дарема тонули в сумерках, фонари горели тускло, и их свет отражался в лужах, оставшихся после утреннего дождя. Дарем спал. Маленький, провинциальный, где все знали графа Мориарти. Не как лорда преступного мира — эта тайна, пожалуй, умрёт вместе с ним — а как молодого гения, профессора высшей математики, который в двадцать четыре года ответственно вёл занятия в университете и был замечательным преподавателем. Сейчас он не походил на гения. Он шёл, низко опустив голову, засунув руки в карманы пальто, и не смотрел по сторонам. Ноги сами несли его вперёд. Без цели, без определенного маршрута. Он не знал, куда идёт, и ему было всё равно. Мысли путались, возвращаясь к ней. К малышке Джейн, к её бледному лицу, хриплому дыханию, к тому, как она сжимала его руку и умоляла его не уходить. Он бы и не ушёл, если бы не этот чёртов карантин. Если бы не врачи, которые запретили ему даже приближаться к госпиталю. Если бы не бессилие, которое душило его. Он не заметил, как вышел к набережной. Церковь возникла перед ним внезапно — серая, каменная, с узкими стрельчатыми окнами и массивной дубовой дверью. Церковь Святой Марии на набережной. Её Уильям знал: Джейн посещала её по воскресеньям, когда была здорова. Она благоговейно крестилась перед входом, проходила вглубь зала и открывала молитвенник с текстом мессы на немецком языке. Она верила. Верила искренне, просто, без надрыва, как верят в то, что существует солнце, или в то, что за зимой придёт весна. А теперь она умирала. И Бог, в которого она так верила, молчал. Уильям остановился, поднял голову. Из-за дверей лился тёплый, жёлтый свет. Он не хотел туда заходить. Не верил. Считал веру слабостью, утешением для тех, кто боится тьмы. Он не боялся тьмы, потому что сам был ею. Но ноги — предательницы — сделали шаг. Потом другой. Он толкнул дверь и переступил порог. Внутри было тихо. У алтаря горело несколько свечей, и их огоньки отражались в витражных стёклах, танцевали на полированном дереве скамеек. Пахло ладаном, воском и чем-то ещё. Уильям не знал, что это за запах. Его никогда не интересовала церковь и уж тем более запахи, которые здесь обитают. Он сел на дальнюю скамью, у самой стены. Не молился. Просто сидел, уставившись на распятие, и думал о том, что если Бог всё-таки есть, то Он — садист. Потому что не может милосердный Отец смотреть, как умирает его дитя, и не вмешиваться. В глубине церкви послышались шаги. Из ризницы вышел священник, и Уильям невольно затаил дыхание, разглядывая его облачение. На нём был плотный сюртук из чёрного сукна — обычная одежда пастора, скрывающая очертания фигуры. Он хотел уже погасить свечи и закрыть церковь до утра, но, увидев Уильяма, замер. — Граф Мориарти? — В его голосе слышалось искреннее изумление. — Я не ожидал увидеть вас здесь в такой поздний час… — Доброй ночи, пастор Аллен, — Уильям поднялся в знак уважения. — Признаться честно, я и сам не ожидал. Мужчина спустился в зал и, не спрашивая разрешения, сел на скамью рядом с графом. — Я знаю вашу жену, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Леди Мориарти. Она иногда приходит на службу. Такая светлая и добрая девушка. Как её здоровье, граф? Давно не видел её на воскресной службе. Уильям не сразу нашел в себе силы ответить. — Плохо, — ответил он сухо, без эмоций, словно рассказывал о чужой беде — Сегодня утром её увезли в госпиталь. Врачи говорят, осталось два месяца. Или меньше. Аллен побледнел, глядя на распятие. — Боже милостивый, — прошептал он. — Такая молодая… — Ей девятнадцать, — добавил Уильям. — Ей всего девятнадцать, пастор. В следующем месяце… должно исполниться двадцать. Он замолчал, сжав край скамьи, что стояла впереди. — И если Бог есть, я ненавижу его за то, что он позволяет ей страдать. За то, что наказывает не меня, хотя я совершил гораздо больше грехов, а мою добрую, невинную Джейн. Она была единственной в нашей семье, кто по-настоящему верил в него. Пастор не ужаснулся словам графа. Не отшатнулся. Лишь продолжал смотреть на распятие тяжёлым, печальным взглядом. — Многие ненавидят, сын мой, — сказал он спокойно. — Особенно когда приходит беда. — За что? — спросил Уильям. — Вы можете ответить мне, пастор? За что девятнадцатилетней девочке, которая чиста, как первый снег, умирать в больничной палате? Аллен молчал долго, смотрел на мерцающие свечи, на тени, что плясали на стенах. — Я не могу знать всего, граф, — Он вздохнул. — Не могу знать всех замыслов Отца Небесного. Но я знаю кое-что другое: Он не жесток. Просто мы не всегда Его слышим. Иногда нужно прислушаться чуть лучше. — Не слышим? — Уильям горько усмехнулся. — Моя жена умирает, пастор. Разве он не может говорить так, чтобы не нужно было… прислушиваться? Какой он тогда Отец? Пастор положил сухую, тёплую ладонь поверх его руки. — Вы любите свою жену, Уильям? — Спросил он, впервые обращаясь к нему без титула. — Больше жизни. — Тогда, должно быть, вы верите в любовь? Уильям замер. Посмотрел на мужчину недоверчиво и одновременно так, будто готов доверить ему всё своё состояние, лишь бы тот дал ответ. — Да, — Он сглотнул подкатившие слёзы. — Да, я верю. — Это достаточно, — священник кивнул, убирая руку. — Вера в любовь — это начало любой веры. Может быть, самой главной. После этих слов они какое-то время провели в тишине, под успокаивающий треск свечей. Где-то под потолком скрипнула балка — старый дом, старая церковь, старые молитвы, которые, не умолкая, звучали здесь веками. — Я не хочу её хоронить, — сказал Уильям, нарушая молчание. — Я хочу, чтобы она жила. Чтобы я слышал её смех, видел, как она сидит за пианино и играет Шопена. Или Шуберта. Мне без разницы, пастор. Я хочу… я хочу, чтобы Господь… — он запнулся, эти слова дались ему с трудом, — чтобы Господь вернул её. — Тогда просите. — Что? — Просите, граф. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам. Вы когда-нибудь просили? Уильям смотрел на него внимательно. Никогда. Всю жизнь он только брал. Силой, умом, деньгами, угрозами. Он не привык преклоняться, просить пощады и верить в чудеса. — Я не умею, — сказал он, чувствуя, как эти слова царапают горло. — Я не умею просить. И не умею верить. — Это несложно, — Аллен поднялся, отступил на шаг, оставляя Уильяма одного перед распятием. — Господь слышит не слова. Он слышит сердце. А ваше сердце сейчас полно любви и страха. Этого должно хватить, граф. Уильям не ответил. Пастор улыбнулся. — Я пойду, мне нужно подготовить церковь к завтрашней службе. Если захотите позвать, я буду в ризнице. И ушёл бесшумно, как тень, оставляя после себя запах ладана и тишину. Уильям остался один. Смотрел на распятие. На бледное, измученное лицо Христа. На терновый венец, на гвозди, на кровь. И думал о том, что Джейн тоже сейчас страдает. Но, в отличие от Христа, она не всесильна. Она просто маленькая, слабая девочка, которая заслужила долгих лет жизни. Он не знал, как долго просидел здесь. Минуту. Час. Может быть, целую вечность. А потом, сам не поняв, как и зачем, медленно, тяжело, будто тащил непосильную ношу, поднялся со скамьи и опустился на колени. — Пожалуйста, — прошептал он в пустоту, устремив взгляд в потолок. — Если Ты есть… — слова застряли в горле. Он не знал, как обращаться к тому, в кого никогда не верил. Не знал молитв. Не знал правил. Знал только одно — Джейн умирает, а он здесь, и теперь это единственное, что он может для неё сделать. — Спаси её. Я не знаю, как правильно просить об этом… Я умею только убивать, а не спасать. Но Ты, если Ты действительно есть, умеешь. Ты ведь умеешь, правда? Снаружи завыл ветер, но Уильям не обратил внимания. — Она верила в Тебя. Она делала всё, что могла. А теперь она умирает, и если Ты не поможешь, не поможет никто, — его голос дрогнул в очередной раз. — Пожалуйста… спаси мою девочку. Спаси мою Джейн. Она такая маленькая, такая милая. Она не заслужила умирать так. Возьми мою жизнь, если нужно. Только пусть она живёт… Слёзы потекли по его щекам, тихо, беззвучно, но он не вытирал их. Он вообще не думал о них. В церкви было тихо. Но где-то там, наверху, в этой тишине, под этими высокими каменными сводами, ему вдруг почудилось, что кто-то слушает