Пепелац и Столица полуострова Остарен "Феклизис"

Внимание. Незабуте повторно прочесть дисклеймер первой главы! Пепелац не мог не поражаться себе же мелкому. Жизнь встретила его сходу холодом, одиночеством, удушьем и страхом. Боль и кровь, покидающая тело, были "наградой" за то, что он смог выбраться из скорлупы и выкопаться из-под пепла. Как можно было подумать, что тепло подрагивающих от холода зимней ночи рук знак что всё дальше будет хорошо? Зимы здесь пусть и довольно теплые, почти бесснежные – «бабьи зимы», как выражаются приезжие. Но Пепелац очень «везучий». Уж как лет семь за зиму ни снежинки, ни намека на гибельный, мокрый и холодный снег. Но зима первых лет жизни... Первая зимняя ночь была именно такая. Снежинки кружились в вальсе, медленно падая с неба в свете магических фонарей главных улиц. Фонари есть, в принципе, лишь на центральных улицах. И то эта улица освещена круглосуточно лишь потому, что по ней шел прямой путь от городских ворот к дворцу Хана. Вскоре мальчик, несший меня, едва живого от кровопотери, свернул в узкие улочки. Маршрут свой, как я сейчас знаю с высоты собственного опыта, он выбрал крайне умно. Пусть путь его и занял раза в два больше времени, чем мог бы, зато он остался цел и не ограблен. Вскоре руки его совсем закоченели, и он, чтобы их отогреть, поднес ладони к лицу и активно на них задышал. Горячий воздух обдувал едва имевшийся птенячий пушок. Как ни странно, это привело меня в чувство. От глаз отступила тьма, и мне стало гораздо лучше. В будущем я встречал разумных с похожими возможностями. Обычно они служат богам и пользуются уважением за способность исцелять касанием. Был ли мальчик-трубочист одним из таких? Не знаю. Быть может, то было лишь мое разыгравшееся в предсмертном состоянии воображение. Сил двигаться и кричать не было. Страх не пропал, но притупился. Я лишь смотрел сквозь щели меж пальцев на завихрения снега. Ветер мел улицу, поднимая, а затем роняя верхний слой снега. Порой ветер закручивал белоснежный снег в вихрь, что блуждал по припорошенным дорожкам, пока не разваливался под собственным весом либо не сталкивался с другим завихрением. Тогда они рассыпались, разбрасывая во все стороны перемолотый как жерновами снежок. Говорят то веселятся ледяные элементали однодневки, что неизбежно возникают в городах где есть магические мастеровые. Эльфы говорят что то проделки проказниц фей, коих надо подкармливать салом и зимних эладринов. Всем им дети, да и взрослые как выпьют, поют частушки. Какие весёлые, какие оскорбительные. Есть пару про то чтоб обидчику ворота и двери снегом замело. Может оно и так, но по мне бред редкостный. Ловушки с магическим фактором срабатывания работали бы днями на пролёт по чём зря. Тогдашнего Пепелаца хватило лишь на то, чтобы смотреть на всё это великолепие. И хоть нововылупившийся Пепелац тогда еще не знал такого слова, он посчитал это весьма и весьма красивым. Меня нынешнего это не заворожило бы столь сильно. Ведь сейчас я понимаю, что восхищаться не снегом, а дурманящим голову полетом вихрящихся снежинок. Тем, чего я, в отличие от всякой другой птицы, оказался лишён лишь по праву рождения. Впрочем, тот я ещё не знал такого острого чувства, как зависть. Фасады зданий бледнели с каждым поворотом. Дорога была долгой, но в конце концов мальчик добрался до дома. Дома в трущобах. Мне в какой раз повезло, что семья мальчика не была на самом дне бедности. А то бы меня в тот день съели те, для кого съесть крысу – счастье. Съели бы, попросту избив мальчика и отобрав меня у него ещё по пути к ночлежке. Дом мальчика я помню смутно, хоть и прожил в нем несколько месяцев. Месяцев же? Его жилище было ветхой и чахлой маленькой землянкой. Она больше походила на сарай или же ледник. Дверь была деревянной, в некоторых местах замазанной смесью земли и сена. Открывалась она с характерным и неповторимым скрипом, который ныне, как ни старайся, не вспомнить. Мальчик крикнул, едва переступив порог: – Я дома, матушка! Нарочито и преувеличенно весело. Убранство дома я тоже помню плохо. Был он точно не равносторонним: длинный и узкий с двух сторон, как дно сундука. Обставлен бедно: нет нормальной печи, вместо кроватей, лавочки с одеялом и простынями. Рядом с одной сидело и играло с фигурками вырезанными из дерева человеческое дитятко. Пепелац не может вспомнить его возраст, людей в городе не очень много, и по внешнему виду он не мог понять их точный возраст. Ребенок был вполовину меньше меня нынешнего. Одет в одну потрепанную, но чистую рубаху на голое тело. Имел золотой цвет волос и большие зеленые, не знавшие печалей глаза. На другой лавочке лежала "матушка" – истощенного вида самка человека. По её бледности и худобе на лицо виднелось систематическое недоедание. К тому же, как оказалось позже, она была больна. – Сынок мой, заходи и скорее закрой дверь, не выпускай теплый воздух Сказала самка человека, лишь слабо приподняв голову. – Что радостный такой? Неужто монетой отплатили, или отца видел и успел с ним парой слов перекинуться? Не томи, рассказывай скорей. С потаенной надеждой, как я сейчас могу заявлять, спросила матушка. Мальчик сразу посмурнел подобно туче. – Папа опять не пришёл. С обреченной грустью констатировал он факт. Самка человека сменила тон с радостно-предвкушающего на печальный. – Ты же знаешь, что наказание, на которое его осудили за воровство муки из хранилища, это исправительные работы. Он на них в три пота впахивает, гавань углубляя. Так выматывается, что нет сил до дому дойти. Вот он и спит в бараках. Мальчик вскинул голову и с протестом воскликнул, как отрезал: – Мой отец не вор! Под конец восклицания мальчишеский голос вильнул, почти сорвавшись на фальцет. Мать спешно заверила: – Конечно, конечно, мальчик мой! Но как и кому мы это докажем? Это указ лично Хана! Всех преступников, чью вину подтвердили свидетели, без суда и дальнейшего следствия отправлять на принудительный труд. Во всех случаях, кроме компенсации штрафа в двойном размере или осужденных насмерть. С сожалением сказала самка человека. Мальчик, явно смутившись, опустил голову, засопел, сдерживая слезы злости. Его ладони сами собой начали сжиматься в кулаки. Я тогда непроизвольно издал пронзительный пищащий звук. Мальчик опомнился и испуганно ослабил хватку. Тут же поднял меня перед собой на открытой ладони и принялся взволнованно осматривать на предмет травм. Новых травм. На меня внимательно смотрел не только он, но и родившая его самка человека, а также мелкое дитё. Оно вытаращило на меня глазки с истинным восторгом. – Что это? С настоящим интересом спросила самка человека. Мальчик, как я теперь понимаю, с целью не расстраивать её, начал хорохориться – Это цыпленок! Мне его вместо еды предложили! Сейчас откормится, подрастет. Коль петух, то на мясо. Наконец мясо поедим! Коль курица, то отдадим кому-то за долю яиц. Мальчик говорил эти насквозь лживые слова с искренним желанием не печалить мать. Он уже давно похоронил меня, но ему было обидно выбрасывать, его "щедрую" оплату труда, почти мертвый комок перьев. – Как же хорошо! Сейчас вырастет, и полегче жить станет! Но как следить ты за ним будешь, подумал? Ты при хозяйстве не рос, да и времени у тебя с работой нет. Столь же лживо ответила женщина. С читаемым в глазах пониманием, что это явно не цыпленок, но с искренним желанием не обидеть сына. Ведь он старается в меру своих сил. Откуда ему знать, что им не прокормить нормальную птицу? Он, насколько я смог узнать, уже в городе родился. Цыплят маленьких в жизни в глаза не видел. Тут вклинилось мелкое дитя, смотрящее на мир большими и вдвойне честными, в виду окружающей взаимной лжи, глазами. – Я! Я буду заботиться о птичке! Как ты обо мне, Мама! Мама, ты ведь научишь заботиться о птичке? Самка человека не смогла противиться прямому взгляду и, прикрыв ненадолго глаза с глубокой усталостью, ответила – Конечно, дорогой. Конечно. Вот так, в круговороте лжи, пусть тогда еще не осознаваемой, Пепелац остался откармливаться у них. Я тогда еще ничего не разумел и слабо отличался от обычного нововылупившегося птенца А дальнейший месяц, месяцы, я помню очень плохо. Больше не помню, чем помню. Я питался в основном комками подгнившей от протекшей крыши муки, в которой завелись жирные и питательные мучные черви. Факт того, что целый мешок муки прогнил, довел человеческую самку до слез, но обернулся "свиным счастьем" для меня. Ведь до этого дитятко ловило по полу землянки редких худых тараканов и жучков, скармливая их мне, неумело пихая еще живых насекомых мне в глотку. Я рос на таком сытном питании быстро. Гораздо быстрее, чем в последующие годы. Я быстро стал упитанным, покрылся мягким сероватым пухом и стал вдвое больше себя нововылупившегося. Кушал я тогда столь хорошо, что в дальнейшие годы я прибавлял столько же лишь за целый год. Дитятко почти не выпускали на улицу, чтобы он не заболел, поэтому он в основном проводил время с Пепелацем. Подрастающий Пепелац, действуя в корне верно, но еще неразумно, всему учился у дитятка. Повторяя за ним там, где надо и там где не надо Я начал ходить, копируя его манеру шага, а затем и бегать. Он возьмет в ручку что-то, я беру тоже. Он грызет то что взял, я тоже. Это заметили, но не придали особого значения, всех больше волновала судьба отца семейства. Хотя, если сравнить... Ввиду различия цвета волос у мальчиков, у нынешнего Пепелаца есть сомнения в том, что "Отец семейства" действительно был Отцом семейства. Самка человека каждый день несла скудную трапезу своему мужчине и возвращалась грустная, как с похорон. Дело в том, что обязательные работы в Ханстве, тем более зимой и связанные с водой, это смертная казнь. Разумные работают на износ. До истощения, махая от рассвета до заката какими попало инструментами, при скудном питании и отвратительных, небезопасных условиях. Буд-то бы события более недавней жизни описываю... Как самка человека уходила, ребенок учил меня различным командам. Как например, маршировать и стоять, когда мы играли в "воеводу и его армию". Подносить ему ложки и деревяшки, когда играли в "Хана и слугу". Была игра, где он торговец, а я должен был "купить" у него эти самые деревяшки. Возможно, эта семья даже позабыла бы о том, что собиралась съесть меня, и что откармливали они "цыпленка", а не обычную для этих мест гигантскую ворону, если б в один момент я не начал говорить. Я прыгал по лавочке рядом со всеми во время их трапезы. Мальчик принес что-то из местной еды, по сути, он был сейчас единственным добытчиком. Всё в семействе не выглядели особо веселыми, и лишь дитятко смешило их, отдавая мне ту или иную команду. И тут я мало того что выполнил команду не от дитятка, так еще и сделал это, услышав лишь описание команды, которой меня даже не учили. Запрыгнув на стол после выполнения команды, я принялся ходить туда-сюда, приговаривая: – Аскелааад. Аскелааад. Каррр! Я ожидал ласки за исполнение, а выкрикивая как они меня называли, давал понять, кому эта ласка нужна. Да, это моё первое имя, которое я уже много лет не слышал. Ныне я просто Пепелац. По смыслу одно и то же, но второе показалось остальным забавным прозвищем. Но тогда я всё же был именно маленьким Аскеладом. Вместо ожидаемой похвалы за столом воцарилась гробовая тишина: Дитя смотрело с радостью и гордостью за своего ученика. Да, птиц можно надрессировать исполнять команды и даже говорить. Вот только в мире, где далеко на юго-востоке существуют племена зверолюдей и даже существа, называемые *Аракокрами... Я не помню, чем закончился тот день. Не помню реакцию самки человека и мальчика, но помню, что она не была доброжелательной. Время шло, жизнь текла своим чередом. Мать, несмотря на то что схуднула еще больше, пошла на поправку. Мальчик-трубочист стал главным кормильцем семейства. Отец их покинул мир живых, слег от переохлаждения. От этого разговоров за столом стало значительно меньше, все были в трауре. Поначалу было много слез и воплей, в первые дня два. Затем самки человека начала искать себе работу. Но нахлебников, подобных ей, в столице было хоть отбавляй, поэтому найти что-то постоянное крайне сложно. А вступать в шайки нахлебников, значит отдавать большую часть съестного в общак. Да и без связей это сложно, а былой красоты, чтобы подлечь под кого надо, у неё уже не было. Думаю, как только дитя подросло бы, она, как хорошая и заботливая самка, пусть и человека, ушла бы куда-нибудь подальше и испустила дух, чтобы не обременять детей. Но мир жесток, этот город еще жёстче, а обитатели его, дурные разумные. Судьба распорядилась так, что семья, хлебнувшая три лиха, хлебнет и четвертое. Мальчик-трубочист из-за недоедания был недоразвит и сильно женоподобен. Это разыграло для него крайне плохую карту судьбы. Однажды он просто не вернулся. Человеческая самка забила тревогу, но какое дело страже до пропажи бедняка из трущоб? Она, конечно, обратилась к ним, и они её послушали и-и-и... просто пошли дальше. Они обязаны были делать вид, что ищут. Вдруг это очередные культисты или табун *тифлингов похитил? Вот если да,тогда другой разговор. Это была бы угроза городу, а не просто слёгший в канаве бедняк, померший то ли от голода и болезней, то ли от заточки в печень за полудохлую крысу на ужин. Самка человека достала где-то средства на поиск. Может, продала что-то, может, в долги залезла, а может, собой приторговывала, чем боги не шутят, может, и скрытые таланты в ней были. Пепелацу это неведомо, но ведомо, что средств хватило ровно на то, чтобы оставить в *Гильдии приключений задание. И то что вероятно, сумма там была достаточно значимая, раз уже к вечеру следующего дня сильно помятого мальчика притащили к порогу. Вид у него был такой... словами не описать, но я попробую. Будто у хомяка, что спарился со стаей львов. Его как минимум несколько раз пускали по кругу, а то и одновременно ао нескольким. Мне чужды все эти странные однополые отношения. Зачем? Основная цель подобных связей, потомство. Если горит, как хочется самку, так в случае большинства рас достаточно найти продажную самочку. Хотя, честно, мне и это чуждо. Возможно, потому что мне самку в перьях подавай. Ибо впервые, когда я увидел самку расы, подобной мне, я сразу попал под её пяту. Мальчик, помимо всего, оказался невменяем. Ссался под себя, орал часами, хватался за свои части тела и расчесывал их до крови. На твердую пищу у него начиналась паника, как только она попадала в горло, где почти не осталось зубов. От жидкой пищи он мог начать блевать выворачивая себе желудок. Иногда он пытался оторвать себе язык, скребя горло, или вырвать глаза. Я до сих пор не видал и не слыхал о настолько тяжелых последствиях всего после пары дней. Даже у жертв культистов лордов хаоса. А ведь мальчик-трубочист был единственным кормильцем семьи. Поначалу все плакали от радости, что он жив, и от его ужасающего вида. Я тогда плакал потому, что все вокруг плакали, не особо понимая происходящее. Потом все затянули пояса и пытались привести мальчика в чувство. Безуспешно. Человеческой самке, несмотря на то что она почти всю пищу отдавала мальцам, становилось только лучше. Постоянный крик, отчаяние, регулярный плач дитя и истерики старшего, сопровождающиеся самовредительством, голод... а тут еще и я. Пепелац, повторяющий звуки то за одним, то за другим. В какой-то момент мальчику стало совсем плохо. Он почти не двигался и не кричал, только тихо хрипел. Заунывно. Протяжно. До пугающего мелодично, если сейчас подумать. Тогда самка человека одним промозглым весенним, или позднезимним вечером обратилась ко мне: – Аскелад. Ты хорошая птичка? Если да, то пойдем мыться. Пепелац тогда радостно запрыгал, крича её голосом. – Аскелад хорошая птичка? Аскелад хорошая птичка? Самка человека поспешно сказала: – Да, да, ты хороший, но только если пойдешь мыться. – Хороший, хороший! Пепелац уже направлялся к глиняному горшку, в котором почему-то его собирались купать вместо корыта, как вспомнил о дитятке. Раньше именно только с ним он купался. Не успела самка человека и пикнуть, как парой прыжков Пепелац запрыгнул на скамью к дитя и аккуратно клюнул того спящего сладким сном в лоб. – Мыться, пойдем, пойдем! Малец открыл глаза, увидел грустную человеческую самку. – Мам, мыться пора? А почему в горшке-то? Я уже большой. Туда не влезу. Мать прикусила нижнюю губу и отвела взгляд. – Мыться надо только птичке, тебе не надо, малыш мой. — Так давай я помою! А ты поспишь, мам! Я взрослый, а он послушный. Я справлюсь. Самка человека не выдержала напора детской искренности и тихо заплакала. – Ну, мама, ты чего? На этом моменте она просто крепко обняла своё дитятко. И это, возможно, так бы и закончилось, но мальчик-трубочист опять что-то захрипел. Дитятко за плечи отодвинули, а меня резко схватила одна из жилистых, но очень тонких рук самки. – Послушай меня сейчас очень внимательно. Только пообещай, что внимательно. Понял? Твердо сказала она, глядя ребенку в глаза. – Хорошо, мама – Твоему брату, чтоб вылечиться, нужен мясной бульон, понимаешь? – Да, мама. – Без него твой брат умрет. Понимаешь? – Да, мама Немного хныча, покивало дитё. – Его не станет, всё. Так не плачь! Ты обещал меня внимательно слушать. Потому я сейчас у тебя спрошу, либо твой брат живет и идет на поправку, и мы варим Аскелада, либо... – Но он мой друг! В сердцах воскликнул мальчик. – Он птица. И его изначально планировали съесть. Дитятко начало плакать. Женщина со вздохом отпустила меня из своей цепкой, жилистой руки. Пепелац сразу поскакал тереться клювом о ребенка, дабы его успокоить. Самка человека тоже подошла, я с подозрением на неё посматривал, но она тоже жалела дитятко. Это помогло, и тут самка человека применила манипуляцию, всю суть которой я понимаю лишь по прошествии многих лет. – Эх, ну что же, мальчик мой. Напоследок мы с тобой уже обнялись. Она встала под непонимающим взглядом дитятка и сделала несколько шагов к *недо-очагу. Дойдя до него, она нарочито спокойно, будто только сейчас заметила направленный в её сторону взгляд, сказала: – А ты что думал? Я выбор тебе просто так даю? Ты без кормильца не протянешь. Раз не ворон, то ты покормишь брата мной. Так даже лучше, меня одной вам на неделю минимум хватит. Сказала она это подчеркнуто спокойно и буднично. – Не-е-ет! Мама! Дитятко, чуть не сбив меня, пронеслось к самке человека, но та выдала ему леща. Дитятко упало на пол и заплакало. Самка человека тем временем взяла весь горшок с натасканной на день водой, не тот в котором меня изночально хотели "искупать", и поставила на очаг. Демонстративно размеренно. Малец всё громче плакал, пока Самка человека подкидывала горящую ветошь, раздувая огонь и показательно проверяя температуру воды. Чего я не ожидал, так это того, что дитятко схватит меня обеими руками и, пару раз на прощание погладив, всучит человеческой Самке. – Держи, держи, только не надо умирать, Мама! Плакал он, зарываясь в фартук её одежды. – Ты уверен? Он всё же твой друг. Малец лишь размазывал сопли по подолу платья. – Ты уверен? – Д-да, М-м-ма-м-м-а Сквозь рыдания выдавило Дитятко. Меня, слабо понимающего, что происходит, пихнули в маленький горшок с холодной водой. Сверху прикрыли тяжелой крышкой, которую ещё чем то сверху придавили. Поначалу мне было очень холодно, но не так страшно, больше обидно. Я громко кричал, но крик в основном бил только по мне, эхо было слишком сильным. Вскоре пришло тепло и удушье, а затем и жар. Я пытался выбраться всеми силами, но они были слишком малы. В какой-то момент я начал просто бить клювом в крышку, чтоб расколоть её, глиняная же. Становилось всё горечей и горечей. Для крика сил и воздуха уже не было, остался только крайне спертый влажный пар. В один момент пришло осознание, я не выберусь. Стало так грустно и страшно, накатила такая апатия... На языке, казалось, опять появился вкус пепла и крови. Жар покрыл всё тело, но и само тело изнутри стало пылать, где-то из печени. Кости будто плавились, мышцы сушились, как сырое бельё над костром. Когти и клюв казались вертелами, на которые насаживают мясо при жарке, только почему-то эти вертела были расколёнными, как кочерга. Я выл. Так, как никогда до и никогда после. Из-под глаз, я уверен, валил жар, вырываясь откуда-то из глубин. Тепло тела догнало и перегнало тепло окружающей воды. Вода рядом со мной вскипела перегретым паром. *Треск!* Во все стороны разлетаются осколки. Пламя вспыхнуло длинными языками и поползло по стенам. Пепелаца отшвырнуло на пол, не задев осколками. Всех в комнате, кто стоял, посекло насмерть. Самка человека захлебывалась кровью из прорезанного горла. Дитю осколки немилостиво искромсали нутро и голову, но он уже был мертв. Мальчик-трубочист был жив. Ему посекло лишь правую руку, но, поскольку он лежал, то лишь тихо выл. Перепуганный до смерти Пепелац неведомым образом открыл дверь и бежал по трущобам куда глаза глядят, еще не ведая, что устроил один из крупнейших городских пожаров последнего столетия, оставив огонь без присмотра. Мальчик-трубочист, как я значительно позже убедился, тоже умер в том пожаре. Тогда ситуация была несколько схожа с нынешней. Я не знал, куда да и зачем... Хм. Сноски: *Аракокры – редкая раса гуманоидных птиц. *Гильдия приключений – организация, выступающая посредником между заказчиками и наемниками. От гильдии гарантия выплат и помощь в случае нарушения условий, в замен на небольшой процент. При том это не обычные наёмники. Гильдия приключенцев не участвует в большинстве мирских войн. Но например защищает их последствия в виде бандитов, нечести или химер. *Тифлинги – раса людей, в чьей крови течет наследие демонов или дьяволов. Среди других разумных стали синонимом неблагонадежности. Кочевой народ, на который привычно списывать любые кражи и преступления, часто используя их как козлов отпущения. В глазах обывателей любой тифлинг, это либо член преступного синдиката, либо чернокнижник. *Недо-очаг (Землянка) – примитивное устройство для обогрева и готовки в трущобах, часто представляющее собой простую яму или грубую каменную кладку, что в сочетании с ветхостью жилья делает любой инцидент с огнем фатальным.