Строго по тексту

Начало мая принесло в Москву ту пронзительную, одуряющую жару, от которой асфальт в арбатских переулках становился мягким, а воздух в аудиториях — неподвижным и душным. Внутренний дворик Щукинского училища, укрытый от городского шума глухими стенами старых зданий, сейчас казался единственным спасением. Здесь буйно, тяжелыми гроздьями цвела сирень, наполняя всё пространство густым, сладковатым ароматом, а старые тополя роняли на выщербленный асфальт сквозную, дрожащую тень. Василий Лановой сидел на невысокой деревянной лавке в самом углу двора, лениво вытянув длинные ноги. На нем была простая белая рубашка с расстегнутым воротом и закатанными по локоть рукавами. На коленях лежала раскрытая общая тетрадь с текстом роли для майского зачета, но Васька не читал. Он закинул голову назад, прижавшись затылком к прохладной кирпичной стене училища, и зажмурившись подставил лицо под теплое майское солнце. На его загорелой коже играли блики света, пробивавшиеся сквозь листву. Каблучки Маши застучали по асфальту внезапно, нарушив мерный гул шмелей в кустах сирени. Она шла медленно, нерешительно, прижимая к груди тонкую папку с конспектами. Заметив Ланового, девушка на секунду замерла, поправила легкое ситцевое платье в мелкий цветочек и, набрав в грудь воздуха, направилась прямо к его лавке. — Не помешаю, товарищ знаменитость? — звонко, но с легкой робостью спросила она, останавливаясь у края скамьи. Лановой нехотя открыл один глаз, посмотрел на нее снизу вверх и тут же тепло, по-доброму улыбнулся своей фирменной, открытой улыбкой. Он подвинулся, освобождая место на деревянной перекладине. — Для тебя, Машенька, у меня всегда перерыв, — его голос прозвучал мягко, с той бархатистой, ленивой хрипотцой, от которой у девушки по спине пробежали мурашки. — Садись. Рассказывай, как зачет по вокалу сдала? Маша с готовностью опустилась на край лавки, аккуратно расправив подол. Она села близко — так, что Лановой чувствовал тонкий, свежий запах ее ландышевых духов. — Ой, Вась, на четыре с плюсом, — выдохнула она, заглядывая ему в глаза. — Строгая комиссия попалась. Но я всё думала о том, что ты говорил… ну, про дыхание. Помнишь, в коридоре? Мне это очень помогло. — Ну вот, а ты боялась, — Лановой повернулся к ней, положив руку на спинку скамьи, но так, чтобы не касаться ее плеча. — У тебя голос чистый, Маша. Тебе просто уверенности не хватает. Больше характера в звук, и будет отлично. Маша слушала его, затаив дыхание. Весеннее солнце, близость этого красивого, сильного парня, который сейчас разговаривал с ней так просто и доверительно, кружили ей голову. Она набралась смелости, опустила взгляд на свои пальцы и тихо, как бы между прочим, произнесла: — Знаешь, Вась… сейчас в Москве вечера такие удивительные. На Садовом сирень цветет, тепло, светло почти до полуночи. Я вот подумала… может, выберемся как-нибудь на днях? Прогуляемся по набережной после репетиции? Просто так, подышим. Ты бы мне про Одессу дорассказал, а то в училище вечно некогда. Лановой выдержал короткую паузу. Его взгляд оставался удивительно теплым, в нем не появилось ни жесткости, ни холодного отстранения. Он филигранно, с чисто актерским тактом перехватил инициативу, мягко уводя разговор в совершенно иное русло. — Прогуляться — это дело хорошее, — ласково заговорил он, качнув головой и чуть прищурившись от солнца. — Москва сейчас действительно сказочная. Только вот беда — меня Захава со следующей недели на новый дипломный отрывок ставит в помощь выпускникам, три смены в день. Буду из училища выползать за полночь, с синяками под глазами и чужим текстом вместо мыслей. Но ты мне подала отличную мысль! Текст мы ведь можем и вместе повторить. Мне как раз нужен свежий взгляд со стороны, а то я в своей роли уже замылился. Поможешь мне на днях в репетиционном зале, почитаешь за партнера? Он легко, совсем по-дружески прикоснулся кончиками пальцев к ее ладони, лежащей на папке, и тут же убрал руку. Маша подняла на него глаза. От этого его доверительного тона, от того, что он — сам Лановой! — просит ее о помощи с текстом, в ней с новой силой затеплилась какая-то шальная, сладкая надежда. Он выделил ее среди других, он доверяет ей свою работу. — Конечно, Вась, с удовольствием, — тихо улыбнулась она, чувствуя, как щеки снова заливает горячий румянец. — Когда скажешь, я приду. Тогда я пойду, наверное? Надо свой монолог доучить, чтобы перед тобой не опозориться. — Иди, иди, труженица, — Лановой снова белозубо улыбнулся ей вслед. Она поднялась и легкой, парящей походкой пошла к дверям училища. Лановой посмотрел ей вслед, улыбка медленно сошла с его лица, уступая место привычной, тяжелой задумчивости. Он снова откинулся назад, закрывая глаза. * * * Спустя несколько дней суета в главном корпусе Щуки достигла своего апогея. До начала официальной экзаменационной недели оставались считанные дни, и коридоры напоминали растревоженный улей. Василий Ливанов торопливо спускался по широкой мраморной лестнице со второго этажа. На нем был легкий серый костюм, под воротником белой сорочки аккуратно повязан тонкий галстук. В руках он держал плотную папку с ведомостями. Внешне он выглядел безупречно — спокойный, собранный интеллигент, представитель великой творческой династии. Но внутри него, за этим глянцевым фасадом, последние недели жило глухое, непреходящее напряжение. На межэтажной площадке, прямо из-за крутого поворота лестницы, стремительно поднималась Таня Самойлова. Выпускница, главная надежда курса, она шла, прижимая к груди тяжелую стопку учебников по истории театра и ворох каких-то отпечатанных на папиросной бумаге ролей. Они едва не врезались друг в друга. Ливанов в последний момент успел выставить вперед руку, перехватив Таню за локоть, чтобы она не потеряла равновесие, а ее книги не полетели вниз по ступеням. — Ой! Вася! — Таня испуганно выдохнула, отшатываясь назад и покрепче перехватывая свою ношу. Из-под густой челки на него уставились ее огромные, раскосые «оленьи» глаза. — Ну ты и летишь! Прямо как на пожар. — Извини, Танечка, ради бога, — Василий тут же перехватил верхнюю, самую толстую книгу, которая едва не соскользнула на мраморный пол. В его голосе зазвучала знакомая хрипотца. — Задумался, не заметил тебя. Ты сама как, цела? — Цела, цела, — Таня слабо улыбнулась, переводя дыхание и поправляя воротник легкой кофточки. — Рассыпать сейчас эти конспекты было бы настоящей катастрофой. Педагоги перед выпуском выжимают последнее, я из библиотеки не вылезаю. Но это ладно, это привычно… Ты мне лучше скажи, Ливанов, ты куда так несешься? И что вообще с тобой происходит? — К мастеру иду, ведомости несу, — Василий качнул папкой в руке и попытался непринужденно улыбнуться. — А со мной всё в порядке. Просто усталость. Конец года, нервы. Всё как у всех перед сессией. Самойлова не двинулась дальше вверх. Она внимательно, с какой-то особенной, трезвой проницательностью взрослой женщины посмотрела на него. Этот ее взгляд заставил Василия внутренне подобраться. — Послушай, Вася… — она опустила голос, сделав шаг ближе к нему, так что их разговор теперь не могли услышать пробегавшие мимо первокурсники. — Мы с тобой давно друг друга знаем, наши семьи общаются, и я скажу тебе прямо, по-дружески. Ты в последнее время ведешь себя слишком… обособленно. Ходишь как натянутая струна, ни с кем лишним словом не обмолвишься. И из-за этого в училище поползли какие-то странные, дурацкие слухи в твою сторону. Слово «слухи» мгновенно отозвалось внутри Василия ледяной, удушливой паникой. Сердце бешено заколотило в ребра, во рту пересохло. Неужели кто-то что-то понял? Неужели те предновогодние шуточки в туалете были не просто глупостью? Ужас перед тем, что его тайный, пугающий морок, который он сам в себе давил, может стать достоянием общественности, на секунду лишил его возможности дышать. — Слухи? — Василий изо всех сил постарался удержать голос в регистре спокойного удивления, хотя пальцы, сжимавшие папку с ведомостями, побелели от напряжения. — Тань, ну это же бред какой-то. Мало ли кто что болтает от безделья. Твоя фамилия, мой талант — это же всегда повод для злых языков. Мне нет дела до сплетен. Наверняка кто-то просто исходит желчью из-за оценок. Таня, заметив, как резко побледнели его губы и как напряглись плечи, мягко качнула головой. — Вася, тише. Ну что ты сразу так разволновался? — она ласково улыбнулась, чтобы подбодрить его. — Конечно, бред. Обычная училищная суета. На кафедре кто-то шепчется, девчонки в курилках придумывают про твою «скрытность», мол, Ливанов стал высокомерным, ни с кем не общается, держится особняком и вообще ведет себя подозрительно. Я тебе это говорю не для того, чтобы ты пугался или злился. Наоборот. Эти разговоры — они пустые, понимаешь? Никакой реальной наполненности или опасности в них нет, обычный сор. Никто ничего против тебя не имеет, у них просто фантазия бурлит от стресса перед зачетами. Она поудобнее перехватила свои книги, прижав их локтем. — Просто мой тебе совет: не закрывайся так явно. Не ходи с таким видом, будто ты один против всего мира стоишь и всех презираешь. Веди себя проще, не вызывающе. Улыбайся сокурсникам, шути на лекциях, как раньше. Будь на виду, будь со всеми — и тогда любая дурацкая сплетня сама собой растает, потому что за нее нельзя будет уцепиться. Понимаешь? Василий медленно сглотнул вязкий комок в горле. Паника внутри постепенно уступала место тяжелой, свинцовой усталости, но совет Тани упал на благодатную почву. Она была чертовски права: лучшая защита — это затеряться в толпе, стать как все. — Понимаю, Тань, — уже тише и гораздо ровнее ответил он, искренне посмотрев на нее своими большими голубыми глазами. — Спасибо тебе. За честность. Ты права, я, кажется, действительно слишком закопался в учебе. — Ну вот и умница, — Самойлова легко потрепала его свободной рукой по плечу, уже собираясь сделать шаг на следующую ступеньку, но вдруг остановилась. Ее раскосые глаза весело блеснули. — Слушай, Вась, а ведь это даже к лучшему, что мы так удачно столкнулись. Ты в эти выходные сильно занят? Василий моргнул, на секунду растерявшись от резкой смены темы. — В выходные? Да вроде нет... Хотел в библиотеке посидеть, отрывок дописать. А что? — Никаких библиотек, — безапелляционно заявила Таня, качнув стопкой книг. — В субботу у мамы день рождения. Отец собирает наших в Валентиновке, на даче. Приедет старая мхатовская гвардия, дядя Миша Козаков обещал быть, кто-то из режиссеров с «Мосфильма» подтянется. Будет шумно, глупо, с самоваром на веранде, шашлыками и бесконечными спорами о Станиславском. Родоначальники твои, кстати, тоже приглашены, но Борис Николаевич, кажется, занят на репетициях, так что отдуваться за фамилию придется тебе. Приезжай, а? Она наклонила голову, глядя на него с теплой, чисто сестринской заботой: — Тебе полезно. Воздухом подышишь, порепетируешь свою «открытость миру», про которую я тебе только что говорила. Да и мне скучно не будет среди этих мастодонтов сцены. Ну что, договорились? Василий замер, глядя на Танино открытое, милое лицо. Внутри него всё еще ворочался холодный, склизкий страх после ее слов о слухах, но здравый смысл подсказывал: она права. Это был идеальный, безупречный шанс. Поехать на дачу к Самойловым, вращаться среди «своих», чинно вести беседы об искусстве под присмотром старых мхатовцев — что могло быть более правильным и спасительным? Это был его законный, безопасный мир. Его крепость. Там не было места уличной наглости, не было прокуренных углов и, главное, там не было Ланового с его обжигающим, выворачивающим душу шепотом. Там Вася снова станет «тем самым» Ливановым. Образцовым. Недосягаемым. — Спасибо, Танечка, — Василий почувствовал, как напряжение в плечах наконец немного отпускает, а на губах появляется настоящая, мягкая улыбка. — С удовольствием приеду. Передай маме, что с меня букет ее любимых белых пионов. Я найду на рынке. — Вот и отлично! — Таня просияла, крепче прижимая учебники к груди. — В субботу в двенадцать жду тебя у пригородных касс на Ярославском. Смотри не опоздай, Ливанов, электрички в Валентиновку ходят строго по расписанию. Беги к мастеру. Она повернулась и легкой, стремительной походкой пошла вверх по мраморным ступеням, тихо напевая под нос какую-то модную песенку. Василий проводил ее взглядом, подождал, пока стук ее туфелек затихнет на верхнем этаже, и только тогда глубоко, во всю грудь вздохнул. На секунду он прислонился лбом к прохладному стеклу стрельчатого окна. Во дворе училища майское солнце заливало тяжелые кусты сирени, и отсюда, сверху, Василий вдруг увидел знакомую фигуру в белой рубашке, сидевшую на дальней лавке. Ливанов резко зажмурился, отвернулся от окна и, крепко сжав в пальцах папку с ведомостями, быстрыми, решительными шагами пошел вниз по лестнице. Суббота должна была спасти его. Обязана была спасти. * * * Субботняя Валентиновка встретила Василия оглушительным птичьим гомоном, густым ароматом нагретой на солнце сосновой смолы и раскаленным, ленивым зноем. После душной, громыхающей электрички этот подмосковный поселок казался другим миром. Здесь, за невысокими штакетниками старых дач, в тени огромных вековых деревьев, время словно текло по своим, дореволюционным часам. Дача Самойловых тонула в зелени дикого винограда. Василий уверенно толкнул деревянную калитку, держа в руках два тяжелых букета, завернутых в плотную хрустящую бумагу. Огромная охапка тугих, пахнущих утренней росой белых пионов предназначалась хозяйке дома, а второй букет — изящные, нежно-розовые кустовые тюльпаны — был приготовлен специально для Тани. Самойлова, в легком трикотажном брючном костюме, встретила его на дорожке, ведущей к веранде. Увидев Ливанова, она всплеснула руками, едва не выронив плетеную корзину для ягод. — Вася! Ну надо же, не опоздал, — звонко рассмеялась она, шагая навстречу. — А я с отцом поспорила, что ты проспишь пригородный поезд! — Я не мог проспать, Танечка, — Василий вежливо наклонил голову и протянул ей тюльпаны. Его глубокий голос с хрипотцой прозвучал искренне и мягко. — Прости меня, ради бога. Мы в среду так нелепо столкнулись на лестнице, у меня все мысли были в этих ведомостях… Я ведь даже не поздравил тебя толком. С прошедшим днем рождения тебя, Таня. Пусть всё, что ты задумала, обязательно сбудется. Таня на секунду замерла, глядя на нежные бутоны, затем перевела взгляд на Василия. В ее раскосых глазах промелькнуло что-то удивительно теплое. Она прижала цветы к груди и качнула головой. — Ах, Ливанов, Ливанов… Память у тебя, конечно, как у старого суфлера — всё помнишь, но с опозданием. Ну надо же, не забыл! — она весело прищурилась и, приподнявшись на цыпочки, по-дружески, звонко чмокнула его в щеку, оставив на коже едва заметный след от светлой помады. — Ладно, искупил свою вину. Бери свои пионы и пойдем в дом, мама там уже весь фарфор из буфета достала. На просторной застекленной веранде, залитой косыми лучами полуденного солнца, уже царило то особое, ленивое оживление, которое бывает только на дачах у старых актеров. В центре огромного стола, покрытого тяжелой накрахмаленной скатертью, мерно и густо шумел большой пузатый самовар. Воздух был пропитан запахами печеного яблочного пирога, свежей мяты и дорогого табака. За столом сидели мэтры. Глава семейства, Евгений Самойлов, благообразный, с окладистой седой бородой и царственной осанкой, неспешно разливал по рюмкам домашнюю наливку. Рядом с ним, вальяжно откинувшись на спинку плетеного кресла, сидел молодой, но уже невероятно авторитетный Михаил Козаков — он экспрессивно размахивал длинными пальцами, доказывая что-то сидевшему напротив режиссеру с «Мосфильма». — Нет, Евгений Валерианович, вы послушайте! — горячо рокотал Козаков, прикуривая сигарету. — Калатозов прав! Камера Урусевского — это же не просто фиксация кадра, это революция! Она дышит вместе с актером. Когда Танечка бежит по этой лестнице в картине — камера летит за ней, понимаешь? Это чистая поэзия, это кинематограф будущего! А вы мне всё про мхатовские три стены толкуете. — Миша, бог с ней, с революцией, ты пирог попробуй, — добродушно отмахнулся мужчина, заметив вошедшего Василия. Лицо хозяина дома просияло. — О, Васятенька! Ну-ка, иди сюда, дорогой. Борису поклон передавай, жаль, не доехал до нас. Садись к столу, садись. Мать, гляди, какие пионы нам младший Ливанов принес! Королевские! Мать Тани, Зинаида Ильинична, всплеснула руками, забирая букет, и тут же засуетилась, освобождая для Василия место рядом с дочерью. Обед тянулся долго, шумно и удивительно уютно. Здесь не было студенческого панибратства — это был разговор равных, людей одной крови и одной профессии. Василий сидел, чинно прихлебывая горячий чай из фарфоровой чашки, слушал байки Козакова о довоенных репетициях, вежливо поддакивал старшим и ловил себя на мысли, что паника, терзавшая его всю неделю, действительно начинает отступать. Здесь всё было понятным, безопасным. Это была его каста. Его мир. После обеда, когда старшие остались на веранде спорить о новой публикации в журнале «Театр», Таня тихонько потянула Василия за рукав: — Пойдем, поможешь мне воду для ягод принести из колодца. А то они там сейчас до вечера будут систему Станиславского перестраивать. Они вышли в сад. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени от сосен ложились на траву. Воздух стал чуть прохладнее, потянул свежий вечерний ветерок. Василий нес тяжелое оцинкованное ведро, а Таня шла рядом, задумчиво перебирая пальцами листья на кустах смородины. Они дошли до старой деревянной скамейки у забора, за которой начинался глухой сосновый бор. Таня остановилась, оперлась спиной о шершавый ствол дерева и как-то непривычно тихо, сдержанно произнесла: — Вася… я ведь тогда на лестнице не всё тебе сказала. Про слухи эти. Ливанов внутри мгновенно подобрался, пальцы, державшие дужку ведра, задеревянели. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и ухнуло куда-то в желудок. Паника, которую он так успешно убаюкивал весь день под мхатовские анекдоты, вернулась одной секундой, обдав его ледяным потом. Неужели? Неужели всё-таки выплыло? Он заставил себя не отводить взгляд, хотя внутри у него всё кричало от ужаса. — Да? — Василий постарался, чтобы его голос прозвучал как можно равнодушнее, но хрипотца выдавала крайнее напряжение. — И что же еще говорят? Таня опустила голову, разглядывая носки своих туфель. Голос ее опустился до едва различимого, доверительного шепота. В нем не было привычной училищной колкости — только странная, непривычная для нее девичья робость. — Понимаешь… эти слухи. Они ведь поползли из-за того, что кое-кто слишком часто крутится возле нашего курса. И расспрашивает. Сначала я думала, что это просто так, актерский интерес. А потом… — она вздохнула, чуть порозовев щеками. — В общем, мне кажется… кажется, мне очень нравится Вася Лановой. Ну, то есть… в том самом смысле. Как парень. И я, кажется, ему тоже небезразлична, раз он постоянно через девчонок выспрашивает, как я, что я… Слова Тани ударили по Василию так, словно его посреди этой майской жары с размаху окатили ушатом ледяной, колодезной воды. В ушах на секунду зазвенело. Мир вокруг покачнулся. Василий стоял, тупо глядя на Танину макушку, и не знал — абсолютно не знал, как реагировать. В его груди в этот миг завязался такой тугой, уродливый узел из самых противоречивых чувств, что ему стало физически трудно дышать. Вроде бы он должен был испытать дикое, колоссальное облегчение — их с Лановым тайна осталась тайной, никто ничего не раскрыл, слухи были совсем о другом! Надо было порадоваться за подругу, за Таню, которая заслуживала самого лучшего. Но вместо облегчения Василия вдруг с головой накрыла душная, яростная, темная волна чего-то тяжелого и липкого. Это чувство обжигало легкие, заставляло сжиматься кулаки. Ему стало невыносимо, до тошноты противно представлять Ланового — с его этой хищной улыбкой, с его горячими пальцами и бархатным шепотом — рядом с Таней. На этой самой даче. В этом чистом, интеллигентном мире. Лановой не имел права быть здесь. Не имел права смотреть на Таню так, как… как он смотрел на него самого на том балконе. Это была ревность — чистая, дикая, неосознанная ревность, которая ядовитой кислотой разъедала всё его существо. Но Василий ни за что на свете не признался бы в этом даже самому себе. Он судорожно вздохнул, заставляя свои задрожавшие пальцы крепче сжать дужку ведра. Воспитание, ливановская порода, столетняя выдержка предков — всё это включилось автоматически, спасая его от позорного срыва. Он взял себя в руки, сглотнул горькую слюну и заставил свое лицо вернуть выражение спокойного, дружеского участия. — Лановой? — Василий даже сумел выдавить легкую, вполне естественную усмешку, хотя голос его прозвучал глуше обычного. — Что ж… Ну, Васька парень заметный. Талантливый, видный. Вон, из Одессы только вернулся, пиджак себе новый справил, вся Щука на него заглядывается. Если всё так, Танечка… то это, пожалуй, хорошая кандидатура. Сильная. Вы с ним… ярко будете смотреться. Таня подняла на него глаза, и на ее лице снова расцвела та самая, привычная Самойловская улыбка — облегченная и счастливая. Она ведь ждала одобрения от своего близкого друга, и она его получила. — Спасибо, Вась, — тихо сказала она, поправляя выбившийся локон. — Мне важно было твое мнение. Ты ведь его лучше знаешь, вы на одном курсе… Ладно, пойдем, а то вода совсем нагреется, пока мы тут секретничаем. Она развернулась и пошла обратно к дому, ее шаги снова стали легкими и уверенными. А Василий шел следом, неся тяжелое ведро. Вода в нем слегка плескалась, отражая куски майского неба, но сам Ливанов этого уже не видел. Суббота, которая должна была стать его спасением и крепостью, окончательно превратилась в пепелище. Наступал вечер, и внутри него, заглушая голоса мхатовских мэтров на веранде, теперь горел настоящий, неостановимый пожар.