Строго по тексту

Ключ в замке повернулся с привычным, чуть сухим щелчком, отсекая шум Тверской, куда он вышел прогуляться на следующий день. Вася замер в прихожей, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. Еще несколько секунд — и нужно будет выпрямиться, вдохнуть полной грудью и «включить» сына. На репетициях в Щукинском он научился этому трюку в совершенстве: внутри пустота и выжженное поле, снаружи — заинтересованное лицо человека, увлеченного искусством. ​Но из гостиной донесся звон хрусталя и слишком уж бодрый отцовский смех. Значит, сегодня «парад». ​Вася прошел в комнату, стаскивая пальто. В воздухе витал запах дорогих духов, кофе и того особенного, домашнего уюта, который в его нынешнем состоянии казался почти душным. В кресле, непринужденно закинув ногу на ногу, сидела Алина. Она смотрела прямо на него — внимательно, как биолог на препарируемый экземпляр. Евгения Казимировна, порхала вокруг стола, и вид у неё был такой, какой бывает только у генерала перед решающим сражением. Увидев Васю, она расцвела, но в глазах мелькнула тень досады за его помятый вид. — Васенька! Ну наконец-то! — всплеснула руками мать. — А мы тут Владимира Александровича зазвали, а Алиночка вот пораньше пришла, помогла мне стол накрыть. Какая же у нее легкая рука, Боже мой! — Здравствуй, Алина, — Вася выдавил из себя блеклую, но искреннюю улыбку, проходя в комнату. Официальные маски были не нужны — эта девушка слишком хорошо знала его сопливым мальчишкой. — Привет, студент, — Алина тепло усмехнулась, не соизволив подняться с кресла, а лишь шутливо салютуя ему бокалом с минеральной водой. — Ты как? Мы не виделись с тобой целый год, и... вас там в театральном совсем не кормят? Вася сел напротив. Алина мгновенно считала его бледность и залегшие под глазами тени — последствия этой бессонной ночи. — Ой, Алиночка, и не говори! — подхватила Евгения Казимировна, разливая по чашкам морс. — Вася совсем себя не бережет. Всё репетиции, встречи какие-то… Вот то ли дело ты! Борис Николаевич просто в восторге от твоих успехов. Васенька, представляешь, Алина этой весной в институте возглавила целую группу! Какую-то сложнейшую диссертацию пишет по полимерам. Алина деликатно, но твердо перебила женщину, спасая Васю: — Евгения Казимировна, ради бога, не преувеличивайте. Мои полимеры — это страшная скука. Вот у Васи на четвертом курсе — действительно жизнь. Она повернулась к Ливанову, заговорщицки подмигнув ему. Интеллигент едва заметно улыбнулся — впервые за этот вечер напряжение в плечах немного отпустило. ​— Да уж, — негромко отозвался он, ловя её взгляд. — Мама, кажется, решила повторить прошлогодний сценарий. ​— О да, — Алина тихо рассмеялась, глядя на то, как Евгения Казимировна ушла к плите. — Я часто вспоминаю тот осенний день у реки. Помнишь, как наши отцы тогда «случайно» ушли в сторону, оставив нас на обрыве, чтобы мы вели светские беседы? Они тогда смотрели на нас из-за деревьев с таким видом, будто мы уже репетируем премьеру спектакля под названием «Счастливая семья». ​— Помню, — Вася почувствовал, как от этого общего, «закрытого» для других воспоминания внутри разливается тепло. — Тот день был похож на плохо срежиссированную сцену из классики. ​— А ты, насколько я помню, так же старательно делал вид, что не понимаешь, о чем речь, — Алина поправила салфетку. — Мы стояли там, у воды, смотрели на течение, и я видела, как ты отчаянно пытаешься сохранить невозмутимость. Нам тогда, кажется, всё с потрохами дали понять: роль уже написана, осталось только выйти на подмостки. ​— И всё же мы не вышли, — шатен усмехнулся, крутя в руках тонкую фарфоровую чашку. — К такому «осадному положению» нам не привыкать. Хотя, надо признать, твой отец и мой — потрясающие драматурги. Они даже паузы выдерживали в нужных местах. ​Алина внимательно посмотрела на него, смягчая тон: ​— Кстати, твой отец упоминал что-то про дипломный спектакль. Кого ставить думаете? Решили уже? ​Вася на секунду замолчал. В комнате стало тише, лишь из кухни доносился мерный стук ножа — Евгения Казимировна резала пирог. ​— Мастер увлекся Чеховым, — Вася сделал глоток чая, чувствуя, как горечь возвращается вместе с мыслями. — «Чайка». Очень хочет, чтобы это было... без надрыва. Но ты сама знаешь наш курс. Мы все сейчас в том возрасте, когда хочется играть только с надрывом. ​Перед глазами вдруг отчетливо, до мельчайших деталей встал Лановой. Его манера курить, чуть прищуренные глаза и тот самый голос с легкой насмешливостью. Вася сглотнул горький комок, заставляя себя удержать ровную интонацию. ​— Интересно, — задумчиво произнесла Алина, не замечая, как изменилось его лицо. — «Чайка» — это коварная штука. Ты кого репетируешь? Треплева? ​— Треплева, — коротко подтвердил Вася, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. — Как будто у меня был выбор... ​— Это роль не из легких, — Алина посмотрела на него серьезно, без тени иронии. — Ты ведь такой же, как он. Вечно пытаешься доказать, что имеешь право на свой собственный голос. ​Вася опустил взгляд, чтобы она не увидела в его глазах эту внезапную, острую усталость. Она была права. Слишком права. И эта ее проницательность, которая год назад казалась ему чем-то вроде игры, сейчас, после всего случившегося, пугала своей точностью. В этот момент двери гостиной распахнулись, и в комнату, наполняя ее громогласными голосами, вошли мужчины. Борис Николаевич бережно нес хрустальный графин, а за ним шел Владимир Александрович — невысокий, седой профессор, держащий под мышкой пакет с дефицитным балыком. — А вот и наш бакалавр театральных искусств! — рокочущим басом воскликнул Борис Николаевич. — Ну что, Вася, поприветствовал нашу гордость науки? Владимир Александрович ласково приобнял дочь за плечо и протянул Васе другую руку: — Василий, здравствуй, дорогой! Растет настоящий, большой артист. Борис, подставляй рюмки! Мужчины, шумя, ушли на кухню — резать балык и готовить лед для коньяка. Евгения Казимировна упорхнула следом, оставив их вдвоем у накрытого стола. Алина дождалась, пока шаги родителей затихнут за дверью, опустила бокал и негромко, совершенно другим — серьезным и глубоким тоном — спросила: — Вась. Ну а теперь серьезно. Что у тебя стряслось? На тебе же лица нет. Вася замер на секунду. Внутри него всё кричало от боли, но актерская школа и инстинкт самосохранения сработали мгновенно. Он мягко откинулся на спинку стула, расслабил плечи и позволил своим губам разойтись в абсолютно естественной, чуть усталой, но совершенно беззаботной улыбке. Глаза его, еще мгновение назад бывшие мертвыми, вдруг заискрились мягким, теплым светом. Это был безупречный, ювелирный актерский этюд. — Да брось ты, Алин, всё в порядке, — его голос прозвучал легко, с легкой хрипотцой, идеально имитирующей обычное переутомление. — Просто Мастер нас насквозь гоняет с чеховским разбором. Я третью ночь толком не сплю — сижу над текстом «Чайки», пытаюсь нащупать зерно роли. Отец еще давит своим авторитетом, сама понимаешь, каково это. Вот и перегорел немного к концу недели. Обычная преддипломная лихорадка. Он чуть приподнял брови и мягко, обезоруживающе усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. Ни один мускул на его лице не дрогнул, ни один жест не выдал того ада, который творился у него в душе. Алина внимательно смотрела на него несколько секунд. Как ученый, привыкший к точному анализу, она, конечно, уловила, что эта легкость была слишком идеальной, слишком отрепетированной. Но как близкий друг, выросший с ним в одной среде, она прекрасно поняла: Вася выстроил стену не потому, что не доверяет ей, а потому, что не хотел "приседать" ей на уши своими проблемами. Она не стала ломать защиту. Настаивать на правде было бы жестоко. Энгельгардт лишь подыграла, мягко улыбнувшись в ответ и переводя взгляд на дверь кухни. — Ладно, артист, верю. Но смотри мне, не хватай инфаркт в свои двадцать два. Из кухни вернулись отцы с ледяным коньяком, и разговор окончательно потонул в семейном шуме, оставив васины переживания надежно скрытыми за его идеальной актерской маской. * * * Понедельник встретил тяжелым, спертым воздухом аудитории, который, казалось, даже не проветривали с выходных. В зале царил полумрак, прерываемый лишь резким, холодным светом софитов, направленных на сцену. В глубине, на старых деревянных стульях, притаились остальные: Марина и Артём о чем-то спорили шепотом, Петров откровенно дремал, подперев щеку кулаком, а Маша внимательно наблюдала за происходящим, не сводя глаз с авансцены. Рубен Николаевич, сидя в первом ряду, был сегодня особенно нетерпелив. — Аня, иди к нему! — гремел его голос, отражаясь от высоких потолков. — Ты не смотришь на партнера, ты смотришь куда-то в пространство, будто там что-то висит более интересное! Ты должна его жаждать! Ты — чайка, у тебя крылья перебиты, а ты стоишь, словно на утреннике в детском саду! Аня, которую Мастер все-таки утвердил на роль Нины Заречной, сделала робкий шаг вперед. Ее лицо приняло выражение «высокой трагедии», которое казалось зрителю в зале несколько избыточным. Она мягко, почти невесомо, положила ладонь на плечо Ливанова, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Костя... — начала она, вкладывая в голос весь возможный трепет. — Почему ты так холоден? Интеллигент, стоявший напротив, на мгновение окаменел. Его спина выпрямилась до такой степени, что, казалось, в позвоночнике вот-вот что-то хрустнет. Когда пальцы Ани коснулись его пиджака, он едва заметно дернул плечом — не грубо, но достаточно, чтобы рука девушки соскользнула вниз. Взгляд актера был направлен куда-то поверх ее головы, в сторону пыльного окна, а челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он даже не сменил позу, просто замер, как изваяние, демонстрируя полное отсутствие живой реакции. — Я не холоден, — процедил он сквозь зубы, голос прозвучал суше, чем прошлогодние листья. — Я просто не вижу здесь драмы, Аня. — Стоп! — Симонов хлопнул в ладоши, звук получился резким, как выстрел. — Ливанов! Ты сорвал мизансцену! Это что такое?! Давай еще раз! Аня, больше страсти! Ты его любишь, а он... он должен смотреть на тебя как на единственное спасение! Еще раз. С начала! В этот момент из-за кулисы, с той самой небрежной грацией, которая всегда казалась врожденной, вышел Лановой. Тригорин. Его появление было подобно электрическому разряду, пронзившему душную аудиторию. Марина и Артём мгновенно замолчали, Петров выпрямился, а Маша подалась вперед. Лановой остановился в паре шагов, впитывая в себя пространство. Его карие глаза, казалось, видели Василия насквозь, игнорируя присутствие всех остальных. — Ну что, коллега? — голос прозвучал мягко, почти вкрадчиво, но в нем слышалась сталь, понятная лишь двоим. — Может, попробуем еще раз? Мне кажется, Треплеву не хватает... убедительности. — Убедительности мне хватает, — ответил Ливанов, не оборачиваясь. Его руки, висящие вдоль тела, сжались в кулаки, выдавая напряжение, которое он пытался спрятать за маской безразличия. — Мне не хватает... партнера, который понимает задачу. Рубен Николаевич вскочил с места, его фигура в луче света выглядела грозно. — Партнера?! — прогремел Мастер. — Лановой тебе на блюдечке приносит эмоцию, а ты от него закрываешься! Вы же вахтанговцы! Аня, возьми его за руки! Вася, смотри на нее! Вы должны быть единым целым! Девушка снова подошла, на этот раз решительнее. Она взяла его за предплечья, пытаясь заставить его повернуться к ней лицом. Но вместо отклика она встретила лишь глухое сопротивление. Шатен стоял прямо, глядя в одну точку на стене, его руки оставались безжизненными, как две плети. Он не оттолкнул ее, но и не принял объятия. Это была стена — холодная, непроницаемая, выстроенная из накопленной за последние дни боли и уязвленной гордости. — Так пойдет? — спросил актер, обращаясь к пустоте зала. — Или мне нужно изобразить еще больше «любви»? В зале повисла вязкая, почти осязаемая тишина. Марина с Артёмом обменялись быстрыми взглядами, Петров нервно кашлянул. Лановой стоял неподвижно, и в его взгляде, на секунду, промелькнуло что-то похожее на искреннюю ярость. — Ты не играешь, Вася, — тихо произнес Лановой. В этом тоне не было издевки, лишь констатация факта, которая прозвучала страшнее любого крика. — Ты просто прячешься. Пальцы студента разжались. Он аккуратно, почти брезгливо, высвободил руки из хватки Ани, словно стряхивая с них невидимую пыль. — Простите, у меня нет времени на философию, — отрезал он, чувствуя, как дыхание сбивается в рваный ритм. — У меня сегодня нет сил на этот фарс. Он развернулся на пятках и, не оглядываясь на Симонова, направился к выходу. Сзади доносились шорохи и сбивчивое бормотание Ани, но для него все они перестали существовать. Интеллигент, чья выдержка была известна всему курсу, сегодня дал себе право на слабость — уйти, не доиграв. Маска треснула, и оставаться в этом свете, под этими оценивающими взглядами, было выше его сил. Ливанов легко выскочил из училища, кутаясь сильнее в свое шерстяное пальто. Сентябрьский сумеречный дождь поливал арбатские переулки. Вася шел быстро, низко надвинув кепку, но не успел он дойти до угла, как сзади раздались тяжелые, догоняющие шаги. — Васька! Да стой же ты, черт тебя дери... Ливанов! Лановой буквально налетел на него со спины, мертвой хваткой хватая за рукав шерстяного пальто и силой разворачивая к себе. На этот раз на лице Васьки не было и следа той вальяжной, самодовольной улыбки, которой он блистал в «Артистическом». Он был взвинчен, растрепан, без зонта, а крупные капли дождя стекали по его загорелым щекам, смешиваясь с потом. — Сколько можно, Ливанов?! — тяжело дыша, почти прорычал Лановой, затаскивая Васю под глубокий козырек старой подворотни. — Ты что творишь на сцене? Ты же нас всех заживо хоронишь перед Симоновым! Из-за чего? Из-за того вечера в кафе? Из-за Аньки с Машкой?! Вася даже не пытался вырвать руку, не пытался кричать банальное и дешевое "Отпусти меня!". Он стоял неподвижно, прижавшись спиной к сырой кирпичной стене, и смотрел на брюнета снизу вверх — холодно, отрешенно. В полумраке подворотни его лицо казалось фарфоровой маской. — Дело не в них, Вася, — тихо, но с такой звенящей, страшной пустотой сказал Ливанов, что молодой человек невольно ослабил хватку. — А в чем тогда? Объясни! Я полночи под твоими окнами на Тверской простоял после того, как твой отец меня отбрил по телефону! Я не понимаю, в чем моя вина, Васька! Ну поболтали с девчонками, ну Анька вспомнила старый курс… Это же просто фасад! Так надо, понимаешь? — В том-то и беда, что ты слишком легко носишь этот фасад, — так же тихо, почти шепотом произнес Вася, и в его голосе впервые прорезалась горькая, застарелая боль. — Ты даже не замечаешь, как пропадаешь в нем. Для тебя это всё — игра. Красивый, опасный этюд. Ты крутишься перед ними, обнимаешь Машу, флиртуешь с Аней, а потом прибегаешь ко мне и думаешь, что всё останется прежним. Вася судорожно вздохнул, переводя взгляд на струи дождя за пределами навеса. — Ты писал мне письма из Стрыя, вложил этот чертов цветок в Блока… Я ради тебя летом жизнь свою поломал, моя мать знает абсолютно все. Я шел в пропасть, Лановой, понимая, что если нас поймают — мне конец. Моей семье конец. А ты… ты вышел в сентябрь, увидел двух красивых девчонок и с такой легкостью швырнул всё наше лето им под ноги ради минутного обожания. Ты заставил меня сидеть на краю стола и чувствовать себя ничтожеством. И даже не третьим, а четвертым лишним. Лановой замер, словно от сильного удара под дых. Его широкие плечи опустились, а в глазах отразился такой подлинный, первобытный испуг от осознания того, какую бездну он вскрыл своей легкомысленностью, что Васе на секунду стало его жаль. — Васька… — Лановой сделал шаг вперед, почти вплотную, обдавая Василия запахом мокрой шерсти и табака. Он протянул дрожащие руки и осторожно, бережно взял ладони Ливанова в свои — огромные, горячие. — Господи, какой же я идиот… я... Какое обожание? Да пусть они все провалятся, эти девчонки, эта Щука, это кино! Ты для меня — всё. Слышишь? Неужели ты веришь какому-то глупому трепу в кафе больше, чем мне? Лановой судорожно сжал его пальцы, умоляюще заглядывая в лицо. От его горячего дыхания у интеллигента закружилась голова. Вся эта многодневная каменная броня, которую Вася так тщательно выстраивал, начала стремительно крошиться под напором этой лановской, стихийной, сметающей всё на своем пути искренности. Вася физически не мог сопротивляться своей любви к этому человеку. Это была его слабость и его проклятие. — Мир? — прошептал брюнет, прижимаясь своим лбом к козырьку васиной кепки, прячась от всего мира в этой темной арбатской подворотне. — Вась, ну скажи, что мир. Я с ума сойду, если ты еще хоть день так на меня посмотришь. Вася медленно закрыл глаза, чувствуя, как тепло лановских рук проникает сквозь замерзшую кожу. — Мир, — едва слышно ответил он. Лановой облегченно, рвано выдохнул, сильнее сжимая его в объятиях прямо там, под защитой сырых стен. Они стояли так долго, слушая шум дождя. Хрупкое равновесие было восстановлено. Уже поздно вечером Вася ехал домой в полупустом трамвае. За окном проплывали размытые дождем огни ночной Москвы, редкие силуэты прохожих под зонтами и серые фасады сталинских домов. Они помирились. Они снова будут завтра вместе курить на переменах в Щуке, Лановой снова будет незаметно касаться его плеча в буфете. Но Вася смотрел на свое отражение в темном стекле трамвая и отчетливо понимал: всё изменилось. Той прежней, слепой, чистой и святой веры в Ланового больше не было. Хрустальный, идеальный мир, который они так бережно везли с Николиной Горы в Блоковском томике, разбился о первый же бытовой шторм четвертого курса. Да, они склеили осколки, но швы остались. И эти швы теперь будут ныть при каждом удобном случае. Вася осознавал, что отныне внутри него поселился вечный, зоркий часовой. Теперь он всегда, подсознательно, будет ждать нового удара. Он всегда будет помнить, как легко и грациозно Васька умеет оборачиваться лицом к сияющей толпе и поворачиваться спиной к нему. Доверие было безвозвратно нарушено, уступив место горькой, взрослой настороженности. Они восстановили свои отношения, но теперь это был не союз двух душ, а опасный, хрупкий компромисс. За эти дни Вася повзрослел сразу на несколько лет. И эта взрослость имела очень горький привкус.