Строго по тексту

Сентябрь, 1957 год

Первый день учебы начался рано. Возле тяжелых дубовых дверей Щукинского училища переулке стоял оглушительный гул. Сентябрьское солнце весело играло на окнах старых арбатских домов, а в воздухе чувствовалось то особое, приподнятое волнение, которое бывает только в театральных вузах перед началом финального, победного года. ​Студенты шумной толпой бросались друг другу в объятия, целовались, смеялись, перебивая друг друга рассказами о летних гастролях, подработках в массовках и дачах. Казалось, даже старые, намоленные стены Щуки ожили от этой бурлящей, молодой энергии. ​Парни подошли к зданию порознь, с интервалом в десять минут — выученная осторожность уже вошла в привычку за эти месяцы. Но когда Вася завернул из переулка и увидел Ланового, сердце привычно пропустило удар. ​Васька стоял в самом центре живого, бурлящего круга. Высокий, чертовски загорелый после украинского солнца, в расстегнутой легкой куртке, он казался воплощением самой жизни. Его громогласный хохот разносился по всему переулку. К нему как раз подошла Маша — как всегда изящная с аккуратно уложенными волосами. Она тихонько улыбалась его шуткам, не сводя с него внимательных глаз, а следом Артём крепко хлопнул его по плечу. Вася подошел спокойным, неторопливым шагом, пряча руки в карманы отглаженных брюк. ​— О, а вот и наш барин приехал! — закричал Артём, заметив Ливанова и тут же затягивая его в общие тиски крепких студенческих объятий. — Ливанов, здорово! Ну что, мужики, финальный заплыв? Последний год здесь. Последний шанс показать этим вахтанговским старикам, на что мы способны! ​— И последний шанс по-настоящему облажаться перед показами в театрах, — со своей фирменной, ленивой иронией добавил интеллигент, выпуская изо рта тонкую струйку дыма. ​Компания взорвалась хохотом. Лановой, смеясь вместе со всеми, на секунду перехватил взгляд Васи. Это был короткий, скользящий, понятный только им двум импульс — воспоминание о вишневых варениках и пронзительной тишине пустой квартиры всё еще грело их изнутри. ​ ​В аудитории актерского мастерства их ждало притихшее, торжественное настроение. За столом сидел их художественный руководитель Рубен Николаевич как всегда с тяжелым, проницательным взглядом человека, видевшего еще самого Вахтангова. Он дождался, пока студенты рассядутся по деревянным скамьям, и молча обвел класс глазами. ​— Добро пожаловать на четвертый курс, товарищи артисты, — начал он низким, бархатным, академическим голосом. — Этот год — ваша визитная карточка. Времени на раскачку нет, в июне вы получите дипломы и разлетитесь по труппам. Совсем скоро наша Кафедра утвердит материал для вашего главного, дипломного спектакля, об этом сообщу ещё дополнительно, но предупреждаю сразу: работа сложная, ансамблевая, задействован будет весь курс. Работать на репетициях придется до кровавых мозолей. Думайте, настраивайтесь. С сегодняшнего дня лафа закончилась. ​Аудитория тут же взорвалась приглушенными шепотками и вздохами. ​— Лишь бы получить хороший материал... — зашептала Марина, и ее глаза взволнованно заблестели. ​ Ливанов промолчал, но внимательно, из-под прикрытых век посмотрел на своего молодого человека. Тот сидел, подавшись корпусом вперед, и его пальцы нетерпеливо барабанили по колену. Весь курс в одном спектакле — это значило, что они будут вариться в одном котле, каждый день, каждую минуту, на виду у педагогов и сокурсников. Держать лицо в такой близости будет стократ тяжелее. * * * После занятий вся компания высыпала во внутренний дворик. Сентябрьский ветер приятно освежал после душных классов. Артём уже вовсю спорил с Мариной о сценариях, когда к их лавочке уверенной, легкой походкой подошла незнакомая Васе девушка. У нее были длинные каштановые волосы, яркие, дерзкие глаза и какая-то особая, свободная богемная повадка. Она была одета в щегольской заграничный плащ, явно купленный у фарцовщиков. — Лановой! Ты жив, чертяка! — воскликнула она, лучезарно улыбаясь. Васька резко обернулся, и Ливанов заметил, как на секунду округлились его глаза от изумления. — Аня?! — удивленно произнес брюнет, мгновенно поднимаясь с лавочки. — Какими судьбами? Тебя же… — Отыграла назад, — легко перебила она его, пожимая плечами и смеясь. — Подала апелляцию в министерство, папа подсобил, и меня восстановили. Так что твой неоконченный грех снова с тобой на одном курсе. Лановой сгреб ее в охапку, искренне и крепко обнимая. Вася Ливанов, стоявший чуть позади с сигаретой в пальцах, почувствовал, как внутри него, пониже ребер, внезапно развернулось что-то холодное, острое и колюче-тяжелое. «Твой неоконченный грех». Что это значит? Какая еще Аня? — Кстати, знакомься, — Василий повернулся к компании, сияя. — Это Артём, Марина, Вася Ливанов… А это Аня. Мы учились вместе учились, пока ее не… пока она не взяла академический отпуск. ​— Очень приятно, — Аня окинула всех быстрым, цепким взглядом, задерживаясь на Васе чуть дольше, словно мгновенно оценивая его дорогое, сшитое на заказ пальто и породистую ливановскую осанку. ​Маша, сидевшая на лавке, подняла на Аню глаза, и Вася заметил, как в этих глазах мгновенно вспыхнул живой, почти детский восторг. Маша, всегда старавшаяся выглядеть безупречно и утонченно, словно сразу признала в этой дерзкой, загранично одетой девушке какой-то высший авторитет. ​— Наслышана о вашей банде, — Аня с ходу опустилась на лавочку прямо рядом с Машей. — Ну что, возьмете блудную дочь обратно в компанию? ​Артём тут же закивал, а Аня, закинув ногу на ногу, принялась расспрашивать Ланового про роли, то и дело смеясь и ведя себя так, будто этого летнего перерыва и не было. Маша сидела рядом, буквально заглядывая Ане в рот, ловя каждое её слово и грациозное движение. Вася Ливанов смотрел на всю эту сцену, и внутри него разгоралась глухая, мучительная, злая ревность. Из-за этой девчонки Ланового когда-то едва не исключили. Они явно знали друг о друге то, чего Вася не знал, не застал и, возможно, никогда не поймет. * * * Когда занятия завершились, они, словно сговорившись, начали отставать от шумной компании. — Мне в библиотеку нужно, ребята, — спокойно соврал Вася друзьям. — Зайду за учебниками по зарубежному театру. — А мне на кафедру заскочить надо, — отозвался Лановой. Они разошлись в разные стороны, но уже через пять минут встретились в безлюдном переулке неподалеку от Тверского бульвара. День клонился к вечеру, старые московские дома окрасились в мягкие золотистые тона, а под ногами шуршали сухие листья. Они шли рядом. Никаких прикосновений — вокруг ходили редкие прохожие, и маска «однокурсников» держалась прочно. Но между ними, как натянутая струна, вибрировало то самое напряжение, которое они обычно оставляли за закрытыми дверями. — Ну, как тебе первый день? — спросил брюнет, глядя на Васю. Его голос был легким, но в глубине глаз застыла тень той тревоги, которую они недавно обсуждали дома. — Дипломный год. Почти финишная прямая, а? Вася коротко, натянуто усмехнулся. Он смотрел не на друга, а куда-то в сторону, на пустые витрины, где уже отражались сумерки. — "Финишная прямая", — повторил он, и в его голосе прозвучала та же безжалостная аналитическая нотка, что и в их ночных разговорах. — Ты правда думаешь, что это финиш? По-моему, это просто граница. Граница, за которой заканчивается наша «училищная жизнь» и начинается та самая реальность, о которой мы с тобой недавно спорили... Лановой нахмурился. Он на секунду замедлил шаг, словно стараясь физически стряхнуть с себя тяжесть слов, которые уже звучали в их стенах. — Вась, давай не будем опять про это, — тихо попросил он, и в его тоне промелькнуло то самое глухое отчаяние. — Я же помню, о чем ты говорил. Я помню каждое твое слово про «систему» и про то, что нас ждет. Но дай мне хотя бы сегодня дойти до метро, не чувствуя, как на шее затягивается петля. Вася бросил на него быстрый, пронзительный взгляд. В этом взгляде читалось: я не могу молчать, потому что этот страх теперь — часть нас. — Аня, — неожиданно произнес Вася, перескакивая на более безопасную, но не менее ядовитую тему. — Вы так обнимались сегодня, будто сто лет не виделись... Что за история? Тебя же из-за нее чуть не исключили на первом курсе? Лановой тяжело вздохнул, подстраиваясь под шаг Ливанова. Их рукава на секунду соприкоснулись, посылая привычное тепло через плотную ткань пальто. – Да мы по своей глупости решили попрактиковаться и почитать запрещенные стихотворения фарцовщикам. Нас накрыли буквально через неделю, чудом удалось избежать дальнейшего скандала. Только у Аньки родители настояли, чтобы она ушла в академ... Ливанов лишь поджал губы, даже не зная как реагировать на эту историю. – Не думал, что ты был таким безбашенным. – Как видишь, ничего не поменялось, – Лановой коротко рассмеялся, чуть поворачиваясь корпусом тела к парню. Но тут же улыбка сошла с его лица. Брюнет резко остановился и придержал Васю за руку, тоже заставляя остановиться. – Вась... Я... я не хочу хоронить нас раньше времени. Да, я помню, что ты говорил о парткомах, о том, что для нас нет места. Но сегодня я хочу быть просто студентами. Можно нам хотя бы пока не думать о том, что будет? Вася промолчал. Он чувствовал, как каждое слово Ланового отзывается болью, потому что сам он уже давно перестал быть «просто студентом». Он уже жил в той страшной проекции будущего, которую он сам так детально расписал в своей ночной беседе. Они дошли до наземного павильона метро. Вокруг бурлила толпа. — До завтра, Василий, — громко, для прохожих, сказал Лановой, протягивая руку для крепкого, товарищеского рукопожатия. Вася вложил свою ладонь в его руку. Пальцы Ланового сжали их — с той же отчаянной надеждой, с какой он вжимался в васино плечо, когда они в прошлый раз искали ответы на свои проклятые вопросы. — До завтра, — ответил Вася. Он развернулся и скрылся в дверях метро. Он уносил с собой не только запах табака, но и тяжелое осознание: переулок — это не убежище. И даже их квартиры — не убежище. И то, что они обсуждали в тех четырех стенах, теперь будет преследовать их везде — в каждом рукопожатии, в каждом взгляде, в каждом шаге по этой огромной, чужой стране. * * * Симонов, как и обещал, собрал курс и сообщил, что решили ставить «Чайку» Чехова. Ливанову распределили роль Треплева, а Лановому — Тригорина. Начались тяжелые дни совмещения занятий, бесконечных репетиций и попыток найти «новые формы», о которых так грезил чеховский Треплев. Совместная работа вопреки ожиданиям Васи не сблизила их, а превратила каждую репетицию в интеллектуальную дуэль. Они постоянно находились в одном зале, под прицелом десятков глаз, и вынуждены были разбирать отношения своих персонажей, которые до жути зеркалили их собственные. Одним из вечеров зал почти пуст, только тусклая лампа над сценой выхватывает из темноты выцветшие декорации. Они решили остаться после занятий и немного порепетировать еще. Сам Ливанов сидел на полу, листая потрепанный экземпляр пьесы, а Василий расхаживал по сцене, пробуя интонацию. — Нет, не так, — интеллигент резко захлопнул книжку. — Ты играешь его слишком благородным. Тригорин — он же... он как рыба, понимаешь? Скользкий, ускользающий. Ты сейчас даешь слишком много «героя-любовника», а нужно давать усталость литератора, который даже не понимает, что губит человека, просто потому что ему скучно. Лановой остановился, глядя на Васю сверху вниз. Он был раздражен, но держал себя в руках — профессия требовала дисциплины. — Если я буду играть его только «скользким», зритель не поймет, почему Нина вообще за ним пошла, — ответил брюнет, потирая переносицу. — Треплев — это истерика, это надрыв. А Тригорин — это спокойная, уверенная в себе удача. Я играю успех, который притягивает. В этом и есть вся трагедия Треплева — он ненавидит Тригорина, но хочет быть на его месте. — Вот именно, — подхватил Ливанов, поднимаясь. — Он хочет быть на твоем месте, но он не понимает, что твое место — это пустота. Мы не должны играть «любовный треугольник». Мы должны играть конфликт систем. Ты — старая форма, я — попытка найти новую. — Да хватит тебе с этими «формами», — Лановой отмахнулся, но тут же посерьезнел. — У нас проблема серьезнее. Симонов спрашивал насчет Нины. У нас на курсе не так много девчонок, которые потянут этот переход от восторженной девчонки к сломленной женщине. Ливанов замер. Он знал, к чему клонит Василий. — Ты про Аню думаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал подчеркнуто деловито. — Она самая органичная из всех, — парень пожал плечами, не глядя на Васю. — У нее есть этот нерв. Если ее назначат, нам с тобой придется... ну, ты понимаешь. Вся сцена с озером, уход Нины к Тригорину — это должно быть сыграно убедительно. Симонов требует правды чувств. Ливанов почувствовал, как внутри все сжалось. Ставить спектакль — это одно, но играть сцены, где Лановой (в роли Тригорина) будет фактически уводить у его героя (Треплева) Нину (Аню), при том, что в реальности эта компания была их общим фоном... — Аня не справится с финалом, — сухо сказал Ливанов, подходя к краю сцены. — Она слишком... поверхностная для четвертого акта. Она сыграет «чайку» как капризную барышню, а не как жертву. Нам нужна та, кто понимает, что такое крушение надежд. — У тебя есть кандидатуры лучше? — Лановой слегка наклонил голову, и в его глазах блеснул вызов. — Или ты просто не хочешь, чтобы именно Аня была в этой мизансцене? — Я хочу, чтобы спектакль не развалился, — парировал шатен, глядя прямо в глаза партнеру. — Если ты хочешь играть с Аней – ради бога. Но учти, что если химии не будет, Симонов вырежет всю сцену, и твоя «геройская» игра не поможет. Васька тяжело вздохнул, сошел со сцены и сел на край стола рядом с интеллигентом. Они оба молчали, глядя в пустой зрительный зал. Пьеса требовала от них близости, которой они не могли себе позволить в жизни, и в то же время требовала от них играть людей, которые друг друга на дух не переносят. — Знаешь, — тихо сказал Лановой, нарушая тишину. — А ведь Чехов написал здесь самую страшную вещь: «Люди, львы, орлы и куропатки...» Мы все здесь — лишь актеры, играющие чужие роли. И мне иногда кажется, что мы в этом спектакле играем не совсем то, что написано. Василий ничего не ответил. Он сидел, уставившись в пустоту, и внутри у него скребло неприятное предчувствие: если Аню действительно утвердят на роль, она перестанет быть «просто однокурсницей». Она станет частью их повседневности, той самой, от которой невозможно будет скрыться. Эти мысли не давали ему покоя следующие несколько дней. Репетиции и занятия превратились в сплошной поток суеты, и с каждым днем он всё отчетливее видел, как Аня легко, непринужденно и удивительно быстро завоевывает симпатии всего курса. Она словно вплеталась в их жизнь, становясь связующим звеном там, где раньше царил порядок. ​Убедиться в этом ему пришлось уже в четверг. Вася зашел в опустевшую аудиторию актерского мастерства за забытой папкой с экспликацией роли и застал там Машу и Аню. Между девушками не было никакого соперничества — наоборот, за эту неделю они стали абсолютно неразлучны. Аня буквально очаровала Машу своей столичной дерзостью, авангардными суждениями об искусстве и свободной богемной повадкой. Маша, всегда казавшаяся холодной московской недотрогой, теперь буквально заглядывала новой подруге в рот, стараясь подражать каждому её жесту. ​Они сидели на широком подоконнике, окутанные плотным облаком дорогого табачного дыма. Маша то и дело крутилась перед старым зеркалом в раме, демонстрируя новые туфли на тонком каблучке, а Аня, лениво пуская кольца сигаретного дыма, с экспертным, хозяйским видом кивала. ​— О, Ливанов, привет! — легко крикнула Аня, заметив его в дверях. — А мы тут с Машенькой шефство друг над другом взяли. Она мне помогает догнать вашу занудную программу по зарубежному театру, а я делюсь с ней секретами подлинного мастерства. Без этой нашей вечной нафталиновой пыли. ​— Привет, Вась, — Маша кокетливо повернулась у зеркала, поправляя пышную, туго перетянутую в талии юбку. ​Вася впервые за долгое время видел в её глазах такой живой, азартный блеск. Обычно Маша смотрела на мир с легкой миной скучающей красавицы, но сейчас, под влиянием Ани, она буквально расцвела. ​— Аня рассказывает, как они на своем старом курсе ставили отрывки, — увлеченно продолжила Маша, присаживаясь обратно на подоконник рядом с подругой. — Васька Лановой тогда, на первом курсе, вообще зеленый был, из своего совхоза приехавший, хотя гонору и спеси уже хватало на троих… ​Вася натянуто улыбнулся, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, ледяной ком, мешающий сделать нормальный вдох. Он покосился на Машу. Она слушала Аню с безупречной, вежливой улыбкой, но Вася заметил, как при упоминании имени Ланового у Маши едва заметно, судорожно дрогнули пальцы на подоле юбки, а взгляд на секунду метнулся в пол. Маша была влюблена в Ваську глухо, глубоко, и хоть и пыталась это скрыть, но вся их группа давно это просекла. ​И теперь эти две девицы, ставшие лучшими подругами, говорили о Лановом так свободно, словно он был понятным прошлым или заманчивым будущим. А Вася просто стоял у двери, прижимая к груди папку — чужой для этого праздника, не имеющий права вставить ни единого слова, скованный по рукам и ногам своим страшным секретом. Аня спрыгнула с подоконника, ловко стряхивая пепел в баночку, и подошла к нему. Её уверенность была почти осязаемой, как плотный парфюмерный шлейф. — Мы тут с Машей, кстати, обсуждали распределение. Симонов сегодня снова вызывал меня по поводу «Чайки». — По поводу Нины? — спросил интеллигент, стараясь, чтобы голос звучал подчеркнуто деловито, и прижал папку к груди чуть крепче. — Ну а кого же еще? — Аня улыбнулась, и эта улыбка показалась ему слишком натянутой. — Рубен Николаевич сказал, что у меня получается уловить этот чеховский надрыв. Он не то чтобы утвердил окончательно, но... скажем так, препятствий он уже не видит. Так что, похоже, нам с тобой, Вася, придется очень тесно «сотрудничать» на сцене. Вася заставил себя выдавить нейтральную, вежливую полуулыбку. — Решение за Симоновым, Аня, — ответил он, чувствуя, как с каждой секундой воздух в аудитории становится всё тяжелее. — До приказа всё это — лишь предположения. Работа над ролью — вещь непредсказуемая, сегодня тебе кажется, что ты попала в образ, а завтра на прогоне всё может рассыпаться. — Какой ты осторожный, — Аня прищурилась, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то хищное. — А я вот уверена. И знаешь, что самое интересное? Васька тоже не против. Мы сегодня с ним перекинулись парой слов в буфете, он сказал, что с хорошей партнершей и Тригорина играть интереснее. При упоминании Ланового в таком контексте — «Васька не против», «интереснее играть» — Вася почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он понимал, что его молодой человек просто пытался быть профессионалом, пытаясь сгладить углы, но в устах Ани это звучало как посягательство на их общую территорию. — Удачи, — коротко бросил Ливанов, поворачиваясь к дверям. — Еще репетировать и репетировать. — Обязательно, — донеслось ему в спину, и он почти физически ощутил, как Аня и Маша переглянулись. Выйдя в коридор, Вася прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. * * * Репетиция «Чайки» затянулась до темноты субботнего дня, и когда они, уставшие, но всё еще разгоряченные спорами о чеховских характерах, вывалились на прохладную улицу, расходиться по домам никому не хотелось. Кто-то предложил заглянуть в «Артистическое» — там в субботу всегда собирался весь актерский цвет Москвы, и атмосфера располагала к тому, чтобы наконец сбросить с себя грим и серьезность дипломного года. Договорились встретиться там, и к восьми часам их пестрая компания уже заняла один из самых длинных столов в глубине зала. Субботним вечером в «Артистическом» было не протолкнуться. Студенческий гул, звяканье тяжелой посуды, смех и плотный, слоистый сигаретный дым, поднимающийся к высоким потолкам, окутывали столы. Здесь пахло кофе, дешевым вином и легким, пьянящим ощущением свободы, которое всегда жило в актерской среде вопреки любым постановлениям министерств. В центре их длинного стола, как всегда, безраздельно царил Вася Лановой. Но теперь привычная расстановка сил фатально изменилась. Слева от него сидела Аня, справа — Маша, которую Аня сама, по-хозяйски притащила за их стол. Обе — яркие, накрашенные по последней моде, пахнущие резкими, дорогими духами, — они весело перешептывались через широкое плечо Васьки. Они обсуждали то ли новые чехословацкие ткани, то ли мальчиков с операторского факультета ВГИКа, которые крутились недалеко от их столика. Лановой, заметно польщенный вниманием двух самых заметных девушек на курсе, сиял. Он без умолку шутил, травил байки и то и дело приобнимал то одну, то другую за плечи — чисто по-актерски, свободно, широким товарищеским жестом, в котором, однако, сквозило чисто мужское самодовольство. Артём и Марина на другом конце стола увлеченно спорили о преимуществах новой тридцатипятимиллиметровой кинопленки, а Вася Ливанов сидел на самом краю, почти на проходе. Он судорожно сжимал в пальцах тонкую ножку бокала с сухим вином, к которому за вечер едва прикоснулся. — Нет, Машунь, ты послушай, что этот гений вытворял! — со смехом рассказывала Аня, подливая Маше вина из темной бутылки. — Когда нас только зачислили — ну, на тот, на наш первый курс, — Лановой на спор залез по пожарной лестнице в окно женского общежития. Ночью! Его чуть комендантша с шайкой дружинников не поймала! — Правда? — Маша заливисто, кокетливо рассмеялась, бросая на Ланового свой фирменный, стреляющий из-под пушистых ресниц взгляд. — Василий, ты мне этого не рассказывал, когда мы весной твой монолог репетировать пытались! Какой ты, оказывается, был отчаянный хулиган. — Так то весна, Машенька, то была тоска зеленая перед зачетами, — хохотал Лановой, шутливо щелкая Машу по кончику носа. — А то — юность! Кровь кипела, надо же было марку держать. Вася Ливанов смотрел на эту безупречную, брызжущую весельем идиллию, и ему казалось, что стены кафе медленно сдвигаются, лишая его кислорода. Карта чужих чувств и связей разыгрывалась прямо у него на глазах, шумно, блестяще, но его собственной масти в этой колоде не существовало. Маша любила Ланового открыто, со всей своей эффектной, неопозоренной девичьей смелостью — ей нечего было скрывать. Аня знала его бурное, свободное прошлое, о котором Вася не имел понятия. Сам Васька буквально купался в этой внезапной девичьей дружбе и обожании, чувствуя себя героем-любовником с обложки журнала «Советский экран». Глядя на эту брызжущую весельем идиллию, Вася чувствовал, как в груди разрастается ледяной узловатый страх. Это была не просто ревность — это было пошаговое воплощение той самой безжалостной мизансцены будущего, которую он сам так детально расписал той душной ночью на старом диване. Тогда Васька, бледный, растерянный, впервые разбившийся о серую советскую реальность, утыкался лбом в его плечо, судорожно сжимая пальцами хрустящую ткань рубашки и глухо сдаваясь: «Я не знаю, Васька. Честное слово, не знаю, как мы будем дальше». Тогда их бессилие перед огромной государственной машиной казалось единым на двоих. Но сейчас, под слоистым сигаретным дымом «Артистического», Ливанов с удушающей ясностью понимал: Лановому не нужно было учиться играть «нормальность», которой Вася его пугал. Этот мир принимал Ваську без всяких усилий — с его легким смехом, широкими товарищескими жестами и вниманием этих ярких девчонок. Хваленый лановский оптимизм никуда не делся, он просто адаптировался. Вся та взрослая, штатская жизнь с парткомами и бдительными взглядами, которая должна была уничтожить их союз после училища, начиналась прямо здесь, за этим столом. И Лановой в нее вписывался идеально. А Вася, со своей аналитикой и пророчествами, оставался за бортом. Ливанов, который еще неделю назад делил с этим человеком постель, задыхался от нежности и слушал тайные, хриплые клятвы в тишине пустой квартиры на Патриарших… сейчас сидел здесь четвертым лишним. Самым незаметным, самым ненужным и чужеродным существом за этим праздничным столом. И самое страшное — он был обязан держать лицо. Обязан был улыбаться шуткам Артёма, кивать Марине и делать вид, что всё в порядке, потому что любая вспышка, любой неверный жест на людях стоили бы им обоим жизни. Когда вечер подошел к концу и душное пространство кафе наконец отпустило их, вся компания шумной толпой вывалилась на прохладную, умытую вечерней сыростью улицу. Аня, все еще находясь на эмоциональном подъеме, продолжала что-то увлеченно рассказывать, перекрывая гул проезжавших машин. — Слушайте, если мы в понедельник на репетиции будем так же играть «Чайку», как сейчас обсуждали, Симонов нас не выгонит, он нас просто покусает! — смеялась она, поправляя шарф. — Ничего, — хохотнул Артём, приобнимая Марину за плечи. — Мы скажем, что это такая «новая форма»! Станиславский в гробу перевернется, зато какой спецэффект будет, если подключить динамо-машину. — Артём, ты неисправим, — Марина легко толкнула его локтем, хотя сама улыбалась. — Тебе бы только технику подключать, а не чувства. Вася Ливанов шел чуть поодаль, намеренно отстранившись от их смеха. Он глубоко натянул воротник пальто, стараясь слиться с тенями зданий. Вася, который до этого момента был занят разговором с девчонками, вдруг обернулся и, заметив Ливанова, легко отделился от группы. Он подошел к интеллигенту, чуть снизив голос, чтобы остальным не было слышно. — Вась, ты чего такой тихий весь вечер? — спросил он, бросив на него быстрый, обеспокоенный взгляд. — Устал? Вася на секунду задержал дыхание, чтобы голос прозвучал ровно, без надрыва. — Да, — он коротко кивнул, не глядя на друга. — Мне бы домой, поспать. — Может, проводить тебя? — Лановой сделал шаг ближе, его голос стал мягче. — Мы сейчас всё равно в одну сторону… Вася помотал головой, чуть ускорив шаг. Ему нужно было остаться одному, прямо сейчас, иначе он просто не выдержит — ни этого сочувствия, ни этой близости, которая теперь казалась ему пыткой. — Нет, не надо, — он постарался, чтобы отказ прозвучал как можно естественнее, без обиды. — Хочу пройтись один, проветриться. Иди к ним, вон Аня тебя зовет. Он не стал дожидаться ответа, просто поднял руку в прощальном жесте и быстро зашагал в сторону метро. За спиной он слышал обрывки смеха и громкий голос Ани, которая снова что-то рассказывала — легко, весело, беззаботно. Он шел, чувствуя, как с каждым шагом этот шумный, «правильный» мир отпускает его. Дома на Тверской было непривычно тихо. В просторной прихожей еще стоял едва уловимый запах дорогого отцовского табака, а из кухни доносился мягкий аромат свежезаваренного чая с бергамотом и мерный, шуршащий звук перелистываемых страниц — мать читала свежий номер «Театральной жизни». Вася вошел, стараясь двигаться как можно незаметнее, но старый паркет под ногами предательски и громко скрипнул. — Васенька, это ты? — из гостиной показалась Евгения Казимировна, кутаясь в тяжелую шелковую шаль. Она ласково улыбнулась, всматриваясь в его лицо в тусклом свете прихожей. — Что-то ты рано сегодня, сынок. Как посидели с ребятами? Отец как раз хотел обсудить с тобой твой дипломный отрывок… — Всё нормально, мам. Я очень устал. Занятия выжали все силы, — глухо бросил Вася, не оборачиваясь и судорожно, со второй попытки стягивая пальто. Голос прозвучал слишком резко, почти ожесточенно, и он краем глаза заметил, как удивленно и растерянно дрогнули брови матери. Но сил извиняться, играть роль вежливого, успешного сына у него просто не осталось. Кислорода не хватало. Он стремительно прошел по длинному коридору, скрылся в своей комнате и с сухим, отчетливым щелчком повернул маленький ключик в замочной скважине. Запереться. Отгородиться от всего мира, от чутких родительских расспросов, от училища, от Ланового. Вася, даже не раздеваясь, прямо в брюках и замятой рубашке, рухнул ничком на кровать и изо всей силы уткнулся лицом в подушку. Ткань наволочки привычно пахла домашней лавандой, и этот уютный, безопасный запах окончательно добил его. В темноте запертой комнаты маска, которую он с таким трудом удерживал весь вечер, с треском осыпалась. Плечи судорожно вздогнули. Из глаз хлынули горячие, злые, удушающие слезы. Вася плакал беззвучно, до боли, до хруста в челюсти кусая край подушки, чтобы ни один глухой всхлип не прорвался сквозь тяжелую дубовую дверь квартиры. Это были слезы абсолютного бессилия и выжженной обиды. Ему было невыносимо вспомнить, через какой ад он прошел, чтобы просто позволить себе быть с Васей. Тот июньский день, когда они впервые занимались любовью в душной пустой квартире… Для Ливанова это не было легким приключением. Это было шагом в пропасть, который дался ему с нечеловеческим трудом. Вася ломал себя полностью, сознательно отказываясь от правильного, безопасного будущего ради этой запретной, смертельно опасной связи. Мысли упрямо уносили его назад, в предновогодний вечер, когда всё это только начинало зреть внутри черной, глухой бездной. Вася помнил, как точно так же, позорно и горько разрыдался на плече у матери, не выдержав внутреннего пресса. Помнил свои сбивчивые, страшные признания в том, что он влюблен… и влюблен точно не в девушку. Он тогда фактически выдал себя перед всей семьей, поставил под удар фамилию, доверие отца, собственную жизнь. Он принес свою безопасность, прежнюю жизнь в жертву этому чувству. А Лановой? Лановой сейчас словно совсем легко, играючи был готов всё это предать. Неужели он забыл? Забыл всё то, что сам же писал Васе в письмах эти долгие летние месяцы, пока они были порознь? Те строчки, от которых у Васи щемило сердце, тот заветный томик Блока с бережно вложенным между страниц высушенным цветком — символ их тайного, хрупкого мира. Оказалось, достаточно было появиться двум девчонкам в поле зрения, чтобы Васька, сияя от самодовольства, забыл обо всех своих обещаниях. Слезы иссякли только к полуночи, оставив после себя лишь тяжелую, тупую пульсацию в висках и воспаленные, горящие глаза. Вася лежал на спине, неподвижно уставившись в темный потолок, по которому изредка проплывали блеклые отсветы фар от редких автомобилей на Тверской. На душе было пусто. Вдруг в глухом безмолвии квартиры раздался резкий, дребезжащий звук. В прихожей требовательно зазвонил телефон. Вася замер, затаив дыхание, и сел на кровати. Сердце испуганно и часто застучало прямо в горле. В такой час звонить мог только один человек. Ливанов отчетливо услышал, как в коридоре зашуршали шаги проснувшегося отца, как тот снял тяжелую черную трубку старого эбонитового аппарата. — Да. Слушаю вас, — раздался густой, сонный, но как всегда властный голос Бориса Николаевича. Пауза показалась Васе бесконечной, удушающей петлей. — Василий? Здравствуй. Да, Вася дома, но он уже спит, пришел очень бледный, уставший… Что-то срочное по репетициям дипломного? Вася зажмурился до цветных кругов перед глазами, мертвой хваткой вцепляясь пальцами в покрывало. Ему до безумия, до дрожи в коленях хотелось вскочить, сорвать ключ в замке, подбежать к аппарату и вырвать трубку из рук отца. Услышать этот хриплый, лановской голос. Услышать хоть какие-то оправдания, глупые объяснения — любое слово, которое могло бы рассеять этот кошмар и доказать, что письма и Блок не были ложью. — Хорошо, Василий, я передам ему утром, — спокойно и сухо ответил отец. — Спокойной ночи. Щелчок опускаемой на рычаг трубки прозвучал в тишине квартиры как выстрел в упор. Шаги отца удалились обратно в спальню, и воцарилась прежняя, мертвая тишина. Вася медленно опустился обратно на подушку, перевернулся на бок и сжался в плотный комок, натягивая одеяло до самого подбородка. Лановой пытался позвонить. Лановой, видимо, ушел от девчонок и что-то почувствовал, его догнала запоздалая тревога.