Последний путь

Вэш долго слушал оглушительную тишину, которая обосновалась там, где раньше заполошно колотилось человеческое сердце, и где по его телу бежали электрические импульсы жизни. Он сидел, сгорбившись, прижимал ко лбу сцепленные в неуслышанной молитве руки, и дышал, ощущая, как в грудь вонзаются иглы, и каждый новый вдох приносит их только больше, а воздух не заполняет легкие. Огромное оплывшее солнце ползло по горизонту, растекалось по нему своей раскаленной жирной тушей. Вэш сидел, пока оно не скрылось полностью, и только тогда он нашел в себе силы встать и посмотреть на Николаса. Тот так и сидел, закинув ногу на ногу, распростерев руки, голова откинулась вбок, и приоткрытые глаза смотрели перед собой. Так могли падать тени, так могло свести после смерти мышцы — но он слегка улыбался. Покой лучше, чем ничего. Вэш стоял над ним, не шевелясь, не моргая, и искал следы этого покоя в других его замерших чертах. — Мне очень жаль, — сказал Вэш тихо. Его нужно похоронить. Вэш не знал, как сделать это правильно, как сделать это так, как хотел бы Николас, по правилам его веры. Поэтому он сделает это, как сможет. В конце концов, все эти ритуалы нужны не мертвым — они нужны живым.

***

Черенок лопаты обломился от напора. Наваливавшийся на него Вэш упал, а обломок черенка больно ударил его под ребра. Вэш откинул его, уперся живой рукой в землю, а протезом впился в нее, чувствуя от натуги скрежет титановых суставов, но не обращая на него внимания. Ссохшаяся почва поддавалась с трудом. Вэш орошал ее своими слезами, они застилали глаза, оставляли на лице раскаленные борозды. Вэш сжимал зубы до скрипа с силой, какой мог переломить бы кому-нибудь кости. Из горла рвался жалобный звериный вой. У него дрожала рука, на которую он опирался, готовая вот-вот его предать. Он не не замечал усталости, как раз наоборот. Она ширилась внутри него, охватывала все его тело, безмерно раздражая и мешая, а из-за слез он ничего не видел и то и дело утирал их рукавом, размазывая по лицу пыль и грязь. Мускулы под кожей лица сводило от рвущихся рыданий, оно содрогалось и морщилось, как в припадке. К телу Николаса Вэш подполз, не доверяя сейчас своим ногам. Сколь остервенело он рыл землю, столь же нежно он взял охладевшее тело в руки, уложил себе на колени, прижал к своей груди. Его руки дрожали от усталости и не могли стиснуть его во всю силу. Вэш сложил голову Николаса на свое плечо — она безвольно откинулась под собственным весом — и прижался щекой к ледяному лбу. Сто пятьдесят лет — и он так и не научился терять. Легче не становилось. Время не лечило. Просто не станет никогда. Господи. Вэш крепче прижал к себе Николаса и ощутил себя древним стариком. Боже, почему. Вэш не мог дышать от боли. Руки его будто свело, он держал Николаса и не мог заставить себя разжать, отпустить его, опустить в могилу. Оставить там, в сухой бесплодной земле. Одного. Все люди в конечном итоге в смерти остаются одни. Он смотрел перед собой, баюкал Николаса в руках — баюкал себя — и готовился отпустить. Это то, что ему приходилось делать всю свою жизнь. Но он не умел отпускать по-настоящему. В могилу Вэш уложил его бережно, как в постель, поправил положение головы. Будучи живым, невозможно не одушевлять мертвых. И потому он делал это с мыслью, что так ему будет удобнее. С той же мыслью Вэш сложил его руки на груди. А потом замер. Стоит ему шевельнуться, и опять польет через край. Так Вэш постоял. Поправил одежду Николаса и вылез из могилы. И остался сидеть на коленях у ее края, всматриваясь в пустое спокойное лицо. Боже, разве ты есть? Вэш запрокинул голову. На темнеющем небе расцветали безразличные звезды. Боже. Вэш опустил голову. Николаса тут уже не было. Все электрические импульсы, какими было пронизано его тело при жизни, затихли. И все равно Вэш долго не мог решиться бросить первым ком земли вниз.  Он оставит его здесь. Вэш закопал его. Разровнял землю. Нашел для него надгробие и сам выбил на нем крест. Накрыл могилу этой каменной плитой и остался сидеть рядом. И Вэш сделает так, что его смерть не будет напрасна. Он поступит так, как Николас бы того хотел. Но все это он сделает позже, он будет сильным — позже. Пока у него есть целая ночь, чтобы его оплакать.