Последние штрихи

Томас Тозиер стоял у школьных ворот, засунув руки в карманы куртки, и лениво пинал носком ботинка маленький камешек. На улице было пасмурно, после дождя асфальт блестел, а из дверей школы один за другим высыпали дети — громкие, мокрые, пахнущие столовой, фломастерами и чужими проблемами. Сестру он увидел не сразу. Обычно она выбегала первой, размахивала портфелем и с порога начинала рассказывать ему всё сразу: кто с кем поссорился, кто получил звёздочку, кто пролил сок, кто сказал то самое плохое слово и почему это слово теперь обязательно надо повторять целый день как попугай. Но сегодня она вышла последней. Медленно. С опущенной головой. Том перестал пинать камешек. — Ого, — сказал он, когда та подошла ближе. — Кто-то умер? — Ты дурак? — честно спросила сестра своим ещё совсем детским, почти шепелявым голоском и покрепче сжала лямки портфеля. — Ладно, плохой заход, — признал он. — Кто почти умер? Она отвела взгляд, но он уже успел заметить насколько её глаза были красные и что она явно изо всех сил старалась не плакать. — Никто, — обиженно ответила она и демонстративно зашагала в сторону дома. — Вот как значит? — Том быстро догнал её. — Тогда я королева Англии. Сестра серьёзно посмотрела на него снизу вверх. — Ты не похож на королеву Англии. — Вот именно, — подтвердил Том. — А ты не похожа на человека, которого сегодня никто не обидел. Та ничего не ответила. — Эй, мелкая, — спросил он уже тише. — Что случилось то? — Ничего. — Не хочешь говорить? Хорошо, тогда сейчас я начну гадать, — с притворной угрозой предупредил Том. — И поверь, мои версии будут намного хуже правды. Это подействовало моментально — уже наученная горьким опытом фантазий своего старшего брата, сестрёнка поспешно призналась: — У нас сегодня был урок рисования и я нарисовала родителей, тебя и себя, а потом... А потом мой рисунок вырвали Мэдди, Бен и ещё две девочки... И они сказали... они сказали, что у меня семья картошек и что я рисую как маленькая... — Только и всего? — с улыбкой поразился Том. — Но ты же и есть маленькая. — Том! — гневно воскликнула сестра и со всей силой своего оскорблённого достоинства и негодования топнула ножкой. — Ладно-ладно, — Том вскинул руки. — Домой придём и там уже разберёмся, кто из нас маленький. Уже дома она протянула было брату измятый лист бумаги, но сразу остановилась. — Ты будешь смеяться. — Не принимай это на свой счёт — я смеюсь сейчас почти над всем на свете, это моя болезнь. Показывай. Её рисунок и правда был детским: дом, солнце, родители, она сама и Томас — его можно было узнать по торчащим волосам и фиолетовой футболке с кривой молнией. Фигурка Томаса была подписана огромным неровным “ТОММИ”, причём одна буква “М” была больше всех остальных, словно хотела сбежать. Какая-то случайная чёрная линия проходила прямо через всех. Том на мгновенье ощутил некое странное чувство: раздражение, словно кто-то чужой залез в его дом и растоптал ногами то, что ему не принадлежало. Он перевёл взгляд на сестру, а затем посмотрел на рисунок ещё раз. — Ну, справедливости ради, папа здесь действительно похож на картошку. — Томми! — Что? У него даже форма лица правильная! Она хотела было возмутиться, но уголок рта предательски дёрнулся и она всё же засмеялась. Том и сам улыбнулся, после чего отложил рисунок в сторону и присел на корточки, обхватив сестру за плечи. — А теперь, малышка, я передам тебе одно знание. — Какое? — Древнее. — Да ну!.. — Ага, и не говори. Слушай меня внимательно. Та чуть подалась вперёд. — Во первых, — начал Том серьёзным голосом. — Если кто-то хочет увидеть, что тебе больно, нельзя давать ему бесплатное шоу. Она нахмурилась. — Почему? — Потому что люди ленивые. Если они понимают, что на тебя легко нажать, они будут нажимать снова и снова. Это как кнопка в лифте — даже если она уже горит, всё равно найдётся идиот, который нажмёт на неё ещё пять раз. Сестра задумалась. — То есть надо делать вид, что не больно? — Почти. Наша задача умнее — мы должны сделать так, чтобы им стало скучно. Она моргнула. — Скучно? — Именно. Они хотят, чтобы ты плакала, кричала или побежала жаловаться. Не потому что они великие злодеи — просто потому что они тупые и им хочется реакции. Значит, реакцию надо украсть. Он подвинулся ближе и показал на своё лицо. — Смотри. Томас сделал абсолютно пустое выражение лица. Не злое, не обиженное, не грустное — просто скучающее. Такое лицо могло бы быть у человека, который уже сорок минут слушает лекцию о налогах. — Это лицо номер один. “Мне настолько всё равно, что я забыл, зачем ты вообще говоришь”. Сестра прыснула. — Ты выглядишь как папа, когда мама рассказывает про скидки. — Потому что папа — мастер древнего искусства выживания. Теперь повтори. Она попыталась. Лицо вышло напряжённым, глаза слишком широкие, губы сжаты. Скорее испуганный хомяк, чем человек, которому всё равно. Том медленно покачал головой. — Ужасно. — Эй! — Нет, правда. Если ты так посмотришь на Бена, он решит, что ты собираешься взорваться. Она сердито надулась. — Я не умею. — Никто не умеет с первого раза. Кроме меня, конечно, но я родился невыносимым. — Если бы мама услышала, она бы с тобой согласилась. — Мама многое знает. Расслабь лоб. Она расслабила слишком сильно. — Не настолько. Ты не умираешь. Она хихикнула. — Губы не кусай. Она отпустила губу. — Плечи вниз. Ты не черепаха. Она опустила плечи. — Теперь смотри не на меня, а как будто через меня. Как будто я мебель. — Ты не мебель. — Очень спорное заявление. Давай. Она попыталась ещё раз. Получилось лучше. Взгляд стал спокойнее. Но в нём всё равно оставалась обида. Томас заметил это. — Нормально, — сказал он. — Не идеально. Но жить можно. — А второе лицо? — Второе сложнее. Он повернулся к зеркалу, чуть наклонил голову и медленно улыбнулся одним уголком рта. Не радостно, не зло, а так, будто знал какую-то гадость о собеседнике, но пока великодушно молчал. — Вот. Это лицо номер два. “Я знаю что-то, чего не знаешь ты”. Сестра посмотрела на него почти с восхищением. — Ты так всегда делаешь. — Потому что это работает. — А что ты знаешь? — Обычно ничего. В этом и фокус. Она засмеялась. Томас невольно улыбнулся шире, но тут же спрятал это за привычной ухмылкой. — Теперь ты. Она попыталась повторить. У неё вышло нечто среднее между улыбкой, судорогой и попыткой не чихнуть. Томас замер. Потом медленно зажал рот рукой. — Что?.. — Ничего. — Ты смеёшься! — Нет. — Смеёшься! — Я оплакиваю искусство. Она ударила его кулачком в бок. Он театрально согнулся, будто получил смертельное ранение. Воспользовавшись возникшим преимуществом, сестра со смехом навалилась на него и принялась бешено молотить его ручками, в то время как Том хохотал от щекотки и счастья. Он редко проявлял подобные эмоции, но стоило ему только открыть им шлюзы, и Том сразу же преображался. И когда сестра, полностью успокоившаяся и довольная, побежала навстречу пришедшей из магазина маме, Том тихо про себя прошептал: — Вот бы ты всегда оставалась такой же маленькой и милой...

***

— Так и случилось... — пробормотал он про себя спустя годы. Джекс стоял на обочине дороги и смотрел на то самое место, где его жизнь навсегда разделилась на “до” и “после”. День был светлым, тихим и почти безветренным — совсем не таким, как он запомнил это место в ту роковую ночь. Не было ни режущего света фар, ни визга шин, ни мокрого блеска асфальта в темноте, ни её крика, который до сих пор возвращался к нему в кошмарах. Всё выглядело так, будто здесь никогда ничего не происходило. Обычная загородная дорога, уходящая вперёд мягким изгибом, полоса леса по обе стороны, сухие листья у кромки асфальта, белая разметка, свежая настолько, будто кто-то недавно старательно прошёлся по ней кистью, пытаясь закрасить чужую смерть. Дорогу давно восстановили. На месте, где тогда всё буквально перевернулось, больше не было почти ничего — ни осколков стекла, ни искорёженного металла. Ничего не осталось от той чёртовой машины, в которой он очнулся не сразу и сначала даже не понял, почему рядом стало так тихо. Машину увезли. Тело забрали. Ограждение заменили. Следы крови смыли дождями, уборщиками, временем — всем тем равнодушным механизмом мира, который почему-то продолжал работать даже после того, как у тебя внутри уже давно всё остановилось. Но ни дожди, ни люди, ни время никогда не смогут уничтожить память о том, что он наделал. Джекс сунул руки в карманы ветровки и медленно перевёл взгляд на дерево. Вот что осталось. Среди остальных стволов оно выглядело почти обычным, но только почти. На высоте чуть выше человеческого роста кора была содрана грубым, кривым пятном. Дерево за год успело затянуть рану по краям, нарастить вокруг неё неровные тёмные рубцы, но сам след всё ещё был — уродливый, упрямый, настоящий. Не памятник, не табличка, не крест на обочине — просто повреждённое дерево. Джекс смотрел на этот шрам и не мог отвести глаз. Это случилось именно здесь. Именно сюда они врезались, когда он не справился с управлением. Он никогда не спрашивал себя, мог ли он это предотвратить — мог. Её жизнь была буквально в его руках. Он вспоминал всё — выступления с Эриком Роузом, школьным приятелем, ставшим ему партнёром в дуэте комиков, тот вечер, когда Эрик рассказал Джексу тайну своего происхождения и как Джекс гнусно предал его, когда тот стал перетягивать на себя одеяло славы. Этим поступком Джекс послал Эрика на смерть — тот исчез, настигнутый палачами его задолжавшего отца. Джекс не мог справиться с муками совести от содеянного — и он начал выпивать. Упрёки родителей он ещё мог стерпеть, но её слёзы... Это было слишком. И однажды, когда у её подруги был день рождения, он дал сестре обещание раз и навсегда завязать. В тот день он отлично держался — даже несмотря на с треском провалившееся выступление перед публикой, Джекс был счастлив, что сдержал своё слово. И когда он, окрылённый этой победой над собой, приехал, чтобы забрать сестрёнку домой, он из вежливости выпил бокал за здоровье её подруги... а потом ещё, и ещё, и ещё... Он не смог остановиться. Гости не были виноваты — Джекс прекрасно умел скрывать своё опьянение. В таком состоянии он и повёз её домой. Не довёз... Всё закончилось здесь. Джекс невольно зажмурился: он вспоминал, что с ним сотворилось, при виде того, что осталось от её перекошенного, перекрученного тельца. Он вспоминал, как хохотал, смакуя горькие слёзы и кровь с рассечённого лба — как бежал, не помня дороги... Нет, не домой. Только не домой. Он не смог бы посмотреть ИМ в глаза. Сколько раз они говорили ему, чтобы он оставил эту дурную привычку. И вот к чему это всё привело. Психолог, о котором Джекс знал понаслышке и к которому он со всех ног и побежал, ничем не сумел помочь — но именно он по собственной наивности и незнанию предложил вместо своих услуг ту самую таинственную молодую женщину, что с улыбкой на лице протянула ему VR-очки. Он не знал, что мог застрять там навсегда — а даже если бы знал, то согласился бы ещё охотнее. Он уничтожил свою жизнь — ему больше нечего было терять и нечего было делать в реальном мире. Он не боялся закона — он боялся услышать, как его мать и отец от него отрекутся. Лучше исчезнуть. И лучше бы навсегда. Но с тех пор прошло больше года. Джекс снова здесь. Многое изменилось, включая его самого. Закон больше не преследовал его — в обмен на неразглашение информации об Удивительном Цифровом Цирке высшие инстанции закрыли его дело раз и навсегда. Теперь он был свободен как вольная птица. Цирк оставил в нём неизгладимый след — но какой? На миг Джексу вспомнились слова одного его друга: “ты выбираешь — быть монстром, или тем, кем ты являешься на самом деле”. Сначала, впервые услышав эти слова, Джекс подумал — легко сказать. Потом, столкнувшись в Цирке вместе с Помни с собственным эго во плоти и осознав всю значимость этих слов, Джекс таки сумел переступить через себя и впервые за столь долгое время... снять со своего лица маску перед человеком, которого он всегда любил но отказывался в это верить. И когда вместо отвращения он получил сначала прощение, хоть и нелёгкое, а потом и любовь — тогда Джекс стал истинным собой окончательно. Но теперь, стоя здесь — на месте, где его жизнь разорвало напополам, он задавал себе иной вопрос: “быть тем, кем я являюсь на самом деле... но кто же я?” Томас Тозиер мёртв. Это то, чего Джекс хотел больше всего — забыть о своём прошлом раз и навсегда и никогда к нему не возвращаться. Но кое-кто всё же счёл иначе.

***

Когда в канун их первой годовщины после освобождения из Цирка Джекс сделал ей предложение, не только Помни, но и все остальные пищали и падали от восторга. Никто по-настоящему не догадывался, насколько рискованным для Джекса был этот шаг — он всё ещё не доверял людям и в этом поступке поставил на карту все свои ожидания и мечты. Уже приехав с отеля Бродмур, где они отмечали годовщину, обратно домой к Помни, та начала усиленно готовиться к их свадьбе. Но именно в этом процессе, заметив, что Джекс уже как год даже не пытается связаться ни с кем из своих родных, она всё же смогла выудить из него правду — и теперь не знала, что с ней делать. Сначала она согласилась с Джексом, что к такому прошлому слишком больно возвращаться и что и в самом деле лучше его отпустить раз и навсегда. Но потом, дни спустя, задумываясь об этом всё дольше и глубже, она изменила своё мнение. — Ты... не думал однажды всё же поговорить со своими родителями?.. — сказала она его за очередным завтраком. — Хоть разок? — Зачем? — спросил Джекс, непонимающе и с укором на неё посмотрев. — Чтобы напомнить им о моём мерзком существовании и всколыхнуть в них воспоминание о боли? Нет уж, благодарю покорно — лучше я для них буду мёртвым, чем проклятым при жизни. — Почему ты так уверен, что они только ненавидят тебя за то, что случилось? — прямо спросила Помни, подаваясь вперёд. Джекс моргнул, словно спрашивал себя, серьёзно ли она это или шутит. — А что им ещё делать? Явно не воздавать мне хвалу, это уж точно. — Ну, о такой крайности я тоже не думала, — согласилась Помни. — Но почему ты решил, что они только и испытывают что ненависть к тебе? Разве они тебя никогда не любили? — Любили... — пробормотал Джекс и его губы задрожали. — Но это было в прошлом... — Ты не знаешь этого наверняка, — возразила Помни. — Ты был для них таким же ребёнком, как и твоя сестра. Когда... это... случилось... они потеряли сразу двух детей. Ты никогда об этом не задумывался? — Разумеется двоих, — фыркнул Джекс. — Только один из них не сдержал слова и скрылся в ночи как трус. — Не называй себя так — ты и правда тогда не мог с ними объясниться. — Да чего тут объясняться... — Нет, ты послушай, — перебила его Помни. — Ты думаешь только о том, что причинил им боль и теперь они тебя ненавидят. И почти наверняка это правда, но... это не вся правда. — О чём ты?.. Помни встала из-за стола, переставила табурет и присела рядом с Джексом. — Они любили тебя так же, как и её... И когда случилось то, что случилось, ты исчез... Но ведь ты же не хотел делать то, что случилось, так ведь? Думаешь, они этого не понимают? — Я тысячу раз говорил им что завяжу с алкоголем и не завязал, — процедил Джекс. — Я дал ей слово, что никогда больше не выпью даже капли, а в итоге... У них нет никаких причин поминать меня добрым словом. — Ты не прав, — не согласилась с ним Помни. — Ты для них такое же дитя, как и она. Представь хоть на мгновенье, что они по-настоящему могли думать, когда ты исчез. Они ведь даже не знают, что ты живой! Может они думают, что ты в отчаянии куда-то убежал и свёл счёты с жизнью! Думаешь они не ставили себя на твоё место? Неважно, бросил ты или нет — ты в любом случае не хотел делать того что сделал. Ты же ведь не злодей — ты просто сломался под давлением пагубной привычки. — Просто сломался? — мрачно усмехнулся Джекс. — Неудачно выразилась, — признала Помни. — Но суть от этого не меняется. — Какая суть? К чему ты клонишь вообще? — Я клоню к тому, что ты должен с ними увидеться. Джекс отпрыгнул от неё, словно она его ошпарила кипятком. — НИ ЗА ЧТО! — Хорошо. Тогда на свадьбе сам будешь объяснять моим родителям, почему с тобой нет никого из твоих родственников, потому что я твою личную травму рассказывать им не буду. — Причём тут наша свадьба вообще?! Я что, не могу на тебе жениться без присутствия моих родственников?! — Ты-то конечно можешь, но дело не в этом... Ты никогда не задумывался над тем, что это несправедливо? — Несправедливо что? — Несправедливо оставлять твоих родителей в неведении относительно твоей судьбы. — Им же лучше, — пробормотал Джекс, отводя взгляд. Помни взяла его за руку. — Не говори так. Ты уже не тот человек, что был прежде — ты изменился, и я это знаю. — Даже если это так — они никогда в это не поверят. — Никогда не будь уверен в том чего не можешь знать наверняка. — Что ты пристала ко мне?! — Джекс вырвал руку и вскочил с кухонного табурета. — Зачем мне с ними встречаться?! Чтобы показать им, что я живой?! Ахуенно важная информация для них, нечего сказать! — Ты даже представить себе не можешь, насколько важным для них может оказаться тот факт, что ты жив и что с тобой всё в порядке. Джекс не ответил. — Поверь мне, — продолжила Помни. — Они всё ещё любят тебя, несмотря ни на что. В ту ночь они потеряли двух детей — так приди к ним и залечи их рану хотя бы частично. — Я своим возвращением лишь заставлю их рану кровоточить ещё сильнее, — сказал Джекс. — К тому же — ты сказала, что я не могу быть уверен, что они меня ненавидят. Почему тогда ты так уверена, что они всё ещё меня... любят?.. — А я и не уверена, — честно ответила Помни. — Но только поехав к ним, мы сможем узнать наверняка. — Я ни за что туда не поеду, — Джекс рухнул на диван и закрыл лицо внезапно задрожавшими руками. — Ты думаешь, у меня с той ночи много прибавилось сил снова посмотреть им в глаза? Я не могу... — Сможешь. Потому что ты будешь не один. И никогда не будешь один, — Помни приобняла его сзади за плечи. — Я поеду с тобой. Я помогу. Я тебя нигде больше не оставлю, помнишь? — Помню... — еле слышно ответил Джекс. Скупая слеза скатилась по его рукам. — Ладно, хорошо, я... я попробую... Но я не хочу потом жалеть об этом всю свою оставшуюся жизнь... — Знаю, — сказала Помни, привлекая Джекса к себе в объятия. — Знаю...

***

Улица была тихой. Широкая дорога, аккуратный тротуар, тёмные газоны по краям, почтовые ящики у подъездных дорожек, редкие окна, светящиеся тёплым жёлтым светом. Вдалеке горел одинокий фонарь, высвечивая изгиб дороги и край деревьев. Небо ещё не стало совсем чёрным, но уже потемнело до глубокого синего, холодного, почти стеклянного. В домах кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то ругался из-за домашних заданий, а кто-то, может быть, просто стоял у раковины и мыл тарелки. Слева показался дом. Джекс узнал его раньше, чем успел приготовиться. Двухэтажный, тёмный на фоне вечернего неба, с гаражом, с широким подъездом, с невысоким знаком ограничения скорости у края участка. Окна первого этажа светились. В одном из них мелькнула тень — коротко, почти неуловимо, будто кто-то прошёл из комнаты в комнату. Джекс резко отвернулся. — Это он? — тихо спросила Помни. Он не ответил сразу. Машина медленно подкатилась к краю дороги и остановилась напротив дома. Двигатель ещё работал, наполняя салон ровным, глухим гулом. Джекс смотрел не на дом, а на трещину в асфальте перед машиной, будто именно там было написано, что делать дальше. — Джекс?.. — Да, — сказал он наконец. — Это он. Помни выключила двигатель. Тишина стала хуже. Теперь были слышны только далёкие сверчки, слабый шелест веток и где-то совсем далеко — проезжающая машина. Свет фонаря лежал на дороге бледным пятном. Дом стоял перед ними спокойно, тяжело, почти равнодушно. Будто не помнил. Будто не ждал. Джекс усмехнулся одними губами. — Забавно. — Что? — Я думал, он будет выглядеть иначе. Помни повернулась к нему. — Как? — Не знаю. Сгоревшим, заброшенным, проклятым, с табличкой “здесь воспитывали будущего убийцу, заходите на экскурсию по выходным”. — Джекс... — А он просто стоит, — продолжил он, не глядя на неё. — Как будто ничего. Как будто я могу сейчас выйти, открыть дверь своим старым ключом и спросить, что у нас на ужин. Он замолчал. Лицо его застыло — не в той наглой ухмылке, которой он обычно прикрывался, а в чём-то более страшном: пустом, выжженном, почти детском. Помни отстегнула ремень, но не вышла. — Мы можем посидеть здесь минуту. — Минуту? — Джекс коротко хохотнул. — Отличный план. Он попытался улыбнуться. Не получилось. Помни протянула руку и накрыла его пальцы своей ладонью. Он вздрогнул, будто его вытащили из воды. — Ты не обязан быть сильным, — сказала она. — Но ты обещал прийти. Джекс медленно кивнул. — Да. Обещал. — Тогда пойдём. Он посмотрел на дом. Потом на её руку. Потом снова на дом. — А если они захлопнут дверь? — Тогда мы уйдём. — А если отец, скажем, ударит меня? Помни помолчала. — Тогда я не буду делать вид, что это нормально. Но ты всё равно не ударишь в ответ. — Великолепно. Уже чувствую, как крепнет моя вера в семейные ценности. — А если твоя мама заплачет, — продолжила Помни, не отпуская его руку, — ты не сбежишь. Вот это попало. Джекс резко закрыл глаза. — Не говори так. — Я должна. — Не сейчас. — Именно что сейчас. Он долго молчал. Потом выдохнул, будто вытолкнул из себя что-то тяжёлое. — Ладно. Он открыл дверцу машины. Холодный вечерний воздух сразу ударил в лицо. Джекс вышел из машины слишком резко, будто боялся передумать, если даст себе хоть секунду. Помни вышла следом, обошла машину и встала рядом. Они не сразу пошли к дому. Джекс стоял у тротуара и смотрел на подъездную дорожку. На гараж. На тёмную траву. На слабый свет из окон. На место у стены, где раньше стоял старый велосипед сестры. Его уже не было. Конечно, не было. С чего бы ему быть? Прошёл год. Больше года. Люди убирают вещи умерших детей. Или не убирают. Или убирают не потому, что готовы, а потому что однажды больше не могут видеть их каждый день. Он вдруг представил, как отец выносит велосипед в гараж. Или мать не даёт его трогать. Или они ссорятся из-за этого. Или молчат. Молчат так долго, что любой звук становится опасным. Джекс сжал зубы. — Я не могу, — сказал он почти беззвучно. Помни не стала говорить “можешь”. Не стала спорить. Она просто взяла его за руку. — Тогда сделаем один шаг. Он посмотрел на неё так, будто она приказала ему сделать что-то невозможное. — Один? — Сначала один. И он сделал шаг. Потом второй. К третьему он уже шёл сам. Они пересекли улицу, поднялись на тротуар, прошли мимо знака с ограничением скорости. Джекс невольно посмотрел на цифру “20” и почувствовал почти физическую тошноту. Двадцать. Даже здесь мир напоминал ему о скорости, о дороге, о правилах, которые существуют только до тех пор, пока кто-то решает их не нарушать. Он отвёл взгляд. На дорожке к дому лежали сухие листья. Они шуршали под ногами слишком громко. Помни держалась рядом, но не впереди — это было важно. Она не вела его как ребёнка — не тащила, не заслоняла собой — просто шла рядом, чтобы он знал: если ноги откажут, кто-то его удержит. У двери Джекс остановился. На крыльце было темнее, чем у дороги. Свет из окна падал сбоку, вырезая на стене жёлтый прямоугольник. Дверь была та же. Тёмная, тяжёлая, с царапиной возле ручки. Джекс сам оставил эту царапину лет в четырнадцать, когда пытался занести в дом какую-то идиотскую металлическую штуку, которую нашёл у друга в гараже и решил, что из неё получится “почти настоящее сценическое оборудование”. Отец тогда орал, мать смеялась, а сестра бегала вокруг и требовала, чтобы “сценическое оборудование” показало фокус. Джекс поднял руку к звонку... и не нажал. Помни стояла рядом молча. Прошла секунда. Другая. Пять. Десять. — Я сейчас блевану, — неожиданно сказал Джекс. И нажал. Где-то внутри дома раздался приглушённый звонок. Джекс тут же отступил на полшага, будто уже жалел о том что сделал это. Помни чуть крепче сжала его руку. За дверью послышались лёгкие женские шаги. Джекс побледнел. Шаги приблизились. На секунду замерли. — Кто там? — раздался за дверью строгий женский голос. Джекс молчал: у него точно отнялся язык. Помни лишь ещё крепче сжала его руку. — Кто там? — ещё раз спросил всё тот же голос. — Это я, мам... Тишина. Затем резкий топот — и входная дверь рывком распахнулась настежь, едва не сбив обоих Джекса и Помни с ног. На пороге стояла его мать. Она выглядела старше. Это была первая мысль, и от неё Джексу стало стыдно так резко, будто его ударили. Конечно, она выглядела старше. Он оставил её с мёртвой дочерью и исчезнувшим сыном. Что она должна была, законсервироваться в его памяти, чтобы потом ему было удобнее возвращаться? Волосы у неё были собраны небрежно, на лице не было косметики, в руке она держала кухонное полотенце. Обычная женщина, которую только что оторвали от вечерних дел. Она смотрела на Джекса. Не вскрикнула, не заплакала, не бросилась к нему навстречу. Просто смотрела. Потом губы её приоткрылись, и она сделала крошечный вдох — такой, будто воздух внезапно перестал проходить в лёгкие. Полотенце выпало из её руки на пол. — Том?.. Джекс вздрогнул. Давно его не называли так. Не этим голосом. — Привет, мам, — просто сказал он. Она сделала было шаг к нему, но тут же остановилась. Лицо её исказилось. — Ты... — сказала она, но голос сорвался. — Ты живой. Джекс кивнул. — Да. Она закрыла рот ладонью. Глаза наполнились слезами. — Ты живой... На этот раз это прозвучало иначе. Не вопрос — обвинение. Благодарность. Проклятие. Молитва, которую она ненавидела за то, что та всё-таки сбылась. Из глубины дома донёсся мужской голос: — Кто там пришёл? Мать не ответила. Она всё ещё смотрела на Джекса. И тогда в коридоре послышались грузные тяжёлые шаги. Отец вышел к двери. Он тоже постарел. Но иначе. Мать будто осунулась, стала тоньше, как человек, из которого долго вынимали силы маленькими порциями. Отец, наоборот, словно закаменел. Плечи были жёсткие, лицо неподвижное, взгляд холодный и сухой. Он остановился за спиной жены, увидев Джекса. И ничего не сказал. Ни крика. Ни имени. Ни “сукин сын”. Ни “убирайся”. Просто взгляд. Джекс почувствовал, как его рука в руке Помни стала влажной. Отец медленно перевёл глаза на Помни. — Кто это? Помни сглотнула, но голос удержала. — Меня зовут Кристин. Отец снова посмотрел на Джекса. — Ты привёл свидетельницу? Джекс вздрогнул. — Нет. — Личного адвоката? — Нет. — Тогда кто она? Помни сама ответила: — Я... с ним. Отец посмотрел на неё так, будто эта фраза ничего не объясняла, но уже вызывала отвращение. — С ним. — Да. Мать вдруг будто очнулась. — Том... где ты был? Джекс открыл рот... и тут же закрыл. Отец резко усмехнулся. — Начнём. Он отошёл от двери чуть в сторону. Не гостеприимно, не тепло — просто посторонился с прохода, как человек, который решил провести допрос не на пороге. — Входите. Мать испуганно посмотрела на него. — Дэвид... — Что? — спросил отец, не сводя своих прищуренных глаз с Джекса. — Не будем же мы устраивать спектакль перед соседями. Джекс переступил порог. Это оказалось гораздо тяжелее, чем нажать на звонок. Внутри пахло домом. Не каким-то абстрактным “родным домом”, а конкретно их домом: деревом, старой мебелью, чем-то тёплым с кухни, моющим средством, которым мать всегда пользовалась, хотя Джекс ненавидел его резкий лимонный запах. На стене у входа висели фотографии. Он не хотел смотреть... и всё же посмотрел. Семейный снимок у озера. Вот он, ещё подросток, нахально ухмыляется рядом с сестрой — маленькой, растрёпанной девочкой с мороженым в руке. Мама щурится от солнца, а отец держит ладонь на плече Джекса. Рядом стояло школьное фото сестры, в рамке и с чёрной ленточкой в углу. Джекс сразу опустил взгляд. Помни всё заметила и поддерживающе пожала его руку. Они прошли в гостиную. Комната была почти такой же, как он помнил — диван стоял у стены, столик с журналами, а в углу — лампа с мягким уютным светом. На полке всё так же стояли книги, сувениры и старая керамическая фигурка, которую сестра когда-то разбила, а мать склеила так аккуратно, что трещина была видна только сбоку. Мать села не сразу. Она всё ещё стояла возле входа в комнату, сжимая пальцы так, будто в руках у неё осталось полотенце, хотя оно лежало в коридоре. Отец указал на диван. — Садись. Джекс сел на край, не откидываясь. Помни села рядом, но чуть поодаль, чтобы не выглядеть так, будто прячется за ним или держит его на поводке. Отец остался стоять. — Говори. Мать резко повернулась к нему. — Дэвид, пожалуйста... — Нет, — сказал он. — Он же пришёл — значит, пусть говорит. Джекс кивнул. — Я готов. — Готов? — насмешливо переспросил отец. Голос у него был сухой. Джекс посмотрел на отца, потом на мать. — Я должен был прийти раньше. Молчание. — Я должен был прийти в ту же ночь, — продолжил Джекс. — Или на следующий день. Или когда угодно после. Но я не пришёл. Я сбежал. Отец чуть поднял подбородок. — Почему? Джекс посмотрел ему в глаза. И почти не выдержал. — Потому что испугался. Джекс продолжил, пока мог: — Я выпил в ту ночь. Я обещал ей, что больше не буду... и всё равно выпил. Я сел за руль... Я повёз её домой... Я не справился... Он поднял свои мгновенно покрасневшие от слёз глаза. — Я убил её. Мать издала звук — не крик, не плач, а короткий, сломанный вдох. Отец наконец моргнул. — Не смей, — сказал он тихо. Джекс замер. — Что? — Не смей говорить это так, будто ты ставишь точку. Будто ты сам уже вынес себе приговор, и нам остаётся только с ним согласиться. Отец сделал шаг ближе. — Ты выпил, так? — Да. — Она знала? Джекс сглотнул. — Она... поняла что я выпил, когда мы ехали. — Она просила тебя остановиться? Джекс едва заметно дёрнулся. Отец всегда был очень проницательным человеком. — Да. Мать заплакала. Тихо и беззвучно. Отец смотрел на сына так, будто каждый ответ вбивал в него гвоздь, но он всё равно продолжал задавать вопросы. — И ты всё равно продолжил ехать. — Да. — Почему? Джекс хотел сказать: “я был пьян”. Хотел сказать: “я думал, что справлюсь”. Хотел сказать: “я всегда умел скрывать”. Всё это было правдой. Но недостаточной. — Потому что я был самоуверенным ничтожеством, — сказал он. — Потому что решил, что могу нарушить обещание и всё равно довезти её домой. Потому что мне было проще поверить в себя, чем признаться ей, что я уже сорвался. Отец смотрел на него долго. — А потом ты оставил нас. Джекс кивнул. — Да. — Мы похоронили дочь, — сказал отец. Голос у него не дрожал. И от этого становилось страшнее. — А потом ждали, когда найдут твоё тело. Мать тихо всхлипнула. Джекс опустил голову. — Я знаю. — Нет! — отец резко повысил голос. — Не знаешь! В комнате стало тихо. — Ты не знаешь, каково это — просыпаться от каждого звонка и думать, что сейчас тебе скажут: нашли! Ты не знаешь, каково это — ненавидеть собственного сына и молиться, чтобы он был жив! Ты не знаешь, каково это — смотреть на дверь каждый день, хотя понимаешь, что если она откроется, тебе станет только больнее! Джекс сжал руки. — Я не прошу прощения. — Очень благородно, — презрительно бросил отец. — Нет, — Джекс поднял голову. — Не благородно. Просто я понимаю, что не имею права. Мать вдруг сказала: — Где ты был всё это время, Том? Все повернулись к ней. Она смотрела на него не как судья. Как мать, которая всё ещё пыталась понять, где был её ребёнок, пока она сходила с ума от неизвестности. — Где ты был? — повторила она. — Ты был один? С тобой что-то случилось? Ты... ты хотел умереть? Джекс не смог ответить. Это сделала Помни. — Он не был один. И тут мать впервые по-настоящему посмотрела на неё. Не скользнула взглядом, не отметила как чужую фигуру рядом с сыном, а именно посмотрела. — Вы кто? — спросила она. Помни выпрямилась. — Меня зовут Кристин. Я познакомилась с ним после аварии. Не сразу, но... в тот период, когда он не мог к вам вернуться... по многим причинам. Отец нахмурился. — Не мог? Джекс резко вмешался: — Я сбежал сам. Не она меня увела — я с ней тогда даже знаком не был. Не кто-то заставил меня не приходить к вам в ту ночь. Я сбежал, потому что струсил. — А потом? — спросил отец. Джекс посмотрел на Помни. Та едва заметно кивнула: говори столько, сколько можешь. — Потом я оказался в ситуации, из которой не мог выбраться сам, — сказал Джекс. — Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что это похоже на очередную жалкую попытку спрятаться за не менее жалким оправданием. Поэтому я не хочу начинать с этого. Я не пришёл оправдывать тот год. Я пришёл сказать то, что должен был сказать раньше: я жив. И я виноват. Отец усмехнулся. — “Ситуация, из которой не мог выбраться”. Это всё? — Да. — Удобно. — Очень, — согласился Джекс. — И если бы я был на вашем месте, я бы тоже не поверил. — Это правда, — тихо, но твёрдо сказала Помни. Отец повернулся к ней. — А вы, стало быть, подтверждаете. — Да. — Очень хорошо. Незнакомая девушка подтверждает всё, что говорит мой сын, который исчез после смерти моей дочери. Помни побледнела, но не отступила. — Я не прошу вас верить мне. И не прошу верить ему. Но он сейчас не врёт вам о главном. — О главном? — отец почти выплюнул слово. — О том, что он сделал, — сказала Помни. — И о том, что пришёл не за оправданием. Мать смотрела на неё странно. — Вы любите его? Помни на секунду растерялась. Джекс напрягся. — Мам... — Я спрашиваю её, не тебя. Помни посмотрела на Джекса, потом снова на мать. — Да. Мать закрыла глаза. Отец медленно повернул голову к сыну. — Ты привёл к нам в дом девушку, которая... любит тебя... Джекс опустил взгляд. — Я не хотел... — После всего, — продолжил отец срывающимся голосом, — после всего, что ты сделал, ты пришёл сюда, чтобы показать нам как хорошо ты живёшь и что у тебя есть будущее?!! Помни резко вдохнула. Джекс побледнел ещё сильнее. Он пришёл с будущим... ... которого у его сестры уже никогда не будет. — Нет, — сказал Джекс хрипло. — Не так. — А как? — Я не пришёл хвастаться, что у меня всё хорошо. У меня не всё хорошо. И не будет “хорошо” так, как раньше. Я... Он сбился. Помни осторожно сказала: — Мы собираемся пожениться. Мать открыла глаза. Отец застыл на месте. Помни быстро добавила: — Но мы пришли не за благословением. Не сегодня. И не затем, чтобы заставить вас радоваться. Я попросила его прийти, потому что вы имели право знать, что он жив. — Вы попросили? — повторил отец. — Да. — А сам бы он не пришёл. Джекс тихо ответил: — Нет. Отец на него посмотрел. Тот продолжил: — Я бы не пришёл — это правда. Я говорил себе, что вам лучше без меня, что я уже умер для вас, что всё кончено и что моё возвращение только сделает хуже. Я бы придумал тысячу причин не стоять сейчас здесь. — И какая же причина всё-таки победила? — спросил отец. Джекс посмотрел на мать. Потом на фотографию сестры. — Что это нечестно, — сказал он. — Оставлять вас гадать, жив я или нет. Даже если вы ненавидите меня. Даже если хотите, чтобы я никогда не возвращался. Вы должны были знать. Мать вдруг резко поднялась. Все замерли. Она подошла к нему медленно, неуверенно, будто боялась, что он исчезнет, если двигаться быстрее. Джекс поднялся навстречу автоматически, но тут же застыл, не зная, имеет ли право. Мать остановилась в шаге от него. Она смотрела на его лицо. На волосы. На глаза. На худые плечи. На взрослого парня, который был её сыном и одновременно не был тем мальчиком, которого она помнила. Потом подняла руку. Джекс не шевельнулся. Её ладонь легла ему на щёку. На секунду. Всего на секунду. А потом она его ударила. Не так, чтобы причинить настоящий физический вред, но резко, звонко и отчаянно. Помни вскочила. Отец не двинулся. Джекс даже не попытался закрыться. — Мам?.. — спросил он её наконец, заметив, что она застыла как истукан после своего удара. Несколько секунд та лишь просто снова молча смотрела на него... а потом схватила его за куртку и прижалась лбом к его груди. Не обняла — просто вцепилась, словно проверяла, точно ли он не бестелесный дух, а Том — её сын. Живой сын... Джекс выдохнул. — Я не должен был исчезать. Если вы скажете уйти — я уйду. Если скажете больше не приходить — не приду. Если захотите позвонить — я оставлю номер. Если захотите кричать на меня — я буду слушать. Если захотите молчать — я тоже... буду. Он сглотнул. — Но я больше никогда не стану решать за вас, что вам лучше знать, а что нет. И никогда больше не исчезну... если вы сами этого не захотите. Отец подошёл к окну и долго смотрел наружу, на тёмную улицу. На дорогу. На фонарь. На машину, в которой они приехали. Потом заговорил: — Мне не нужны твои клятвы. Я их уже слышал. Мне не нужны красивые слова. Я не знаю этого человека, который сидит рядом с тобой. Я не знаю, где ты был. Я не знаю, почему закон до сих пор не привёл тебя к нам в наручниках, хотя честно говоря, сейчас мне на это уже плевать. Помни напряглась. Отец посмотрел прямо на Джекса. — Но если ты жив, ты не имеешь права быть призраком. Джекс кивнул. — Я понял. — Нет, — сказал отец. — Не понял. Поймёшь, когда захочешь исчезнуть снова. А ты захочешь. Сегодня, завтра, через неделю, после первого разговора, после первого сна, после первой моей фразы, которая тебе не понравится. Вот тогда и поймёшь. Джекс не ответил. Отец протянул руку к столику, взял блокнот и ручку, бросил их перед ним. — Номер. Джекс посмотрел на блокнот. Почему-то именно это почти добило его. Не объятие. Не прощение. Не крик. Номер. Оставь номер. Будь доступен. Будь живым не только на пороге. Он взял ручку. Рука дрожала так сильно, что первая цифра вышла кривой. Джекс сжал пальцы, заставил себя писать медленнее. Записал номер. Потом, подумав, ниже написал адрес Помни. Отец посмотрел на адрес. — Ты живёшь с ней? — Да. — У её родителей? — Нет, они живут отдельно. Отец устало закрыл глаза. — Господи. Помни тихо сказала: — Мои родители знают о нём. Не всё. Но достаточно. — Достаточно, — повторил отец. — Какое удобное слово. Помни не стала спорить. — Да. Мать снова посмотрела на неё. — Вы правда хотите выйти за него? — Правда. — Почему? Помни не сразу нашла ответ. Джекс тихо сказал: — Она не обязана отвечать. — Обязана, если привела тебя сюда как своего будущего мужа, — жёстко сказал отец. Помни медленно вдохнула. — Потому что я знаю, что он сделал. И знаю, что это не исчезнет. Но я знаю и то, что он больше не тот человек, который сбежал от вас в ту ночь. Отец усмехнулся. — Вы так уверены? — В нём — да, — твёрдо сказала Помни. Джекс посмотрел на неё. Она продолжила: — Вообще на самом деле я не уверена в людях так, как раньше. После всего, что было, я вообще мало в чём уверена. Но я видела, как он выбирал не быть тем, кем ему было быть проще всего, и не один раз. И я люблю его не потому, что он невиновен. Он виновен. Я люблю его потому, что он всё ещё живой человек. И потому что он пытается. Отец хотел что-то сказать, но не сказал. Мать села обратно. Очень медленно. — Как её звали? — вдруг спросила Помни. Джекс вздрогнул. Мать посмотрела на неё непонимающе. — Кого? — Вашу дочь, — тихо сказала Помни. — Джекс... Томас не произносит её имя. Я думаю, ему слишком больно. Но я не хочу сидеть здесь и говорить о ней только как о “ней”. Джекс побледнел. Он действительно не произносил. Ни разу за весь разговор. Мать смотрела на Помни долго. Потом губы её дрогнули. — Лили, — сказала она. Джекс закрыл глаза. Имя ударило сильнее, чем пощёчина. Лили. Не “сестра”. Не “она”. Не “дочь”. Не “жертва”. Лили. Маленькая девочка с испорченным рисунком. С лицом номер два, которое у неё так и не получалось. С голосом, который говорил “Томми!” так, будто это имя было одновременно жалобой, обвинением и признанием в любви. — Лили, — повторила Помни мягко. Мать прошептала: — Мы произносим это имя каждый день. Отец сказал, не оборачиваясь: — Не каждый. Мать посмотрела на него. — Дэвид... — Не каждый, — повторил он глухо. — Иногда я не могу. И впервые за всё время отец прозвучал не как камень, а как человек. Джекс смотрел на его спину и вдруг понял, что ненависть отца была не самой страшной частью. Самым страшным было то, что под ней тоже лежала любовь — искалеченная, изломанная... но всё ещё живая. Любовь к Лили, к жене, и может быть, где-то там под всем этим — даже к нему.