Think

      Майк давно перестал называть вещи своими именами. Его взгляд теперь всякий раз пытался увидеть то, чего нет, какой-то скрытый смысл, подвох. Смотря на свою настольную лампу, которую ему еще во втором классе купили родители, он думал, что вот-вот она замигает, подаст знак, что все вокруг нереально; что над ним до сих пор издевается Изнанка, а именно наверстывает упущенное время, не проведенное с ним в таком большом количестве, как с Джейн; что появится внезапно Уилл, и с его губ слетит мягкое и взволнованное: "Майк.."; его не позаботят нотки облегчения и нежности, которую он позволяет себе только с ним. Уилер представил его зелено-карие глаза, блестящие от недавних слез, пролитых во время поисков друга; его немного дрожащие, утонченные руки, руки художника с изящными пальцами, цепляющиеся за куртку Майка, чтобы убедиться, что у них наконец получилось; его мягкую копну каштановых волос, щекочущих ему нос и веки; его прохладный нос, утыкающийся куда-то в ямку шеи..       Лампа не мигала. Ее свет лишь сильнее, словно дразня, накалялся, освещая клочки недописанных писем, болезнетворных выбросов душевной боли, картину...Уилер быстро встал, отходя к окну, не позволяя себе даже задуматься о холсте, лежащем неподалёку. Несколько раз он пытался избавиться от него, чтобы лишить себя еще одного повода постоянно обращаться разумом и душой к прошлому, но мучительная боль сжимала его лёгкие, едва он касался твердого из-за слоя краски края бумаги.       Майк очень осунулся за последнее время, пусть прошло его и не слишком много, с их последней кампании. Хотя уязвленному сознанию всегда хватает совсем немного времени, чтобы обратиться к окружающему миру и понять, катастрофично положение или нет. Уилер по крупицам собирал и хранил воспоминания своего детства под порядком измучившимся сердцем. После первых трех месяцев он перестал звонить по выходным: рассказывать стало нечего, в отличие от взбудораженных новой жизнью Лукаса и Макс, поступивших в один колледж; Дастина, успевшего сделать пару научных открытий, Уилла....       Уиллу он никогда не звонил, а только писал. Тот пару раз пытался дозвониться до Майка, но он лишь отмахивался в своих письмах, говоря, что в доме слишком шумно для долгих разговоров. Уилер понимал, что ему будет достаточно услышать счастливый голос друга, и он раскиснет, скатившись по стенке на пол. До отъезда друзей Майк никогда не знал да и не задумывался, насколько ему нужен кто-то. В письмах Уиллу он позволял писать себе чуть больше, чем говорить, зная, что собеседник его понимает. Майк не затрагивал себя и свое здоровье, сомнения и потихоньку отказывающий здравый смысл, но писал про свою подработку, на которой он, правда, не появлялся уже около двух недель, про быстро растущую Холли, про успехи Нэнси в университете.       Однажды он перестал находить темы.       По утрам Уилер смотрел в потолок и думал. Он думал почти всегда, но теперь стал тратить на это время своего завтрака, потом обеда, а на ужин спускался, смотрел на накрытый стол и уходил. Уилл продолжал писать, и Майк хранил его письма как что-то безумно драгоценное. Он перечитывал их по несколько раз, не переставая удивляться бурной и активной жизни друга. У него постоянно что-то происходило, что одновременно вызывало легкую улыбку и колючую тоску, сосущую где-то под ложечкой.       Еще через три месяца Майк перестал писать письма всем. Сначала он старался выжать что-то хотя бы для Уилла, но эти попытки кончались комканием листов и ноющим сердцем, отказывающимся тяготить жизнь Уилла своей тусклой повседневностью, поэтому он просто замолчал. Его мысли метались где-то между смертью Джейн и своим прошлым. Осознание настигало его быстро, принятие не приходило вовсе. Он не мог объяснить своей тоски по Уиллу, ведь мог в любой момент ему написать, все рассказать и облегчить душу, получить поддержку; не понимал горечи к своей натуре, ведь он сам виноват, что решил отложить колледж ещё на год, на самом деле просто боясь выходить в мир; не понимал поступка Джейн, но не мог ее обвинять, трепыхаясь между горькими слезами утраты и периодическими вспышками гнева, когда отчаяние достигало пика, безудержно пытаясь выбраться из омута своих навязчивых мыслей.       На восьмой месяц письма от Лукаса и Дастина перестали приходить. Они спрашивала ранее в них причину его молчания, но тому даже подумать об ответе было страшно. Пальцы нещадно тряслись, грозясь выронить ручку, он зарывался ими в волосы, стараясь успокоить мандраж, однако хватка скорее напоминала Векну, стоящего над ним со своей костлявой, громадной рукой. Он перестал прикасаться к себе.       Проснувшись однажды в холодном поту с ощущением, что он находится в другом пространстве, где-то между своим выдуманным миром и реальностью, в точке невозврата, когда хочется лично задушить себя, хочется сгореть, истлеть, лишь бы не чувствовать, Уилер стал жертвой массы галлюцинаций, меняющихся друг за другом. Потеряв себя в попеременном мигании света, дергающихся ручках и тёмных силуэтах, снующих по углам, Майк впервые прикоснулся к лезвию, принимая физическую боль со стоном облегчения и слабой радостью. Это было привычным: как разбить в детстве коленку и невольно сконцентрироваться на этой боли. Он находил все новые и новые способы закрывать внутреннюю лаву ощущений за сотнями дверей, которые все равно прожигались и сгорали, сжигая изнутри. Вскоре это вошло в привычку, освобождая темную частичку его души от гонений. Будто отсрочка смертной казни ради приготовления специального блюда по желанию заключенного.       Уилл продолжал писать, став отдушиной Майка по особенно тяжелым вечерам. Он тоже интересовался, явно беспокоясь, что было видно по скачкообразно меняющемуся почерку, о причине его молчания, но было и ощущение, что Уилл знал. Знал, каково это, что он чувствует, между чем суетливо бегают его мысли, что пожирает его, словно паразит, присосавшийся не к печени, а к сердцу. Несколько раз он, видимо, снова пытался звонить, потому что Карен звала его к телефону и даже поднималась к сыну в комнату. Но тот лишь молчал и слабо качал головой, словно в тумане, лежа с конвертами Уилла на груди, будто бы питаясь энергетикой его написанных строчек с мыслями о Майке. Тот представлял, как от усердия у него незаметно показывается кончик языка: так было всегда, когда маленький Байерс погружался во что-то с головой. Письма от него всегда были из какой-то особой бумаги, чуть плотнее и качественнее, с теплым, розоватым оттенком и парой быстрых эскизов прямо на краях. Обычно там были акулы или пышные лилии, которые особенно сильно вызывали восторг в душе Майка, словно сдвигая его с мертвой точки. Ему хотелось когда-нибудь оставить все, перешагнуть через тоску и приехать к Уиллу с таким большим букетом ароматных цветов, которые любит только он, сказать самые приятные слова, которые смущающе подействовали бы именно от Уилера, и получить взамен легкий, приятно удушающий и заставляющий кончики ушей рдеть, как у малого ребенка, смех, предназначенный только для Майка. Кутаясь по вечерам в эти фантазии, Уилер иногда забывался дремотой за столом с улыбкой на потрескавшихся губах, но внутри обламывались по кусочкам его собственные силы на реальность: мечтать было проще. А он всегда думал, причем думал наперед и всегда знал, какие последствия будут у его действий, и поэтому молча нес груз ответственности за счастливое будущее Уилла, не влезая туда, смотря на него со дна бездны как на ангела, летающего над ним, и наслаждаясь урывками смеха его, долетающего сквозь километровую глубину.       Под конец февраля Майк серьезно заболел; его ослабленный голодом и стрессом организм сдался, оставив тлеть его бренное тело в лихорадочных припадках. Карен с бледным от волнения лицом сидела около кровати сына, держа в своих ладонях его пальцы, и ужасалась от их маленьких, худощавых размеров. Она поняла, что за всеми суматошными делами, она совершенно не видела состояния его.       Однажды ночью, проснувшись под приступом лихорадки, Майк начал писать. Его нездоровый мозг внезапно решил не стоять на месте, наконец осознав происходящее. Исписав пару листов полным бредом и перепачкав несколько из них кровью из некстати открывшейся раны, он завернул письмо в конверт и ворвался к Карен в комнату. Его глаза ярко блестели, однако, к сожалению, не как у людей с горящим надеждами к жизни сердцем, а как у больного с лихорадочно бегающими очами. В ужасе мать вскочила и подхватила падающего Майка на руки, закусив губу, чтобы не заплакать навзрыд, однако письмо пообещала отправить, даже не спрашивая адресат. «Спаси меня из разума Векны, пожалуйс» Последнее слово смазалось растекшимся кровавым пятном по бумаге, словно наконец ставя жирную точку в письмах Майка.       Следующие две недели Майк был в бреду. Он не видел лиц приходящих к нему людей, не чувствовал тепла их ладоней, касающихся его и так разгоряченного тела. Он ворочался из стороны в сторону, издавая нечленораздельные звуки, словно тонул в толще глубокого океана, но не делал попыток выбраться, не просыпался.       Майку всегда говорили, что он центр, что он ведет всех за собой, он сердце кампании. Слыша эти слова в детстве, он и подумать не мог, как ему это обернется в будущем. Уилер — рыцарь с сердцем на доспехах. Его друзья — его свита. Как оказалось, когда свиты нет, сердце никому не нужно, ведь создавалось оно для них; для себя же рыцарь ничего не придумывал, ведь всем его миром, надеждами и страхами, любовью и ненавистью были окружающие его люди; он жил ради их счастья, ради понимания и радости в их кругу, ради… Ради того, чтобы потом встретить принцессу.       Джейн была воплощением всех мечт маленького Майка. С детства любивший сверхъестественное, он был в восторге от появления в их кампании маленькой девочки с большими силами. Правда, со временем, Уилер стал забывать главное — для чего и почему это знакомство вообще случилось. Это происходило постепенно: сначала Майк долго и слезливо помнил и ждал возвращения Джейн из неоткуда так же, как когда-то ждал Уилла. Эта параллель что-то сместила в его голове. В этом сыграл роль, конечно же, их спонтанный поцелуй, когда они сидели школе. Маленькая Джейн не знала, что это; думала о спасении бедного друга Уилера, как вдруг ее поцеловали. По-детски наивно, но присваивающе, будто он решил всю ее судьбу наперед. Тот еще долго после их осознанного расставания корил себя за это. Крошке-Джейн нужны были любящий отец вместо психопата из больницы, горячие вафли с кленовым сиропом и видение мира так, как его видят обычные дети, а не человек, спасающий в одиночку мир и подвергающийся угрозам ФБР. В тот момент Майк думал: “Как же обзавидуются мои друзья!” На деле же все оказалось мрачнее. Затерявшись в эйфории от первых отношений с супер-героиней, он словно обрезал нить с прошлым: с его детством, старыми привычками, принципами, которые ранее он бы никогда не нарушил. С Уиллом. Ради его чародея ранее он был готов на все, как и ради любого члена свиты, однако принцессы словно ведьмы: они одурманивают, мутят рассудок, пусть чаще всего не нарочно. Слабый подданный всегда поддастся на уловку лукавого, смотрящего на него из-за угла и наслаждаясь успехом, как змей из кроны листьев огромного дуба смотрел на Еву, поедающую запретный плод. Сердце рыцаря оказалось с гнильцой, готовой вырваться наружу, только дай повод, от нее по сей день избавляется Майк, словно наказывая себя за глупые предубеждения, страх и множество невысказанных слов. Уилер отдал себя Джейн, рыцарь отдал своё сердце принцессе, а чародей и свита молча покорились. Когда осознание собственного предательства настигло его, он захотел, чтобы его засосало в червоточину. Исчезнуть, иссякнуть, как родник среди густого леса, отдав жизненно важную влагу всем вокруг, кроме себя. Все прекрасные мгновения с девушкой поблекли, как и всякий миг после. В отношениях с друзьями стали проскальзывать нотки фальши, которой Майк пытался оградить их от своей черствой жизни. В итоге рыцарь остался один со своим никому не нужным гнилым сердцем. И пусть трехглавый дракон побежден, мечи и население целы, рыцарь потерпел самое ужасное поражение в своей жизни.       Первое, что Майк увидел, разлепив иссохшие веки, были ярко-рыжое пятно перед глазами, веснушки и пронзительный голубой взгляд. Макс. Выражение ее лица довольно трудно было определить, особенно только-только проснувшись. Она смотрела со строгостью, язвой, которая будто пиявка шныряла у нее то в одном, то в другом блике. Девушка словно хотела пробуравить в нем дыру, но за стеной этих привычных эмоций, виделось волнение: она меняла положение рук, не зная, куда их деть, кусала губы и хмурилась, неловко водя плечами, словно тонкая мембрана, выстроенная Майком, не позволяла ей полностью раскрыться, оставляя в тени недоверия и сомнений. В течение нескольких лет, которые они знакомы, Уилер так и не научился до конца понимать Макс, но она невольно стала ближе ему, благодаря своему молчанию, в котором не было жалости, слезливой поддержки. Она просто смотрела так, что в ее взгляде отражался весь спектр чувств и метаний Майка, поэтому он не отводил глаз, не прятался за очередными стенами, а всегда позволял себе смотреть прямо, опускать плечи, принимать поражение или радоваться маленьким победам, сопровождаемых саркастическими вставками и надменными, но родными и греющими душу словами. Макс была непоколебима и всегда добивалась своего, она была пряма, не говорила намеками и доводила до конца любое начинание. Да, Майк завидовал, ощущая себя в компании перспективных людей белой вороной, пожирающую собственные фекалии или гниль, лишь бы не перелетать на другую ветку. В своем прощальном письме Мэйфилд писала: «…ты еще совсем ребенок, и я иногда не могу сдержать слез, смотря на тебя, видя твои мучения, которые ты пытаешься скрыть ото всех. Я росла среди людей, не фильтрующих речь, поэтому видеть твою скрытость мне чуждо, но знай, сопляк, моя душа будет всегда рядом с тобой, пока ты не закроешь свой гештальт, который превращает тебя в зомби по утрам. Я появилась в вашей компании внезапно и ворвалась в твою привычную, медленную жизнь, начав там переворот (надеюсь ты рад). Ты всегда старался замедлить ход времени, оставаясь в тени событий, происходящих вокруг тебя, так вот, теперь я тебе говорю: хватит. Ты человек, достойный жить эту жизнь, независимо от того сколько у тебя за головой травм и ошибок. Я боюсь до чертиков, что ты доведешь себя до такого состояния, когда не хочется видеть даже Уилла, а ведь ты так на него смотришь ценишь это все..»       Майк долго отходил от письма, раскрыв его только в этом году. Он никогда не представлял себе, насколько сильно Макс видит его насквозь, как понимает каждую его часть. Это было странно, непривычно, ведь другие, если и понимали, то молчали и давали ему свободу выбора, а эта бестия…Она просто направляла, как строгая мать, держа его в ежовых рукавицах. От нее письма приходили намного реже, чем от Уилла, но приходили. Майк читал их с интересом, ожидая каждый раз чего-то нового в ее планах, которые менялись каждый месяц, но одно оставалось неизменно: она жаловалась на Лукаса, что он не хочет отвести ее в Бруклин к океану, заставляя всплывать эту картину перед глазами и вызывать улыбку у Уилера.       Сейчас он смотрел на нее и его одолевали сомнения, реально ли это? Окно было открыто, в комнате витал свежий, чистый воздух, но холода не чувствовалось, лампа не работала, выглядев просто как обычный настольный прибор. Задержав взгляд на столе, он увидел непривычный для этого места порядок и нахмурился.       — Майк, — Макс разрезала тишину, перестав испепелять его тяжелым взглядом. Тот лишь покачал головой, не меняя положения. Тело ныло, где-то в спине неприятно тянуло и хотелось пить. — Ты знаешь, почему я здесь? Вопрос, которого Майк никак не ожидал, заставил его повернуть голову. Он прищурил глаза, словно пытаясь увидеть вместо девушки кого-то другого, дурного, скрипящего….       — Ты отправил Уиллу письмо, ты помнишь? Мир сузился до одной фразы, сердце замерло, а потом резко зашлось в бешеном ритме, неприятно ударяя по грудной клетке. Дыхание сперло. Что страшнее? Что Майк не помнит, как писал письмо и что в нем было, или что Уилл его, видимо, прочитал? Он не моргал, смотря на Макс расширенными мутными глазами, находясь в оцепенении.       — Что? — хриплый, будто сорванный голос, явно не Майка, раздался из его рта. Последнее, что он помнил — Карен, держащую его ладони в своих и смотрящую на него с такой материнской жалостью, что хотелось отвернуться. Он пошарил взглядом по комнате, пытаясь опознать в каком времени и дне он находится. На новом настенном календаре, покрытым глянцевым лаком, к которому была прикреплена бумажка с эскизом маленьких Уилла и Майка, держащихся за руку, красовалось заботливо продвинутое окошко с числом 14. 14 марта. Майку внезапно стало плохо. Он испустил надломленный полустон-полувздох, перед глазами все поплыло и он повалился на спину в наступающей агонии. Последнее, что он помнил — взволнованные причитания матери и скомканные извинения Макс.       Март — время надежд, ожиданий, любви. Время, когда жизнь кажется лучше только от тёплого дуновения беспокойного ветерка или трели назойливой синицы. Весной Майк обычно становится мягче. Когда он был маленьким, то весной становился самым щедрым человеком, по мнению его друзей: он собирался совместные вечера в подвале чаще и всегда угощал всех чем-то особенно вкусным. Будучи чуть старше, Уилер мог отклониться от планов с Джейн, чтобы провести время с компанией, а иногда — именно с Уиллом. Весна смягчает углы его дерзкого, неприступного и закрытого характера. В моменты, когда бывает совсем плохо, он может грезить о весне, как о своей спасительнице, словно с её приходом, его проблемы исчезнут. Майк всегда позволял лавине весеннего, бодрящего настроения забрать его, стать тому причиной его мягкости. Если весной Майку хотелось сделать или сказать что-то приятное, хорошее — он всегда делал. Обычно именно в это время года их дружба с Уиллом была самой лучшей: Майк обожал видеть счастливое лицо друга, поэтому всячески старался подкупить его: покупал ему сладости, дарил подарки, и ему всегда хотелось быть ближе. Не то чтобы в другие времена года Майк не хотел всего этого, просто тогда его одолевало множество сомнений, он начинал думать, нормально ли это; задумывался о том, как это воспримет Уилл и так далее, хотя никаких тревожных предпосылок никогда не было. Весной же он раскрепощался и мог позволить себе такое, растворившись в теплых лучах солнца в присутствии лучшего друга. Сейчас Уилер довольно часто скучает по временам, когда они были детьми и могли спокойно обниматься, держаться за руки. Даже с Джейн Майк не чувствовал себя так хорошо и на своём месте, как с Уиллом. От весны Уилер всегда ждал вдохновения, лёгкости и ощущения свободы. Когда он садился перед своим окном в комнате прямо под шуршание редкой листвы, солнечные лучи и тёплый ветерок, его всегда тянуло писать. В последний раз под этим порывом он начал писать историю про паладина, чародея и окружающую их свиту. Если бы кто спросил у Майка, является ли эта повесть интерпретацией его личной жизни, он бы не смог ответить. Он никогда не нёс в себе мысли запечатлить свою жизнь на бумаге, стать частью чьих-то историй. Сделать это ему хотелось с жизнью Уилла. Поэтому, получая его письма, он все больше узнавал его нового, и ему все больше об этом новом Уилле хотелось писать. Он всегда заслуживал быть известным, получать признание от окружающих, это всегда был он — главный герой, центр, сердце.       До определённого момента Майк никогда не задумывался о своих чувствах к Уиллу. Это всегда было что-то приятное: посмотреть “Звёздные войны” вместе с ним, почитать комиксы, съездить в Vegas, попробовать новый мамин пирог, обсудить колледжи — все это хотел делать только с Уиллом, будто больше никто не мог понять его так хорошо. После мучительного провала в год в дружбе ничего не изменилось: Майк все также хотел, как раньше, общаться с ним, но что-то умерло между ними из-за долгого молчания. Уилл никогда не спрашивал, почему Майк не попытался позвонить, а сам Уилер никогда не пробовал объяснить, что их линия всегда была занята. В частности из-за этого сейчас Майк предпочитает письма. Это неправильно. Мир идёт вперёд, везде ощущается прогресс, а Майк хватается за письма ручкой, за старые времена и обрывки воспоминаний, как за спасательный круг, хотя его спасение сейчас где то в Нью-Йорке. Майк не мог назвать свои чувства влюблённостью. Это ощущается скорее на платоническом уровне, словно без Уилла он не может идти дальше, и это так нечестно и эгоистично по отношению к нему, ведь он так долго был рядом, а Майк….Майк был в экстазе от собственных “отношений”, думая, что в них найдёт себя и одобрение в глазах близких, хотя все, что ему надо было для счастья — быть собой, быть рядом с теми, кого любишь, жаждешь и лелеешь, с кем сердце не делает кульбиты, а в спокойствии отбивает ритм, заданный специально для жизни с этим человеком бок и бок. Став взрослее, Уилеру пора бы научиться отвечать за свои чувства, но он все ещё четырнадцатилетний подросток, кусающий губы и отрывающий заусенцы, когда страх, что Уиллу лучше без него в Калифорнии, подступал слишком близко. Сейчас это выражается по-другому, однако Майк медленно, но верно осознает, что теряет друзей окончательно. Правда иначе нельзя: он тянет их за собой в пучину прошлого, боясь мира, в который они вышли с гордо поднятой головой и счастливыми улыбками.       Тяжесть, сковывающая веки несколько ночей, спа́ла. Майк не спешил открывать глаза, пытаясь на восприятие понять, где он. Привычное мягкое одеяло, лёгкое, еле ощутимое дуновение со стороны окна, где, около рамы, всегда немного продувало через стены, тихо и тонко пищащие половицы — все как в комнате Майка, не считая давления в руке и звука капающей воды, внезапно ворвавшегося в мозг. Уилер распахнул глаза, засипев от резкого света. Он осторожно повернул голову, игнорируя стоящую рядом капельницу, и уставился в окно. Там шёл снегопад. Самый настоящий, причём такого сильного не было даже накануне Рождества. Майк испытал смешанные чувства: разочарование из-за отсутствия тёплого марта и лёгкое воодушевление от внезапного снега, воссоздающего волшебную атмосферу его детства. Эмоции дали ему силы встать и, осторожно двигая за собой капельницу, подойти к окну. Дрожащей правой рукой он, собрав все силы, смог открыть раму, позволив морозному воздуху окутать его и пощекотать нос. В глазах тут же защипало, вот только Майк не знал, от чего: из-за резкого порыва ледяного ветра или тяжелых, давящих на миокард эмоций, которые так долго копились внутри, что, наверное, уже начали размножаться почкованием, утяжеляя сердце и превращаясь в ощутимый, колючий комочек под его стенкой. Значит ли это что-то? Что надо двигаться дальше по этому пути? Или наоборот, он не на той тропе? Так хотелось трактовать необычное погодное явление как знак свыше. Его будто пожирало ожидание перед видением Богородицы, явившейся в небе с голубым омофором и покрывшей им людей своих для защиты от сарацинов. Он долго простоял так, полностью отрешаясь от внешнего мира. Для него существовал сейчас только он и почти апрельский снег, вызывающий слезы на глаза.       Он крупно вздрогнул, дернулся и зашипел от движения иглы в руке, когда кто-то сзади коснулся его плеча. Распахнув глаза от ужаса, Майк уставился на парня в его комнате. Немного небрежная стрижка, от которой веяло легкостью, блестящая серёжка в левом ухе и глубоко печальные, сожалеющие о чем-то своем зелено-карие глаза. Уилл. Он прямо сейчас был в его комнате, видел помятого Майка, его вывернутую наизнанку болезнью душу. По телу прошла крупная дрожь, и от неверия тот сделал несколько шагов назад и замотал головой в отрицании. В руках у Уилла была большая кружка Тэда, из нее шел пар, делая завитки в воздухе и оставляя в комнате запах горячего какао, сильно контрастирующего с морозным воздухом, дующего прямо в лицо Уилеру. Они словно оказались на двух разных половинах мира: теплая, спокойная, умиротворяющая у Уилла и леденящая душу, резкая и неприятная у Майка. На шее у Уилла был шерстяной шарф Уилера, который совсем недавно Карен собиралась убрать подальше вследствие конца зимнего сезона. Байерс покусывал губы и, чуть наклонив голову, наблюдал своим мягким, несущим покой и безмятежность, взглядом, заземляя Майка. Тот несколько раз проморгался, ожидая волны напряжения между ними, будто Уилл вот-вот сорвется, накричит, что Уилер посмел отвлечь его от работы, новой жизни, вмешивая туда свои проблемы.. Но этого не происходило. Они молчали, просто смотря друг на друга, только Майка начало немного потрясывать, от длительного нахождения на холодном воздухе. Уилл ворвался так внезапно, неожиданно, создавая в застоявшемся воздухе Майка дисбаланс, но он не рушил, а скорее имитировал огромную несдвигаемую скалу, защищающую и дающую опору. И Майку так хотелось расслабиться, сдаться, упасть в эти каменные и оберегающие руки, отдать все на волю судьбы и не думать хотя бы несколько часов. Но он стоял здесь, чувствуя себя полностью нагим перед Уиллом, со слезами на глазах, грозящими скатиться по исхудавшим бледным щекам. Он прикрыл глаза, обрамленные длинными ресницами, и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь адаптироваться. К такой ситуации его резистентность явно не была готова. Раздались легкие шаги, и вой ветра снаружи перестал колыхать его отросшие волосы.