два по цене одного

Эйрион не пришёл в школу. Дунк сначала подумал — заболел. Бывает. Хотя Эйрион редко болел — даже зимой, не как Дунк, у которого в холода соплищи лились рекой. Но один день — ну ладно. Бывает. На второй Дунк написал. «ты где?» Серое «доставлено» под сообщением. И всё. «Прочитано» не появилось. Дунк перечитал свои два слова и понял, что они выглядят жалко. Эйрион его нахуй послал. Яснее не придумаешь. Но переписывать не стал. Что есть. К концу второго дня он понял, что без Эйриона ему просто некуда деваться. На первой перемене он по привычке пошёл к лестнице запасного выхода — встал там, закурил, и только потом сообразил, что один. Лестница без Эйриона была просто лестницей. На большой перемене он сел в столовой и поймал себя на том, что место напротив — пустое, и он на него смотрит. На математике всех рассадили по парам, и Дунк остался без пары — пришлось садиться с Тео. Он вонял. К вечеру второго дня Дунк лежал у себя дома на кровати и думал, что он, кажется, сошёл с ума. Что как так — он два дня без человека, и уже не знает, как ему жить. Он опять открыл переписку. «ты где?». Серое «доставлено». Ничего. Дунк выключил телефон и положил его экраном вниз. На следующий день Эйриона снова не было. Дунк вышел из школы один — ждать некого, — и пошёл через двор. Уже почти стемнело. Холодно было, сыро. Сзади его кто-то окликнул: — Дунк! Дунк обернулся. Это был Эрик. В куртке, в вязаной шапке. Догонял его придерживая лямку рюкзака. Подбежал, остановился в шаге, выдохнул. — Привет. — Привет, — сказал Дунк. И не понял, что ещё сказать. Эрик стоял и смотрел на него снизу вверх. Без очков было видно, что у него лицо чистое, без прыщей, кожа ровная. И сережка в ухе — маленькая, серебряная. Дунк раньше не замечал. Под курткой угадывалось — узкий, стройный. Дунк всё это в одну секунду увидел. И сам не понял, почему увидел. — Я тебе хотел спасибо сказать, — Эрик говорил быстро, как будто отрепетировал и боялся забыть. — Тогда. В туалете. Я тебе так и не сказал. А ты меня… ну. Ты меня отпустил. Если бы не ты, он бы… — Да ладно, — сказал Дунк. — Не ладно. Это было важно. Я… Эрик замолчал, посмотрел на свои ботинки. — Я ещё извиниться хотел, — сказал он тише. — За то, что я смотрел. Я не должен был. Я понимаю. — Да ничего страшного, — Дунк почувствовал, что у него самого начинают гореть уши, и разозлился на себя за это. — Забыли уже. — Ладно. Они помолчали. Эрик стоял, не уходил. И Дунк, сам не зная зачем, вдруг спросил: — Слушай. А ты тогда правда на меня смотрел? Эрик поднял глаза. Лицо у него стало совсем красное — даже в темноте, даже под фонарём это было видно. Но взгляд он не отвёл. — Да. — А. — Извини, я не… — Да я не обижаюсь, — сказал Дунк быстро. И добавил, ещё быстрее: — Я просто спросил. Эрик кивнул. Дунк стоял и не понимал, куда деть руки. Сунул их в карманы. Эрик тоже сунул. Так и стояли, оба с руками в карманах, оба красные, и оба не знали, что говорить дальше. — Слушай, — сказал Эрик. И снова, как до этого, заговорил быстро, как будто заранее придумал. — Может, погуляем? Завтра. Если ты свободен. Я просто… ну… Просто погулять. Дунк открыл рот. Хотел сказать — не. А потом подумал - а почему? Но пока он это в голове прокручивал, вслух у него получилось другое. — Я пока не знаю, — сказал Дунк. — Я тебе завтра напишу, ладно? — Ладно, — Эрик кивнул. Эрик достал телефон. Дунк тоже достал. Они обменялись номерами быстро, стесняясь. — Ну. Тогда до завтра, — сказал Эрик. — Ага. Эрик ещё секунду постоял, как будто хотел добавить что-то ещё. Не добавил. Кивнул, развернулся и пошёл в другую сторону. Дунк смотрел ему в спину — узкую, в куртке, с рюкзаком на одной лямке — и думал что-то, чего сам сформулировать не мог. Потом достал телефон. В контактах появился Эрик. Просто Эрик, без фамилии. Дунк постоял с телефоном в руках. Потом убрал в карман и пошёл дальше. На четвертый день Дунк увидел его в коридоре. Сначала не понял, кто это. Просто — мужик. Не старый. Высокий, крепкий, в дорогом пальто, стоял у кабинета директора, разговаривал с какой-то учительницей. Спина прямая. Волосы белые — не седые, а белые, как у Эйриона. Дунк остановился. Учительница ушла. Мужик повернулся, и Дунк увидел его лицо — и сразу понял. Это был отец Эйриона. Лицо было Эйрионовское, только старше и жёстче. Те же скулы. Те же глаза — жесткие, холодные. Как зимнее небо. Дунк подумал — надо подойти. И сразу подумал — не надо. Эйрион четыре дня в школе не появлялся. На сообщения не отвечал. Серое «доставлено», и всё. А его отец явно знал, что с ним. Иначе он бы тут не стоял. Дунк стоял в десяти шагах и не двигался. Сердце у него заколотилось, как перед стрелкой. Он понимал, что выглядит сейчас как пацан, который к девочке подходить боится. И от этого делалось ещё хуже. Мужик смотрел в окно. Дунка не видел. Дунк подумал — ну и пиздец. Стою тут как идиот. И пошёл. Дошёл — встал в шаге. Голос у него сел, и он откашлялся. — Здравствуйте. Мужик повернулся. Не удивлённо — просто повернулся. Посмотрел. И вот тут Дунк понял, что значит, когда говорят «оценивающий взгляд». Мужик посмотрел на него. Сверху до низу. Не быстро, не медленно. На рост. На форму. На кроссовки. На лицо. И вернулся к глазам. И всё это было — секунды две. Дунк за эти две секунды как будто стал прозрачный. Мужик его увидел. И, кажется, понял про него больше, чем сам Дунк про себя понимал. — Здравствуй. — Извините, — Дунк опять откашлялся. — Вы отец Эйриона? — Да. Дунк не знал, как продолжить. Сказал прямо: — Я его друг. Он четыре дня в школу не приходит. На сообщения не отвечает. Я хотел узнать, что с ним. Мужик молчал. Дунк не понял, надо ли что-то добавить, или он сейчас просто отошьёт и уйдёт. — Друг, — сказал мужик наконец. — Да. — Я не знал, что у Эйриона есть друзья. Сказано это было ровно. Без насмешки, без удивления, без ничего. Как факт. Дунк не нашёлся, что на это ответить. Стоял. — Эйрион попал в неприятности, — сказал он. — Сейчас он в больнице. Ничего опасного для жизни. — В какой больнице? Мужик секунду посмотрел на него. — Можно его навестить? Он помолчал. — Можно, — сказал мужик. Сказал это как-то странно — не как «да, конечно», а как будто отвечал на другой вопрос, не тот, который Дунк задал. Он назвал больницу, назвал палату. Дунк кивнул. — Как тебя зовут? — Дунк. — Дунк, — мужик повторил это так, как будто записывал в каком-то внутреннем списке. — Хорошо. Развернулся и пошёл по коридору. Не быстро. Дорогое пальто колыхалось при шаге, мягко, тяжело. Каблуки у ботинок цокали по линолеуму негромко, но отчётливо. Дунк смотрел ему в спину и думал — он сейчас идёт и думает про меня. Что-то конкретное думает. Что-то типа — вот как, значит. Или — понятно теперь. Что именно ему стало понятно, Дунк понять не мог. Дунк вспомнил на третьем уроке. Эрик. Он же обещал Эрику написать. Дунк достал телефон. Открыл переписку — ту, новую, в которой ещё ни одного сообщения. Стоял, смотрел в пустое поле. У него было два варианта. Один — написать «давай погуляем». Эрик согласится. Они погуляют. С Эриком всё будет так, как у нормальных пацанов с девочками — медленно, аккуратно, по-человечески. Эрик его, наверное, даже поцелует первым. Второй — написать, что не получится. И идти в больницу к пацану, который четыре дня его игнорировал, который шлепнул его по лицу, который заставлял ему сосать, а потом делал вид что ничего не было, и послал нахуй. Дунк постоял ещё секунду. Вздохнул. Потом начал печатать. «привет. я не смогу погулять. извини» И добавил, потому что ему стало неловко: «но спасибо что предложил» После уроков Дунк пошёл в магазин у дома. У цветочной палатки он постоял минуту. Розы лежали под плёнкой, тюльпаны в ведрах, еще какие-то цветы - жёлтые маленькие, названия Дунк не знал. Дунк подумал — а если купить? И тут же подумал — пиздец как странно. Он что, ухаживает? Он постоял ещё. И поймал себя на том, что подумал: он бы ухаживал, если бы Эйрион ему разрешил. Только как за парнем ухаживать — Дунк понятия не имел. Тем более за таким. Эйриону же ничего не нравится. Он всё ненавидит. Шоколад — пошлёт. Игрушку какую-нибудь — пошлёт еще дальше. Цветы — этим же веником отпиздит. Дунк отошёл от цветов и зашёл в магазин. Долго стоял у фруктов. Купил апельсинов. Толстокорые, оранжевые, тяжёлые. Шесть штук. Положил в пакет. Потом купил ещё минералки — у него самого пересохло в горле. К больнице он шёл пешком — она была остановки три, и Дунку нужно было время. Шёл и думал — а если Эйрион выкинет апельсины? А если засмеет? А если опять скажет «отъебись» и отвернётся, как тогда в туалете? Дунк подумал — ну и пусть. Хуже, чем тогда, не будет. У больницы он постоял у входа, глядя на серые ступеньки. Пакет с апельсинами оттягивал руку. Слово «можно» опять всплыло в голове. Дунк вошёл. Палата была на третьем этаже. Двухместная, но второго пациента не было — кровать стояла застеленная. Эйрион лежал у окна. Дунк увидел его раньше, чем тот его. И секунду стоял в дверях. Эйрион был побитый — серьёзно побитый. Один глаз заплыл, как тогда после их драки, только хуже. Бровь рассечена, заклеена пластырем. Скула фиолетовая. Правая рука забинтована от кисти до локтя. Эйрион в больничной рубашке выглядел маленьким — как чей-то младший брат. У Дунка в груди что-то сжалось. Не жалость — что-то острее, нехорошее. Дунк такого раньше не чувствовал, и не знал, как назвать. — Ты зачем пришёл, — сказал Эйрион, не глядя. — Я же сказал не подходить больше. — Захотел и пришёл. Эйрион повернул голову. Медленно — видно было, что больно. — Откуда ты вообще узнал? — Отца твоего в школе встретил. — Бля. — Он сказал, что ты тут. — Ну охуенно, — Эйрион закрыл глаза. — Он тебя про что спрашивал? — Ни про что. Спросил, как меня зовут. Я сказал, что друг. — Друг, — Эйрион хмыкнул. Поморщился — видимо, хмыкать тоже было больно. Дунк постоял ещё секунду. Потом подошёл, сел на свободный стул у кровати. Поставил пакет на пол. — Что у тебя там. — Апельсины. — Нахуй мне апельсины? — Не хочешь — не ешь. Я сам съем. Эйрион усмехнулся уголком рта. Опять поморщился. Они помолчали. Дунк не знал, как начать. Эйрион не помогал. — Что произошло-то, — наконец спросил Дунк. — Подрался. — Это я понял. С кем? — Какая разница? — Эйрион. Эйрион вздохнул. Уставился в потолок. — С мужиками. На улице. — За что? — За то что я мудак. — Это я знаю. За что конкретно? Эйрион молчал долго. Дунк уже думал — не ответит. Потом Эйрион сказал, не отрывая глаз от потолка: — У клуба. — У какого клуба? Эйрион перевёл на него взгляд. Долгий. Дунк секунду не понимал. Потом понял. У него в голове щёлкнуло — клуб, мужики, такой клуб, — и Дунк сидел и не знал, какое лицо ему сейчас сделать. Эйрион следил за ним, и Дунк это чувствовал. — Что ты там делал? — А ой нахуй иди. Не твоё собачье дело. Дунк хотел сказать — моё. Но не сказал. Просто пожал плечами. — Ладно. Не моё. Эйрион на это посмотрел — резко, как будто ждал другого. Дунк не отреагировал. Наклонился, достал из пакета апельсин — и стал чистить. Эйрион следил за его руками. — Я был пьяный, — сказал он через минуту. Сам, без вопроса. — Ага. — Я там стоял. Курил. И они выходили — трое. В платьях. Все в блестках, разноцветные. — И? — Ну я и заорал. Что-то типа — вы куда, бабы, заблудились? Это пацанский район, бабам сюда нельзя. — Угу. — Они мимо прошли. Я не отстал. Пошёл за ними. Орал, что у них хуи болтаются, а они в платьях, и что им стыдно должно быть, и что таких как они раньше — ну, ты понял. — Понял. — И они меня отпиздили. Эйрион это сказал — и Дунк услышал в его голосе странную штуку. Уважение. — Жёстко отпиздили, — продолжил Эйрион. — По-настоящему. На каблуках, прикинь. — Господи. — Настоящие мужики, — сказал Эйрион. И в голосе снова было то самое. Дунк дочистил апельсин. Кожуру свернул в пакет, бросил под стул. Разделил апельсин на дольки. Пальцы стали липкие, сладкие. Дунк сидел и думал. Эйрион только что сказал — настоящие мужики. Про геев. В платьях. С блёстками. Эйрион. Который месяц назад в туалете наехал на Эрика, что тот мерзкий, что от него физически воротит. Который Дунка в живот ударил за то, что Дунк его поцеловал. И вот его отпиздили мужики в платьях с блёстками — и у Эйриона теперь в голове это всё как-то иначе сложилось. Перепаялось через простую и понятную ему вещь: уважение к тому, кто бьёт тебя сильнее. Если ты можешь его побить — значит, ты настоящий мужик, хоть в платье, хоть на каблуках, плевать. Дунк сидел и едва сдерживал улыбку. Потому что — Эйрион. Ну и потому что смешно. — Что? — спросил Эйрион. Видимо, что-то у Дунка всё-таки на лице мелькнуло. — Ничего. — Ты ржёшь, что ли? — Нет. — Ты ржёшь, бля. Он ржал. — Не ржу. Открывай рот. — Чего? — Рот, говорю. На. Дунк протянул ему дольку. — Я сам могу. — У тебя рука сломана. — Левая работает. — Открывай. Эйрион секунду смотрел на дольку. Потом — на Дунка. Дунк не отводил взгляд. Эйрион открыл рот. Дунк положил дольку ему на язык. Пальцы коснулись губ — Дунк это поймал, у него по руке прошло что-то тёплое, и он сделал вид, что не заметил. Эйрион жевал медленно. Не сводил с Дунка глаз. — Ну как, — спросил Дунк. — Сладкий. Дунк взял ещё дольку, протянул. Эйрион снова открыл рот. Снова взял с пальцев. На этот раз медленнее. Они так молчали ещё долго. Дунк кормил его дольку за долькой, и Эйрион ел, и оба ничего не говорили. В палате было тихо — где-то за дверью катили каталку, кто-то говорил по громкой связи, но это всё было где-то далеко. — Ты любишь апельсины? — спросил Дунк. Эйрион помолчал. — Мама любила. Дунк кивнул. Не сказал ничего. Взял следующую дольку — у него рука немного дрогнула, он это сам заметил, — и протянул. Эйрион открыл рот. Эйрион вернулся в школу в среду. Дунк его в коридоре увидел — на расстоянии, в толпе. Кивнули друг другу. И всё. Эйрион пошёл на свой урок, Дунк на свой. И ещё два дня — ничего. Просто ходили мимо. На переменах не встречались. Дунк решил, что не будет лезть. Решил — пусть Эйрион сам. А сам стоял на лестнице каждый день после уроков. На всякий случай. Было уже темно, сейчас рано темнело. Двор пустой, только фонарь у мусорки. Дунк стоял с сигаретой, плечом к стене, и думал, что зря, наверное, ждёт. Что Эйрион, видимо, всё-таки решил по-своему — что лучше делать вид. Что апельсины ничего не значили. Что «мама любила» — это случайно вырвалось, и Эйрион потом ругал себя за это. Дунк уже хотел докурить и пойти, когда дверь скрипнула. Эйрион вышел на площадку. Один глаз ещё был жёлтый. Бровь со снятым пластырем — шрам розовый, свежий. Правая рука в гипсе, на перевязи. В куртке внакидку, потому что в рукав бы не влезла. Дунк смотрел на него и думал — а ведь красивый. Битый, в гипсе, перебинтованный, и всё равно красивый. Даже больше, чем раньше. Какой-то — настоящий, как будто всё лишнее с него сбили. Эйрион подошёл. Встал рядом, плечом к той же стене. — Привет. — Привет. — Куришь. — Курю. — Дай. Дунк молча протянул ему сигарету — ту, которую сам уже наполовину выкурил. Эйрион помедлил секунду — Дунк это увидел, секундное колебание, — а потом всё-таки взял. Левой рукой, неловко. Затянулся. — Где вейп, — спросил Дунк. — Отец забрал. — Чего так. — Сказал — раз пить полез, значит, и без вейпа обойдёшься. — Логично. — Иди нахуй. Эйрион затянулся ещё. Передал сигарету обратно — Дунк взял. Затянулся. Вернул. Они так и стояли, передавая одну сигарету. У Дунка уже фильтр был мокрый — и от него, и от Эйриона. Сладко-горько-табачно. Дунк затянулся и поймал себя на том, что чувствует — Эйрион тут был ртом только что. И в груди сделалось тепло, не от никотина. — Слушай, — сказал Эйрион. Не глядя. — Чего. — Я тогда в туалете. Что я говорил. — Помню. — Не слушай. Дунк затянулся. — Ладно. — Я мудак был. — Знаю. Эйрион хмыкнул. Не поморщился — видно, бровь уже не болела. — Ты, главное, никому, — сказал он. Очень тихо. — Никому. — Я серьёзно. Вообще никому. — Я понял, Эйрион. Никому. Эйрион кивнул. Молчал. Дунк передал ему сигарету. Эйрион взял. Затянулся. Дунк смотрел на него сбоку и думал, что Эйрион сейчас сказал больше, чем за всё время, что они знакомы. Не словами — словами он сказал три фразы. А тем, что вышел сюда. Что взял сигарету Дунка. Что попросил никому не говорить — признал, что есть что не говорить. Это уже было больше всего, что было раньше. И при этом — Дунк это тоже понимал — Эйрион не перестанет быть Эйрионом. Завтра он будет такой же — наглый, злой, с битой бровью и сломанной рукой. Будет хамить учителям. Будет мудачить. Будет, наверное, иногда снова срываться и говорить ему «иди нахуй». Будет долго не разрешать держаться за руку, обниматься, целоваться. Будет страшно бояться, что кто-то узнает. Будет на людях держаться от Дунка так же, как сейчас от любого пацана из класса, — с той же брезгливостью. И Дунк это всё знал. И знал, что будет тяжело. Но Эйрион стоял сейчас рядом, плечом к плечу, и курил его сигарету, и сказал «не слушай», что в его языке означало «прости», и сказал «никому», что в его языке означало, что между ними что-то есть. И это «есть» — оно было общее. Дунку этого хватало. Ему вообще-то нравилось, что Эйрион такой. Жёсткий, костлявый, злой, мудак. И принц, и чудище. Если бы он был мягкий и хороший — это был бы не Эйрион. А Дунку нужен был именно Эйрион. Этот. Эйрион докурил сигарету до фильтра. Бросил окурок, придавил. Дунк смотрел на этот окурок — раздавленный, общий — и думал, что вот это, наверное, и есть то, чего он раньше не понимал, как назвать. — Дунк. — Чё. — Пошли. Дунк постоял секунду. Потом оттолкнулся плечом от стены. — Пошли. Они пошли. Эйрион шёл рядом, гипс белел в темноте, куртка болталась на одном плече. Дунк краем глаза смотрел на него и думал, что теперь это надолго. Может, навсегда. И это, в общем, хорошо.