Может в параллельной вселенной мы наконец-то счастливы?

Когда Сугуру Гето уходил из колледжа, он не оглядывался. В его ушах всё еще стоял шум аплодисментов тех жителей деревни — мерзкий, сухой звук, окончательно закрепивший в его сознании термин «обезьяны». Он уходил не для того, чтобы стать злодеем в классическом понимании, а для того, чтобы стать творцом. В его голове план был кристально чист: создать мир, где магам больше не придется глотать проклятия ради спасения тех, кто их боится. Он планировал собрать армию единомышленников, накопить мощь тысяч проклятых духов и одним сокрушительным ударом изменить демографию планеты. ​Сугуру верил, что Сатору поймет. Со временем. Когда пыль уляжется, и они снова смогут сидеть на веранде колледжа, не обремененные долгом перед «слабыми». ​Но в самом колледже жизнь не просто изменилась — она надломилась. Сатору Годжо, официально признанный «Сильнейшим», теперь напоминал идеально отлаженный механизм. Он освоил автоматическую Бесконечность, и теперь между ним и миром всегда был барьер. Но этот барьер работал в обе стороны: Сатору стал недосягаемым не только для врагов, но и для друзей. ​Коридоры общежития стали невыносимо длинными. Сатору по привычке покупал две банки газировки в автомате, а потом долго смотрел на вторую, пока та не становилась теплой. Он стал выполнять миссии в два раза быстрее, словно пытаясь обогнать собственные мысли. Сёко, единственная, кто остался рядом, молча курила в морге, глядя на пустую кушетку, где раньше мог бы сидеть Сугуру, отпуская едкие шуточки. Между ней и Сатору повисло негласное правило: никогда не произносить это имя. Имя «Сугуру» стало радиацией — стоило его коснуться, и старая рана начинала кровоточить с новой силой. Годы шли, и амбиции Сугуру начали приобретать уродливые формы. Его «семья» росла, но вместе с ней росла и его изоляция. Чтобы поддерживать порядок, ему приходилось быть всё более жестоким. Он начал провоцировать инциденты, которые уже не выглядели как «спасение магов». Его действия становились радикальнее: ради выманивания нужного проклятия он был готов пожертвовать жизнями молодых адептов, которых считал «недостаточно преданными идее». ​Сатору наблюдал за этим через отчеты, где каждый новый оставлял на его лице еще одну невидимую трещину. Он до последнего надеялся, что это ошибка, что Сугуру просто играет роль. Но когда в одном из столкновений серьезно пострадали ученики младших курсов, Сатору понял: время разговоров прошло. ​Решающая битва была назначена Сугуру в самом сердце Токио. Он верил, что его «Максимум: Узумаки», подпитанный тысячами накопленных духов, сможет создать купол, который отсечет проклятую энергию обычных людей, оставив их беззащитными перед его волей. Это была его утопия. Но проклятия, рожденные из чистой ненависти, которую Сугуру копил в себе годами, в момент активации техники вошли в резонанс с его собственным отчаянием. Хаос вырвался из-под контроля. Токио содрогался. Воздух в районе Синдзюку стал вязким, перенасыщенным проклятой энергией. Сугуру стоял на крыше полуразрушенного торгового центра, его пальцы сплетались в печатях с пугающей скоростью. Вокруг него кружился вихрь из сотен проклятий, образуя живой щит. ​Сатору приземлился напротив. Его повязка была снята, и Шесть Глаз сияли ледяным, неестественным светом. ​— Ты опоздал, Сатору, — Сугуру улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз. — Барьер уже возведен. Ещё десять минут, и проклятая энергия тех, кого ты защищаешь, обернётся против них самих. ​— Прекрати это, Сугуру, — голос Годжо был пугающе спокойным. — Ты не мессия. Ты просто запутавшийся идиот, который тонет в собственной желчи. ​— Я? Тону? — Гето резко взмахнул рукой, посылая в Сатору гигантского духа первого ранга. — Я единственный, кто научился плавать в этом дерьме, пока ты строил из себя бога! ​Синдзюку замер в липком предчувствии конца. На крыше высотки Сугуру Гето стоял неподвижно, сложив руки в широких рукавах своей кассаи. Ветер трепал его длинные волосы, а за его спиной небо казалось живым — тысячи проклятий низшего и среднего рангов сплетались в копошащуюся черную тучу. ​Сатору Годжо завис в воздухе в нескольких метрах напротив. Он медленно стянул повязку, и его глаза, Шесть Глаз, вспыхнули ледяным неоном. ​— Последний шанс, Сугуру, — голос Сатору был лишен эмоций, но воздух вокруг него вибрировал от избытка проклятой энергии. — Отзови духов. ​— Шансы закончились еще в Синдзюку, Сатору, — Сугуру мягко улыбнулся, и в этой улыбке сквозила бездонная усталость. — Теперь есть только результат. ​Гето резко выставил ладонь вперед. Из черной тучи за его спиной вырвались сотни духов-разведчиков, похожих на гигантских сороконожек. Они не атаковали напрямую — они начали плести барьерную сеть, пытаясь ограничить пространство для маневра Годжо. ​Сатору даже не шелохнулся. Синий свет вспыхнул на кончиках его пальцев. — Техника: Синий. ​Пространство между ними схлопнулось. Сороконожек просто стерло в пыль, а Сугуру почувствовал, как его самого затягивает в образовавшуюся воронку. Он вонзил в крышу здания сразу трех проклятых духов, которые использовали свои тела как якоря, удерживая его на месте. ​— Неплохо, — выдохнул Сугуру. — Но ты всегда забываешь, что количество тоже имеет значение. ​Он хлопнул в ладоши. Из-под ног Сатору, прямо из пустого воздуха, вынырнули духи высшего ранга. Один из них, многорукое божество с печатями вместо глаз, ударил по «Бесконечности». Раздался звук, похожий на скрежет металла по стеклу. Бесконечность не пропустила удар, но Сатору почувствовал давление — Сугуру использовал проклятые инструменты, вшитые в тела своих слуг, чтобы нейтрализовать барьер. ​Сатору рванулся вперед. Его кулак, усиленный «Синим», врезался в лицо Сугуру, но в последний миг Гето подставил под удар полупрозрачного духа-щита. Дух разлетелся на куски, Сугуру отлетело назад, пробивая собой кирпичную кладку парапета. ​Он поднялся, сплевывая кровь. Его взгляд стал безумным. — Ещё! Больше! — закричал он. ​Он начал выбрасывать из своего хранилища всё, что у него было. Улицы внизу заполнились криками: его проклятия начали атаковать не только Сатору, но и периметр, где находились группы поддержки колледжа. Сатору на секунду отвлекся, глядя вниз, туда, где Сёко и ученики пытались сдержать волну. ​Эта секунда стоила ему всего. ​— Попался, — прошептал Сугуру. ​Он сложил пальцы в сложную, ломаную печать. — Максимум: Узумаки. ​Тысячи проклятий начали стягиваться в одну точку, образуя вращающуюся сферу черного цвета. Но из-за того, что Сугуру был истощен, а Сатору находился слишком близко со своей нестабильной энергией «Красного», которую он готовил для контратаки, произошел резонанс. ​Сфера «Узумаки» начала пульсировать не черным, а ослепительно-белым светом. Она начала всасывать в себя окружающую реальность, разрушая барьеры и здания. ​— Сугуру, остановись! Твоя техника сбоит! — крикнул Сатору, пытаясь дотянуться до друга, но гравитационный вихрь отталкивал его. ​— Я... я контролирую... — Гето вцепился в свои волосы, его вены на лице вздулись, из носа пошла кровь. Он вливал в технику всё свое отчаяние, всю ненависть к миру, и техника ответила ему — она просто взорвалась. Мир перестал звучать. Взрыв «Узумаки», вошедший в резонанс с бесконечной энергией Сатору, не просто снес здания — он выжег сам воздух, оставив после себя звенящую, стерильную тишину. Пыль оседала медленно, хлопьями, похожими на серый снег, укрывая руины Синдзюку саваном. ​Сугуру пришел в себя от того, что его легкие горели. Каждый вдох ощущался как глоток битого стекла. Он лежал на спине, глядя в мутное, затянутое хмарью небо. Мысли ворочались в голове медленно, как тяжелые камни. «Я жив? Значит, я победил?» ​Он попытался пошевелиться, и вспышка боли в позвоночнике едва не лишила его сознания снова. Нижняя часть тела была мертвым грузом, левая рука — бесполезным придатком. Сугуру зубами вцепился в губу, подавляя крик, и, опираясь на одну лишь правую руку, перевернулся на живот. ​Первое, что он увидел, была Сёко. ​Она лежала в нескольких метрах, наполовину заваленная обломками рекламного щита. Её лицо, обычно спокойное и отрешенное, было искажено маской боли. Она была жива — Сугуру видел, как судорожно вздрагивают её плечи, но её взгляд был пустым, устремленным в никуда. Она даже не пыталась лечить себя. Она просто смотрела. ​Сугуру проследил за её взглядом, и в этот момент его сердце просто перестало биться. ​В самом центре выжженного кратера, там, где земля превратилась в стекло, сидел Сатору. Он не парил над землей, не сиял божественным светом. Он сидел, бессильно прислонившись спиной к треснувшей бетонной опоре. Его Шесть Глаз, обычно полные бесконечного неба, были подернуты туманом, а по лицу, смешиваясь с грязью и пылью, текла густая, пугающе темная кровь. Синяя куртка превратилась в лохмотья, обнажая рваные раны на груди. ​Бесконечности больше не было. Сатору Годжо был беззащитен. ​— Сатору... — звук, вырвавшийся из горла Сугуру, не был похож на человеческий голос. Это был хрип умирающего. ​Он пополз. Каждое движение стоило ему запредельных усилий. Пальцы скребли по оплавленному асфальту, ногти ломались, оставляя на камнях кровавые борозды. Он не чувствовал боли в теле — только в груди, где всё выжигало осознание: это сделал он. Не проклятие, не враг, не «обезьяна». Он. ​Добрался. Сугуру судорожно, почти грубо схватил Годжо за плечи. Тело Сатору качнулось, голова безвольно упала на плечо Гето. Сугуру замер, боясь почувствовать холод, но кожа Сатору всё еще была обжигающе горячей от лихорадки и перенапряжения. ​— Сатору! Смотри на меня! — Сугуру затряс его, срываясь на крик. — Ты не имеешь права! Слышишь?! Ты сильнейший! Ты бог этого чертова мира! Вставай и скажи, что я проиграл! Ударь меня! ​Сатору медленно, мучительно долго приподнял веки. В его глазах не было ненависти. Только бесконечная, тихая печаль. ​— Су... гуру... — его голос был тише шелеста опадающей пыли. — Опять ты... кричишь... ​— Прости меня, — Сугуру уткнулся лбом в окровавленное плечо друга, и его наконец прорвало. Рыдания сотрясали его изломанное тело, он захлебывался слезами, пачкая лицо в крови Сатору. — Прости, прости меня! Я такой идиот! Я думал, что если уничтожу их всех, нам больше не будет больно. Я думал, что строю рай для нас... а я просто выжег всё, что у нас было! ​— Глупый... — Сатору слабо шевельнул пальцами, пытаясь коснуться рукава Сугуру, но рука бессильно упала на землю. — Ты ведь... всегда... ненавидел запах крови... зачем ты... устроил это... здесь? ​— Я запутался, Сатору! — выл Гето, прижимая Годжо к себе так сильно, словно пытался силой впихнуть в него свою жизнь. — Я запутался в этой гребаной праведности, в этих проклятиях... Я хотел, чтобы мы снова смеялись, как в тот день в Окинаве. Я хотел, чтобы ты перестал быть щитом для этого гнилого мира! Но без тебя... Сатору, без тебя в этом мире вообще нет смысла. Только пустота. Только этот вкус рвоты, который ничем не запить... ​Сатору едва заметно улыбнулся. Это была та самая улыбка — немного самовлюбленная, немного грустная. Та, которую Сугуру видел тысячи раз в коридорах колледжа. ​— Сёко... — прошептал Годжо. — Позаботься... о ней. И о себе... Сугуру. Ты же... добрый. Не ври... себе больше. ​— Нет! Не смей прощаться! — Сугуру вскинул голову, его лицо было маской из грязи, слез и абсолютного отчаяния. — Сёко! Помоги ему! Пожалуйста! Я всё отдам, я уничтожу все проклятия, я сдамся им на казнь, только не дай ему уйти! ​Сёко Иэири, преодолевая агонию, подползла к ним. Её руки дрожали, когда она коснулась груди Сатору. Тонкая струйка обратной проклятой техники вспыхнула и тут же погасла. Она была пуста. Совсем. ​— Я не могу... — прошептала она, и из её глаз впервые за многие годы брызнули слезы. ​Сугуру посмотрел на Сатору, потом на свои руки. Он понял. Его «Узумаки» не просто разрушила город — она поглотила саму суть магии в этом радиусе. Он сам лишил Сатору шанса на спасение. ​Гето замолк. Он просто обнял Сатору, качаясь из стороны в сторону среди руин, которые должны были стать фундаментом его нового мира. В этот момент он не был мессией, не был врагом общества. Он был просто Сугуру Гето — человеком, который любил слишком сильно и слишком неправильно. ​— Мы могли бы просто уехать, — прошептал он в окровавленные волосы друга. — В тот день... мы могли бы просто уйти вместе. Почему я был таким гордым? Сатору... пожалуйста... не оставляй меня здесь одного. ​В сером небе над Синдзюку не было богов. Были только двое сильнейших, которые наконец-то стали равны в своем бессилии, и одна женщина, которая не могла их спасти. Сугуру закрыл глаза, прижимаясь щекой к холодеющему лбу Сатору, и впервые за десять лет он не чувствовал ненависти. Только бесконечную, ледяную зиму.