Кабира.

К его губам хочу прижаться,

Хочу прильнуть к его груди,

В его «люблю» хочу купаться…

О, Господи, не осуди…

Не осуди, что я украдкой,

Тайком к нему бегу опять…

Мне страшно, горько, стыдно, сладко…

Всех чувств моих не передать…

Не осуждай меня, не надо,

Ты накажи — я всё стерплю,

Не испугают муки ада —

В сто крат сильней его люблю.

***

Осень 1520 года, большой базар Стамбула. Сулейман впервые после восшествия на трон выезжает в народ — без помпы, в скромной одежде, с двумя телохранителями в штатском. Он хочет увидеть, как живут его подданные, почувствовать запахи, услышать голоса. Ему нравится это делать, видеть их в чистом виде, и знать всё своими глазами.. Базар шумит, торгуют, ссорятся, смеются. Сулейман идёт, вдыхает корицу, шафран, кожу, пот. Ему почти хорошо — впервые за месяцы. А потом он слышит звук. Сначала он не понимает, что это. Не флейта, не барабан, не голос. Это струны, но такие нежные, будто кто-то гладит шёлк. Сулейман останавливается. Телохранители натыкаются на него. — Повелитель? - шепчет один. — Тише. Слушай. Звук ведёт его. Он идёт через ряды торговцев мясом, потом коврами, потом книгами. В самом конце базара, у старых стен, там, где уже почти никого нет, сидит человек. Он сидит прямо на земле, скрестив ноги. На нём белая льняная одежда, босые ноги в дорожной пыли. Волосы — длинные, светло-русые — падают на лицо, когда он наклоняет голову над инструментом. Инструмент странный — длинная шейка, деревянная чаша, несколько струн. Руки двигаются медленно, будто он не играет, а разговаривает с деревом и струнами. Никто не бросает ему монет. Никто не стоит рядом. Он играет для себя. Сулейман подходит ближе. Телохранитель хватает его за рукав. — Господин, это опасно, вдруг он сумасшедший или убийца. - шепчет он, с подозрением косясь на музыканта. Сулейман выдёргивает руку. Подходит. Останавливается в двух шагах от музыканта. Музыка замолкает. Человек поднимает голову, давая увидеть своё лицо. Сулейман с удивлением отмечает про себя, его красоту нехарактерную мужчинам. Волосы — светло-русые, длинные, ниже плеч, падают на лицо мягкими прядями, обрамляя его как нимб. В тусклом свете они отливают серебром. Но не волосы заставляют Сулеймана замереть. Глаза. Фиалковые. Тёмно-фиолетовые, как небо над горами, каких Сулейман никогда не видел — глубокие, с влажным блеском, будто внутри каждого зрачка горит вечерняя звезда. Лицо точеное, бледное, почти прозрачное. С первой секунды кажется, что он болен — слишком хрупок, слишком не от мира сего. А в следующую — что он святой. Такой, каких не встретишь в мечетях. Не имам, не дервиш, не пророк. Кто-то другой. Тот, кому позволено смотреть на самого падишаха без страха. Музыкант не отводит взгляд. Фиалковые глаза смотрят прямо, спокойно, с тихой насмешкой, словно заглядывют прямо в душу, и не отпускают. И Сулейман понимает.. Этот человек не поклонится. Никогда. Если не перед Падишахом, то больше ни перед кем. — Играй дальше. - говорит Сулейман, всё же оторвавшись от его манящих глаз. Человек не встаёт, не кланяется, не спрашивает, кто его просит. Он просто опускает глаза, кладёт пальцы на струны — и продолжает. Теперь Сулейман слушает стоя. Две минуты, пять, десять. Базар гудит за спиной, кто-то толкает его, ругается, но он не двигается. Вслушивается в эту прекрасную мелодию. Когда музыка затихает, Сулейман садится рядом. На землю. На пыль и ореховую скорлупу. — Как тебя зовут? - спрашивает он тихо, снова заглядывая в эти глаза. — Зачем тебе моё имя? - голос низкий, хрипловатый, смазанный акцентом. — Ты услышал меня. Этого достаточно. — Недостаточно. Я хочу знать, кто ты. - упрямо говорил, ведь было неутолимое желание узнать его. — Илай. Я Илай. - медленно сказал, подняв на него глаза. Сулейман вздрагивает, от этого зрительного контакта, но не отрывает взгляда. — Если узнал, то иди своей дорогой. Твоя дорога далека от меня. - вновь отводит взгляд, смотря на свой инструмент. Сулейман смотрит на этого человека, который сидит в пыли, босой, бедный, и говорит, словно никогда не знал страха. Ни перед людьми. Ни перед смертью. — Ты знаешь, кто я? — спрашивает Сулейман (в который раз за жизнь, но сейчас почему-то ему важно услышать ответ). Человек поднимает фиалковые глаза. — Я не знаю твоего имени. Но я знаю, что ты несчастен. Твой сан — тяжёлый. Он весит больше, чем этот инструмент. И тебе не с кем это разделить. И дорога твоя тяжела.. - словно видел будущее сказал он, прикрыв глаза. Сулейман сглатывает. Он не плакал годами. А сейчас он близок как никогда. — Приходи во дворец.. - говорит он, не успев даже сформулировать мысль, и сейчас просто говорил всё что придёт в голову. — Я дам тебе кров, еду, одежду. Ты будешь играть для меня. — Я не играю для тех, кто платит. - отрицательно мотнул головой, испустив тихий вздох. — А для тех, кто просит? - сщурился вглядываясь в его лицо. Человек молчит. Потом чуть наклоняет голову — не поклон, а жест согласия. — Приходи сегодня ночью. - говорит Сулейман. — Скажешь стражникам, что тебя ждёт падишах. — Падишах? - брови человека поднимаются. — Тот, кого называют Сулейманом? — Да. - с неожиданным смущением, и толикой гордости он согласно кивает. Человек смотрит на него долго. Потом улыбается — мягко, чуть печально. Сулейману казалось что ради этой улыбки, он готов хоть горы обрушить. И.. Ужаснулся. Он? Ради мужчины? — Я думал, падишахи ездят на золотых лошадях и не садятся в пыль. - усмехнулся, а после вновь вернул равнодушное лицо. — А я думал, - усмехается Сулейман, вставая и отряхивая кафтан. — что святые не играют на базарах. - пожимает плечами. Он разворачивается и уходит. Не оглядывается, но очень хочет. Нельзя давать слабину. Смотря в спину нового знакомого, Илай опускает голову задумчиво смотря на свои исцарапанные и грязные руки. Ему всегда было всё равно на свой вид, и то как люди любят топтать его в грязь. Он просто смирился с тем, что все стали эгоистичными душами, готовые жертвовать чужими невинными жизнями ради своей. Новый Падишах. Султан Сулейман. И этот самый Сулейман пригласил его к себе поиграть музыку.. Если он постарается, то сможет умыть эти грязные руки, и перестанет пачкать струны своего инструмента? Было бы славно будь так. Илаф никогда не просил многого, он отличался кротким нравом, и наслаждался меньшим от жизни, предпочитая отдавать всё своим братьям и сёстрам, которые сейчас наверняка в лучшем мире.. Да.. Им там лучше, и они ждут его только тогда, когда его срок жизни истечёт по велению судьбы, а не по чужому приказу. И Илай постарается ради своей жизни. Он не боится смерти, но боится разочарования в глазах близких. Осталось несколько часов до вечера...

***

Через четыре часа, когда солнце село, Илай подошёл к воротам Топкапы. Стража сначала захотела прогнать босого бродягу, но один из телохранителей, который был с султаном на базаре, узнал белые одежды и длинные волосы, и провожает его до покоев повелителя выбрав самое нелюдное место, дабы скрыть этого грязного мужчину от чужих глаз. Не хватало лишних слухов. — Нельзя смотреть султану в глаза. Опускаешь взгляд в пол, или смотришь в сторону. Если султан обращается к тебе — смотреть вниз или на его ноги. Стоять только согнувшись. - начал объяснять правила при Повелителе стражник, по пути к покоям. — Нельзя поворачиваться спиной к султану только пятиться назад. Нельзя садиться в присутствии султана без его прямого разрешения. Говорить только шёпотом или очень тихо. Первым не начинать разговор — только отвечать. Не спорить, не возражать, не перебивать. Если подаёшь предметы, всё подавать двумя руками, согнувшись. Не поворачиваться спиной при уходе. Запрещённые действия.. Нельзя храпеть, - он с подозрением посмотрел на бродягу, отметив у себя в голове только то, что тот вряд-ли вообще когда-либо станет спать на глазах у Повелителя. Уж точно нет.. — сморкаться, плевать, чесаться в присутствии султана. Нельзя смеяться громко. Нельзя переступать через порог его покоев, только перешагивать. - как только он закончил, они остановились возле широких дверей, по двум сторонах которых стояла стража из двух человек. — Ты меня понял? - метнул колкий взгляд в него. — Да. - лишь ответил он, запомнив из всего набора слов только слово «Нельзя». Но уже что-то. После его положительного ответа, двери распахнулись и Илай вошёл внутрь, и как только двери закрылись он поднял взгляд на фигуру по-середине комнаты. Ни поклона, ни приветствия. Просто молчание режущее слух. Султан стоял в тонкой белой рубахе, и с тонким кафтаном сверху, а снизу обыкновенные но отличающее отличным качеством шаровары. Сулейман убрал руки за спину, взирая на Илая и отмечая в голове новую информацию о нём. Например при другом свете блеск глаз, и необычайно красивый отлив хоть и грязных, но шикарных волос. — Илай. - пробуя его имя на вкус позвал его Сулейман, а Илай лишь приподнял бровь медленно подойдя ближе, словно змея обвивала свою жертву. Но Илай не подошёл ближе, лишь остановился в полуметре и раскрыл губы. — Мне сыграть? — ..Да. - кивнул Сулейман, и присел на крае своего ложе, глянув на Илая, который присел возле ног Повелителя, и из-за окна на него падал красивый лунный свет, освещая его лицо, и фиалковые глаза начали блестеть, а светло-русые волосы мерцать под этим же светом. Он не смотрел на султана. Не потому, что запомнил правило про взгляд. Просто музыка не рождается из глаз. Илай положил сетар на колени. Провёл пальцем по струнам — пробуя, слушая, как отзывается. Сулейман смотрел на его руки. Длинные бледные пальцы двигались медленно. Илай крутил колки, щипал струны, хмурился, когда нота казалась не той. Это могло длиться вечность. — Ты всегда так долго? - спросил Сулейман тихо, боясь нарушить эту уютную тишину для них. — Нет. - Илай поднял фиалковые глаза на миг. — Просто я никогда не играл для Повелителя. - пожал плечами, продолжая возиться с инструментом. — Это меняет дело? - с хмыком спросил Падишах, сщурив глаза. — Это меняет тишину. - он опустил взгляд обратно на струны. — Когда играешь для одного, струны должны звучать только для него. Они не терпят лишних ушей. Сулейман замолчал. Ему показалось, что этот босой говорит о чём-то большем, чем музыка. Но он не стал спрашивать. Он ждал. Первая нота родилась из тишины — тонкая, дрожащая. Сулейман вздрогнул. Придворные музыканты играли громко, для пышности. А здесь кто-то плакал на струнах. Вторая нота подхватила первую, закружила. Илай закрыл глаза. Голова склонилась набок как у слепого, который идёт на звук, не видимый другим. Левая рука скользнула по длинному грифу плавно, без рывков. Правая ногтем указательного пальца выдёргивала из струн живые голоса. Не было чёткой мелодии. Не было начала и конца. Было течение. Как вода в горной реке то тихая и прозрачная, то бурлящая на камнях, то взлетающая брызгами к небу. Сулейман забыл, что он падишах. Забыл, что за дверями ждут визири, что Ибрагим ждёт ответа на письмо. Забыл своё имя. Он слышал, и терял разум. Музыка то поднималась до высоких, почти женских нот, то падала в низ, где басовая струна рычала, как раненый зверь. Пальцы Илая бежали по грифу, замирали, скользили снова. Он не смотрел на свои руки. Он вообще, казалось, был не здесь. Сулейман смотрел на него. Лунный свет падал из окна, выхватывая лицо бледное, точеное, как на старых иконах. Светло-русые волосы мерцали серебром. Фиалковые глаза были закрыты и в этом было что-то неправильно неправильное. Святой? Безумец? Или просто человек, который забыл, что должен кланяться? Илай вдруг открыл глаза. Резко. Неожиданно. И посмотрел прямо на Сулеймана, чья душа прожглась от этого взгляда. Игра не остановилась. Струны продолжали петь, а он — смотреть. В упор. Фиалки в полумраке казались чёрными, но в них горело что-то, от чего Сулейман забыл, как дышать. — Ты чего? - спросил Илай, не убирая пальцев со струн. Сулейман не ответил. Он не знал, что сказать. Никто никогда не спрашивал падишаха «Ты чего». Илай усмехнулся — уголком губ, коротко, почти не заметно. — Никто не смотрит на меня во время игры. ‐ сказал он. — Обычно слушают. А ты смотришь. — А ты не любишь, когда смотрят? - голос Сулеймана прозвучал хрипло. — Не привык. - Илай опустил взгляд на струны, провёл по ним тыльной стороной ладони глуша, успокаивая. — Но тебе можно. — Почему? - с любопытсвом спросил он, чуть поддавшись вперёд. — Потому что ты не требуешь. Ты… Смотришь. Илай замолчал. Положил руки на струны — не играя, просто держа. В комнате стало тихо. Слышно было только то, как догорают свечи. — Играй дальше. - тихо сказал Сулейман. — Не могу. - ответил Илай, не поднимая глаз. — Почему? — Потому что сейчас я вижу тебя. А когда играю — вижу только музыку. Она не любит свидетелей. - выдохнул слова, чуть откинув голову и наклонив её, смотря на Сулеймана. Сулейман нахмурился. Он не понял, обиделся или задумался. — Ты говоришь загадками. — Я говорю правду. - Илай поднял голову, и в свете луны его глаза снова стали фиалковыми — глубокими, влажными, будто он только что плакал, но не плакал. — Загадку можно разгадать. А правду — только принять. Сулейман выдохнул — медленно, как после долгого бега. — Принимаю. - сказал он. — Не играй. Сиди молча. Илай кивнул. Они сидели в тишине. Один на ложе. Другой на полу, босой, с сетаром на коленях, в грязной и пыльной одежде. Луна ползла по небу, свечи догорали одна за другой. Сулейман закрыл глаза. На его губах замерла странная, давно забытая улыбка. А Илай смотрел на него спокойно и открыто. Не боялся... А потому что бояться здесь было некого. Был просто человек, который впервые за долгое время услышал тишину, которая была ему необходима.