Кабира.

— Замылил глазки, запудрил мозги

В мечты ворвался безумным штормом.

Ты, как волшебник, взмахнув рукою

Наполнил мир мой одним собою.

В ушах твой голос, в глазах твой образ

Улыбка ЭТА свела с ума…

И я забыла о том что кто Я,

О том что думать о тебе нельзя.

Но… я не знаю… в тебе есть ЧТО ТО

Что тянет, манит, зовёт к себе,

И каждый раз пронзает током,

Когда подумаю о тебе…

В твои сетях я мечусь как птица

Из не вырваться мне никак.

Тебя я пью не могу напиться,

Сильней хмелея, чем от вина.

И сколь б это не продолжалось

Секунда… день… или месяца

И как бы сильно не напивалась

Но… мало М А Л О мне тебя…

— Натарулька.

***

Я был всю ночь в покоях у Падишаха. Но ни разу не смыкал глаз, ведь вид отсюда был великолепен.. Там, внизу ничего не видно, а здесь.. Можно увидеть всю прелесть природы, и мира созданного неизвестно кем. То ли Богом-Творцом, то ли Аллахом, Брахмой, Ахурамазда, Яхве... У всех своё понятие. Я же... А я не уверен в своём сердце. К кому оно тянется больше, а к кому меньше. Тяжёлый вздох вырвался из моих уст, а взгляд устремился далеко вперед в вид из окна. Я так не вписываюсь в атмосферу этого дворца.. А мой вид.. Так жалок. Я ещё никогда не испытывал стыда за свой вид, ведь всегда плыл по течению судьбы, но именно сейчас... Меня охватил стыд. Я выгляжу жалко. А запашок от меня наверное просто убийственный. Сколько я не мылся? Давно. Второй тяжёлый вздох вырвался, а губы сжались в тонкую полоску, пальцы начали ласкать излюбленный и родной инструмент. На моё плечо опустилась тяжёлая рука, и я вздрогнул подняв взгляд из под ресниц на тревожника моего личного пространства. Это был Султан.. Такой величественный, на фоне которого я кажусь ещё меньше, и тоньше.. Пальцы сжали потрёпанную двересину инструмента. — Доброе утро, Повелитель. - я кивнул ему, всё так же сидя спиной к нему. Он хмыкнул, и присел возле меня на тахте, вглядываясь в окно, в которое я пристально смотрел. — Ты не спал, да? - он повернулся лицом ко мне, положив руки на свои колени. — Да.. Не мог пропустить такой прекрасный вид из окна... Природа заставляет биться сердце чаще, а угнетающие мысли улетучиваются, заставляя разум стать спокойным, и холодным. - медленно говорил, пока глаза жадно разглядывали поднимающее солнце. — Хм. Ты прав. - он усмехнулся, так же устремив взгляд на солнце. – Только почему не пошёл на веранду? Там вид лучше.. — ..Меня могут увидеть. Я грязен, и неопрятен. Могут слухи разойтись по дворцу, и люди будут коситься на тебя. - пожал плечами. Взгляд Сулеймана быстро метнулся ко мне, словно окатывая холодной водой. — Они не посмеют. Моя воля превыше всего. - но увидев что я всё так же неприступен, он немного тише добавил. — Ты можешь искупаться в моём хаммаме, а слуги дадут тебе чистую одежду. Не беспокойся, в мой хаммам никто не войдёт. - указал на широкие двери, возле входа на веранду. — ... - я молча пожал плечами, и встав с тахты медленно подошёл к дверям, и последний раз глянув через плечо на Султана, вошёл внутрь, тут же прикрыв глаза от летящего в лицо тёплого пара. — Тепло... - грязная одежда тут же полетела в сторону, а сам я переместился на мраморную ступеньку, опуская ноги в тёплую воду. Вода тут же приняла немного мутный оттенок, из-за чего моё лицо сморщилось, но сцепив зубы начал тереть тело мочалкой, поджав губу и глядя на то, как с меня вылетает грязь. — Грязный...

***

Илай... Он ушёл недавно. Всего час назад. Может, два. Сулейман потерял счёт времени. Хлопнула дверь — и стало пусто. Сразу, как только Илай переступил порог, комната будто выдохнула его присутствие, и воздух стал пресным, безвкусным. Сулейман стоял у окна, смотрел на неспешно поднимающее солнце, но не видел её. В голове — струны. Пальцы, скользящие по грифу. Фиалковые глаза, которые смотрели так, будто читали его душу. Час. Всего час он в хаммаме. Моется. Смывает дорожную пыль, которой пропиталась его белая одежда. Сулейман приказал дать ему лучшие масла, мягкие полотенца, тёплую воду. Слуги переглянулись — падишах никогда не заботился о слугах. Тем более о босых бродягах. Но Сулейману было всё равно. Он хотел, чтобы Илай вернулся. Чистый. Тёплый. Пахнущий розой или лавандой — что там льют в хаммаме. И чтобы снова сел на пол, положил сетар на колени — и играл. А он будет слушать. Он готов слушать вечность. Абсурдно. — Глупо. - подумал Сулейман, отворачиваясь от окна. Падишах ждёт бродягу. Стоит у окна как мальчишка, который высматривает возвращение отца с охоты. Что бы сказал Ибрагим? Что бы сказала матушка? Он не знал. И не хотел знать. Он хотел, чтобы дверь скрипнула. Сейчас. Или через минуту. Или хотя бы до рассвета. Сулейман сел на край тахты. Провёл рукой по шёлку — там, где час назад сидел Илай. Простыня ещё хранила тепло его тела. Чуть заметное, едва уловимое. Сулейман прижал ладонь и закрыл глаза. — Я схожу с ума. - подумал он спокойно, почти равнодушно. И не испугался. В дверь постучали. Сулейман дёрнулся. Резко, и недостойно падишаха. Сердце ухнуло куда-то в живот. — Войдите. - голос охрип. Дверь отворилась. И вошел слуга. Один. Без Илая. — Повелитель, гость ещё в хаммаме. Спросил разрешения задержаться. Устал с дороги.. - слуга глубоко поклонился. Сулейман выдохнул. Медленно. Не показывая облегчения. — Передай... - и он запнулся. Что передать? «Я жду»? «Возвращайся скорее»? «Мне скучно без тебя»? Нет. Нет! — Передай, что я разрешаю. Слуга поклонился и вышел. Снова тишина. — Сколько можно мыться? - с тоской подумал Сулейман. И вдруг усмехнулся. Никогда, никогда он не ждал никого так, как сейчас ждал этого босого музыканта с фиалковыми глазами. И никогда не улыбался своим мыслям. Солнце было уже высоко в небе. Сулейман лёг на ложе, не раздеваясь. Положил руку туда, где час назад сидел Илай и прикрыл глаза. Постарался услышать сквозь стены плещется ли вода, поют ли слуги, смеётся ли он — тот, с волосами цвета пепла и взглядом, который не забыть. Не услышал. Но почувствовал, что он был рядом. Что он всё ещё в стенах дворца. И это грело.

***

Дверь скрипнула. Сулейман поднял голову, и это было слишком быстро, слишком жадно. Сердце стукнуло где-то в горле, хотя он приказал себе не показывать нетерпение. Не послушался... Илай вошёл. Бесшумно, босиком. Как и утром. Но другой. Совсем другой. Грязь исчезла. Вместо серых лохмотьев — длинная белая рубаха из тонкого льна, мягкая, почти прозрачная в свете свечей. Не подпоясанная. Падает свободно, доходит до середины икры. Ворот широкий, сползает с плеча, открывая ключицу и ложбинку между шеей и плечом. Кожа после хаммама — розовая, тёплая, чистая. Бледность осталась, но теперь она не болезненная, а фарфоровая. Волосы светло-русые, влажные, тяжёлые. Они больше не висят грязными сосульками, а мягкими волнами спускаются ниже лопаток, кое-где завиваются на концах от влаги. От них пахнет розой и лавандой — маслами, которые льют в хаммаме. Запах тянется за ним, окутывает, остаётся в воздухе. Запоминается. Лицо чистое, и отмытое до блеска. Фиалковые глаза после воды стали ярче.. Глубокие, с влажным блеском, как два озера в сумерках. Брови тёмнее волос, чётко очерченные. Губы розовые, чуть приоткрытые. Скулы — острые, точеные, как у статуи. Он идёт медленно, бесшумно, ступая на пятки, потом на носки. Походка пластичная, кошачья будто он не идёт, а плывёт. Руки опущены вдоль тела, пальцы чуть согнуты — как будто он всё ещё держит невидимые струны. Илай не кланяется. Останавливается в трёх шагах от ложа. Поднимает глаза. Смотрит в упор. — Я вернулся. - говорит тихо, еле слышно. Голос стал мягче. Или просто Сулейману так кажется. В комнате пахнет хаммамом — горячим камнем, маслом, чистотой. И Илаем. Его новым запахом — дорогим, чужим, непривычным. Слишком... Сулейман сглатывает. Он видел много красивых людей. Наложницы. Женщины. Слуги. Но такого — никогда. Илай после хаммама — не бродяга. Не святой. Не мужчина и не женщина. Он кто-то другой.. Существо, которое вышло из воды другим — и забрало у падишаха покой. Русал? Возможно. — Ты… - Сулейман замолкает, не находя слов. — Чистый. - заканчивает за него Илай. Уголок губ дёргается. — Теперь можно трогать. Не испачкаешься. Сулейман не знает, что ответить. А Илай садится на пол туда же, где и вчера. На мрамор, и скрещивает ноги. Волосы падают на лицо, закрывая половину щеки. Фиалковый глаз блестит из-под пряди. — Сыграть? - спрашивает, как ни в чём не бывало, притянув к себе инструмент. Сулейман кивает, потому что слова кончились. Было уютно... И вскоре послышались прекрасные звуки, словно из самого рая..