Куда я попал?

Конец или начало чего-то нового?

Последнее, что я помнил как «она» — это едкий запах аммиака, перебивающий мятную отдушку геля для душа. Лаборантка орала: «Всем пригнуться!» — но кто-то из группы уже навалился на стол с реактивами. Металлический лязг опоры. Звук бьющегося стекла, похожий на звон колокольчиков. А потом — боль. Жгучая, мгновенная, багровая вспышка, которая выключила реальность, как рубильник. А затем — тишина. Звенящая, плотная, как вода в ушах. И запах. Тяжелый, приторно-сладкий, с горькой нотой сандала. Благовония. Те самые, которыми в фильмах окуривают нефритовых принцев перед аудиенцией. --- Я открыл глаза. Первое, что я увидел — свои руки. Тонкие, холеные, с длинными бледными пальцами. На безымянном — перстень с бирюзой, который в моём родном мире продавал бы разве что ломбард за полцены стипендии. Кожа гладкая, ни одной химической отметины. Но это были мужские руки. — Ваше Высочество? — голос вкрадчивый, почтительный, скользкий, как атлас. — Пора выходить. Весь Сяньлэ замер в ожидании Шествия. Ваш венценосный брат уже облачился. Я повернул голову. На меня склонился евнух — гладко выбритый, с цепкими маленькими глазами и руками, сложенными в рукавах. Он не смотрел мне в лицо. Смотрел в пол. Я поднялся на ватных ногах. Подошёл к бронзовому зеркалу — мутному, в тёмных разводах патины. И чуть не выдал весь запас латинской брани, который выучил за годы работы в лаборатории. На меня смотрел Ци Жун. Не тот безумный призрак из финальных арок — пока нет. Молодой, с острыми скулами и вечно прищуренными глазами. Уголки губ уже опущены в привычной гримасе брезгливости. Взгляд — дерганый, надменный, такой, будто мир вокруг заслуживает только презрения. — Приплыли, — выдохнул я одними губами. Из всех персонажей этой истории — всех богов, воинов, демонов — я попал в самого заплеванного фанатами. В того, чьё имя произносят только чтобы поржать. Я стиснул перстень на пальце и медленно выдохнул. — Хорошо, — сказал я тихо, глядя в свои чужие глаза. — Господа небожители, готовьтесь. Фармакология пришла в ваш средневековый рай. --- Шествие на празднике Шанюань — это не просто шоу. Это — момент, когда ломаются судьбы. Я читал об этом. Знал наизусть каждую строчку. И вот теперь стоял на крепостной стене, задыхаясь от тяжести расшитого золотом халата, который весил как бронежилет. Внизу, на главной улице, Се Лянь парил на своей платформе в образе Бога-Воителя. Белые одежды струились на ветру, волосы сияли, как полированная медь. Толпа выла от восторга. Оригинальный Ци Жун в этот момент должен был визжать от зависти. Может быть, топать ногой. Может быть, кусать губы. Я же просто стоял, прищурившись, и оценивал высоту стены с точки зрения травматологии. — Если падать отсюда лицом вниз, — пробормотал я, — перелом основания черепа. Смерть через минуту, если повезёт. Если нет — гематома ствола мозга. Вегетативное состояние. Я вздохнул и уже хотел отвернуться от перил. И тут я увидел его. Маленькая фигурка в грязных лохмотьях перелезала через каменные перила в двадцати шагах слева. Ловко, как крыса. Руки — в ссадинах, ногти обломаны. И один глаз — черный, внимательный, — оценивает расстояние до земли. Хун-хун-эр. Ребёнок, который станет кошмаром небес. В каноне он сорвётся, Се Лянь поймает его, шествие прервётся — и начнётся цепочка падения империи. Я перевёл взгляд на брата. Тот сиял на своей платформе, размахивая мечом. Не видел. Ничего не видел. — Твою мать, — выдохнул я. И рванул вперёд, оттолкнув замершего стражника плечом. --- Ребёнок сорвался в тот самый момент, когда я перемахнул через парапет. Это не было красиво. Не было элегантно. Я просто рухнул вниз, одной рукой вцепившись в шершавый камень выступа, а второй — намертво схватив грязное тряпье на спине мальчика. Хруст. Боль в плече оказалась такой резкой и живой, что перед глазами взорвались белые точки. Мы повисли. Я почувствовал, как каменная кромка врезается в подмышку. Как вес чужого тела тянет вниз, вырывая руку из сустава. — Поймал... — прошипел я сквозь зубы, чувствуя, как по вискам стекает пот. — Мелкая ты зараза... Толпа внизу ахнула. Кто-то закричал. Се Лянь на своей платформе споткнулся, обернулся — но шествие не прервалось. Внимание всех было приковано к стене, к фигуре в золотом халате, висящей над пропастью. Принц Ци Жун — известный своим гадким нравом, своей истеричностью, своей ничтожностью — висел на стене и держал проклятого ребёнка одной рукой. Мальчик не плакал. Он смотрел снизу вверх, его единственный глаз был расширен, но сух. Я скривился в болезненной усмешке. — Чего вылупился? Жить хочешь? Ребёнок молча кивнул. — Тогда не дёргайся. А то я тебя уроню, и мне же будет стыдно перед народом. --- Нас вытянули через минуту. Я сидел на камнях, прижимая к груди вывернутую руку, и чувствовал, как по лицу течёт пот вперемешку с разводами парадной косметики. Мальчик лежал рядом, свернувшись клубком, и не отрывал от меня взгляда. В этом взгляде было столько первобытного, животного ужаса, что мой внутренний врач не выдержал первым. — Руку дай, — буркнул я. Он вздрогнул, но протянул. Я осмотрел ссадины — грязь, песок, мелкие камешки вбиты в кожу. Столбняк на четвёртый день без обработки, если повезёт. Гангрена — на шестой. Я выругался про себя на латыни и повернулся к перепуганному стражнику. — Воды. Кипячёной. Чистых тряпок. Бегом. — Ваше Высочество, он же нечистый, он... — Я сказал — бегом! — рявкнул я голосом, от которого у настоящего Ци Жуна потекли бы слюни от удовольствия. — Или я тебя самого вылечу так, что ты забудешь свою фамилию! Стражник исчез. Я повернулся к ребёнку. — Запомни, мелкий. — Я сжал его ладонь в своей, глядя в чужой чёрный глаз. — Руки перед едой надо мыть. А не по стенам лазать. Понял? Он кивнул. — Будешь моим подопытным кроликом, — добавил я для приличия, повыше голосом, чтобы слышали. — Если сдохнешь от заразы — я тебя из-под земли достану и ещё раз убью. А потом воскрешу и буду лечить заново, пока не поймёшь, как правильно бинты менять. Стража хотела забрать его. Но я рявкнул так, что кони шарахнулись в сторону. — Это мой трофей! — объявил я всему Сяньлэ. — Я его поймал — я его и мучить буду! Толпа замерла. Потом зашумела — кто-то с уважением, кто-то с ужасом, кто-то с привычным «Ци Жун совсем с ума сошёл». А я, прижимая к себе дрожащего ребёнка, уже составлял список в голове: спирт — перегнать из рисового вина, бинты — из старого шёлка прокипятить, отвар полыни — от гнойных заражений. --- Первый месяц в павильоне превратился в бесконечную череду кипячения, перевязок и мутных отваров. Слуги шарахались от меня, как от чумного. Во дворце гудело: «Ци Жун сжёг себе мозги благовониями», «Ци Жун держит во дворце уродливого ребёнка», «Ци Жун заставил всех слуг мыть руки перед едой, представляешь?». Хун-хун-эра я звал Хун-эр — просто потому что длинно. Он оказался идеальным пациентом. Молчаливым, как рыба. Он не ныл, когда я промывал раны спиртом. Не отворачивался, когда я вливал в него горькие отвары. Он просто делал, что сказано, и смотрел. Смотрел всегда. Но не на Се Ляня. В каноне Хун-хун-эр должен был влюбиться в светозарного принца с первого взгляда. Тот спустился с небес, поймал его — бабочка, луч, судьба. Но в этой реальности Се Лянь был где-то там — в Зале Небесной Чистоты, на тренировках, в сиянии, которое достаётся только избранным. А я был здесь. Я промывал его раны грязными руками. Я ругался на латыни, когда он пытался ковырять болячки. Я тыкал ему в лицо тряпкой и говорил: «Дыши через эту марлю, умник, или я тебя лично закопаю». --- Однажды Се Лянь наконец соизволил навестить нас. Он влетел в лабораторию, как солнечный зайчик, — белые одежды, развевающиеся волосы, улыбка во все зубы. — Брат Ци Жун! — воскликнул он, протягивая руки. — Я так горд тобой! Ты проявил истинное милосердие, я говорил наставникам, что... Маленький Хун-эр даже не поднял головы. Он сидел у моих ног на циновке и сосредоточенно растирал в ступке сушёную ромашку. Но не так, как это делают дети — небрежно, а так, как это делает хирург — методично, в одном ритме. — Уйди, кузен, — бросил я, не отрываясь от записей об уровнях заражения. — От твоего сияния у меня мигрень начинает сворачиваться в тромб. А у ребёнка — светобоязнь. И вообще, ты занёс сюда пыль. С обуви. Выйди, протри подошвы и зайди заново. Се Лянь замер. Его ресницы моргнули раз, другой. Он не привык, что его игнорируют. Не привык, чтобы с ним разговаривали как с назойливой мухой. — Но я хотел... — Я сказал — выйди. Он ушёл. Растерянный, приоткрыв рот. А в этот момент Хун-эр поднял голову. В его единственном глазу не было религиозного трепета. Не было того липкого, сладкого обожания, которое описывал канон. Там было что-то другое. Что-то острое, тёмное, опасное. Признательность. Для ребёнка, которого пинали все — от стражников до уличных собак — Се Лянь был слишком далёк. Он был как солнце: красиво, ярко, но не греет, если ты в подвале. А я был костром. Злым, трескучим, кусачим. Костром, у которого можно было согреться. — Учитель, — тихо позвал Хун-эр. — Что? — Он не достоин твоих лекарств. Я замер с пером в руке. «Ой, мамочки», — подумал я. — «Кажется, я создал монстра.» --- Прошло полгода. Моё плечо зажило — кое-как, с постоянным хрустом при вращении, но зажило. Хун-эр превратился в тень за моей спиной. Он знал, где лежат скальпели. Различал пять видов ядовитых грибов по запаху. И умел менять повязки так быстро, что я сам мог бы у него поучиться. — Учитель, — позвал он однажды вечером, заглядывая в лабораторию. — Принц Се Лянь снова прислал приглашение. Завтра тренировка в Зале Восходящей Луны. Лично для вас. Я фыркнул, помешивая варево в медном котле. — Скажи ему, что я занят. Мы тут пытаемся заменить опиаты корой ивняка и рисовым отваром. Это важнее, чем махать железками. Хун-эр подошёл ближе. Он стал выше — за полгода вытянулся, плечи расправились. Единственный глаз теперь светился не голодом, а холодным, фанатичным интересом. К химии. Ко мне. — Зачем он постоянно приходит? — спросил мальчик. В его голосе проскользнула нотка, от которой я внутренне поёжился. Тихая. Ледяная. Как трещина на льду перед тем, как он провалится. — Он думает, что он лучше тебя? — спросил Хун-эр. — Он думает, что спасёт мир, — ответил я, пробуя отвар на вкус и морщась от горечи. — А я знаю, что мир спасёт только гигиена и здравый смысл. Давай сюда половник. Хун-эр не отдал половник. Он взял меня за запястье — холодными, цепкими пальцами. — Я не позволю ему мешать тебе, — сказал он тихо. — Ты спас меня. Он просто смотрел. Если кто-то и заслуживает поклонения в этом государстве, то не тот, кто летает в облаках. Я замер. В этом мире слова имели вес. Не метафорически — буквально. Слова здесь режут судьбы, как ножи. Я только что понял одну вещь, от которой у меня похолодело в животе и пробежали мурашки по коже. В каноне Хуа Чэн стал демоном ради Се Ляня. Потому что Се Лянь был единственным, кто проявил к нему доброту. Потому что Се Лянь стал его светом. В моей реальности... этот свет погас. Вместо него горел другой. Слабый, мерцающий, с запахом уксуса и горелой серы. Я. — Хун-эр, — осторожно сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не надо никого убивать. Пожалуйста. Просто принеси мне ещё порцию дистиллированной воды. Вон ту, в стеклянной бутыли. Он поклонился. Низко, почтительно, не отрывая от меня взгляда. Я видел, как он сжал кулаки, прежде чем отвернуться. «Вот и всё, — подумал я. — Кажется, я переписал канон. И теперь у этого кошмара нет тормозов. Но, по крайней мере, у него нет вшей, и он знает, что такое антисептика».