Куда я попал?

«Диагноз: конец света»

Прошло три года. Сяньлэ всё ещё стояло, но воздух в столице стал вязким — как сироп, в который добавили горечи. Я чувствовал это кожей: на рассвете она зудела, по ночам потели ладони. Знание канона — это не суперсила, это проклятие. Как смотреть на поезд, который уже летит в пропасть, и знать точную секунду, когда раздастся первый крик. Я сидел в саду своего павильона, прислонившись спиной к старой магнолии. Передо мной на коленях лежала книга по местной ботанике — кто-то из монахов переписывал её от руки, путая иероглифы и щедро поливая страницы воском от свечей. Плечо ныло на погоду. То самое, которое я вывихнул, когда ловил Хун-эра. Каждую осень оно напоминало о себе глухой, тянущей болью — будто внутри засел маленький гвоздь. В голове вертелась одна и та же тоскливая мысль: «Как бы мне сейчас пригодился обычный аспирин». Не говоря уже о нормальном чае — не этом цветочном пойле с привкусом увядших лепестков, а о крепком чёрном, с бергамотом, от которого трещит по швам утро. Или о возможности просто снять с себя десять слоёв шёлка — расшитого, колючего по швам, унизительно тяжёлого для человека, который привык к хлопковой футболке и джинсам. — Учитель, вы снова хмуритесь. О чём вы думаете? Голос раздался справа, тихий и ровный. Я поднял взгляд. Хуа Чэн стоял в трёх шагах — уже не тот заморыщ, которого я вытащил и «спас». Он вытянулся, плечи развернулись, под тонкой тканью одежды проступали жилистые мышцы. Чёрную повязку на глазу я сшил ему сам — из мягкого шёлка, с тугими узелками на затылке, чтобы не сползала. Второй глаз — тёмный, цепкий, почти без белка — смотрел на меня так, будто я был единственным источником света в этой промозглой тьме. — О том, что люди — идиоты, — бросил я, захлопывая книгу с такой силой, что из переплёта посыпалась пыль. — И о том, что у меня заканчиваются запасы сушёной гвоздики. Ты подготовил партию мыла с эфирными маслами, как я просил? — Всё сделано. — Хуа Чэн присел на край скамьи, не спрашивая разрешения. Слишком близко, по меркам дворцового этикета. Слишком естественно, по нашим с ним меркам. — Тридцать брусков. Я добавил туда мяты, как вы любите. Я зевнул, прикрываясь ладонью, и потёр лицо. Глаза жгло — я опять просидел до рассвета, перегоняя спирт из рисового вина и проклиная средневековую аппаратуру. Под веками залегли тени, которых не мог скрыть ни один пудрениц. Если бы кто-то из слуг увидел меня сейчас — с мятой косой, красными глазами и отпечатками пальцев на скулах — молва разнесла бы по столице очередной слух. «Ци Жун по ночам вызывает бесов». «Ци Жун пьёт кровь младенцев, чтобы сохранить бледность лица». Впрочем, мне было плевать. Пусть думают что хотят. Лишь бы не лезли в мои перегонные кубы. Иногда мне хотелось просто проснуться в своей общаге. Услышать, как соседка гремит кастрюлями на общей кухне. Почувствовать запах дешёвого растворимого кофе и затхлость старого ковра. Но вместо этого — этот странный мир, где боги ходят по земле, а я заперт в теле принца, которого все либо ненавидят, либо боятся. — Ты выглядишь грустным, — тихо сказал Хуа Чэн. — Не грустным, а задолбавшимся, — поправил я, выдавив кривую усмешку. — Разница небольшая, но она есть. Я откинул голову на ствол магнолии и уставился в небо. Оно здесь было странным — слишком ярким, слишком чистым, будто кто-то каждый день мыл его щёткой. На западе, над императорским дворцом, висела дымка ладана. А ещё выше, за облаками, прятались Небеса. Те самые, куда когда-нибудь вознесётся Се Лянь. — Слышал новости? — сказал я, не меняя тона. — Мой «золотой» кузен снова совершил подвиг. Победил призрака в Восточных землях. Говорят, мечом разрубил туман пополам, и оттуда хлынул солнечный свет. Я не удержался и пустил каплю яда. Не со зла — просто язык чесался. Се Лянь был хорошим парнем, честно. Но его идеализм в нынешней ситуации вызывал у меня внутреннюю дрожь. Он пытался спасти всех молитвами и блеском своих белых одежд, пока я пытался спасти хоть кого-то — кипячёной водой, чистыми бинтами и отваром полыни. — Тебя это задевает? — Хуа Чэн наклонил голову, и в его единственном глазу мелькнуло что-то, похожее на опасный блеск. — Меня задевает то, что он не видит очевидного, — спокойно ответил я. — Город переполнен беженцами. Люди ночуют в проулках, спят на грязных циновках впятером на одной. Вода из колодцев мутная. Никакой канализации. Если начнётся эпидемия — никакие мечи не помогут. Хуа Чэн молчал, но я видел, как его пальцы на коленях сжались в кулаки. Белые костяшки, тёмные ногти. — Ты боишься этого, — сказал он. Не спросил — утвердил. Я промолчал. Потому что он был прав. Больше всего на свете я боялся не Безликого Бая и не падения Сяньлэ. Я боялся своей беспомощности. Всей моей химии, всей моей латыни и пяти лет фармацевтического факультета могло не хватить, чтобы остановить магическое проклятие. А я не умел проигрывать. Не умел смотреть, как кто-то умирает от того, что можно было вылечить. Это было не благородство — это была профессиональная деформация. — Учитель, — Хуа Чэн вдруг протянул руку. Его пальцы коснулись моих — холодные, цепкие, как сталь. Я вздрогнул, но не отдёрнул. — Когда это начнётся, я буду рядом, — сказал он. Тихим, почти ласковым голосом, который не вязался с его острыми скулами и повязкой на глазу. — Я сделаю всё, что ты скажешь. Пусть Се Лянь спасает мир, а я позабочусь о твоём покое. Я посмотрел на него — снизу вверх, с земли, где сидел, прислонившись к дереву. В каноне Хуа Чэн полюбил Се Ляня за свет. За то, что тот спустился с небес и поймал его. За то, что был красивым, добрым, недосягаемым. Но здесь, в этой реальности, я увидел кое-что другое. Пальцы Хуа Чэна дрожали. Едва заметно. А в его взгляде — в этом чёрном, бездонном глазу — читалась не любовь. Читалась жажда. Жажда быть полезным. Жажда принадлежать кому-то настолько сильно, чтобы стереть себя в порошок. Это пугало. Но где-то глубоко, там, где жила та самая девятиклассница с первыми седыми волосами, это согревало. Потому что быть нужной — пусть даже так, пусть даже страшно — это было единственное, что напоминало мне о доме. — Ты мелкий льстец, Хуа Чэн, — сказал я, и голос мой вышел хриплым. — Иди лучше проверь дистиллятор. А то если он снова взорвётся, защищать тебе придётся только свои останки от моего гнева. Он улыбнулся. Редкая, быстрая улыбка — уголок губ дёрнулся вверх, и на секунду его лицо стало почти красивым. Почти человеческим. — Слушаюсь, учитель. Он встал, отряхнул одежды и ушёл в тень павильона. Бесшумно, как кошка. Я остался сидеть под магнолией, глядя на свои руки — на химические ожоги, на тонкие шрамы от скальпеля, на грязь под ногтями, которую не выводила никакая щётка. Внутри меня всё ещё жила та девчонка. Та, которая боялась темноты, скучала по маме и не умела готовить ничего сложнее яичницы. Но снаружи я был Ци Жуном. Тем, кто должен быть сильным, злым и достаточно сумасшедшим, чтобы пойти против судьбы. «Пожалуйста, — подумал я, глядя в чистое, злое небо Сяньлэ. — Пусть я ошибаюсь. Пусть это всё не начнётся. Пусть это будет обычная драма, а не канон». Но я знал, что не ошибался. --- Беда пришла через неделю. Я зашёл в лазарет для бедняков, который открыл на окраине города за собственные деньги (пришлось продать две коллекционные вазы из павильона — всё равно они достались мне от настоящего Ци Жуна, с его дурным вкусом и любовью к позолоте). Запах внутри стоял специфический: уксус, кипячёные травы, влажная глина и человеческий пот. Смесь такая густая, что можно было резать ножом. Два дня назад один из моих учеников — мальчишка из торговой гильдии, которого я выучил различать гангрену и флегмону — принёс весть: «Ваше Высочество, на северных улицах люди покрываются пятнами. Пятна шевелятся». Я не спал с тех пор. Пил отвар коры ивы от головной боли, тёр виски нашатырём, который сам и синтезировал из мочи и ржавого железа. Не помогло. — Ваше Высочество! — ко мне подбежал тот самый ученик. Его лицо было бледным, как рисовый крахмал, а в уголках губ засохла слюна — верный признак того, что он не спал не меньше моего. — Тут человек, его вчера принесли... у него на руке... странное. Моё сердце пропустило удар. Я прошёл в дальний угол лазарета, где на циновке лежал мужчина. Циновка была пропитана мочой и ещё чем-то кислым — я пообещал себе, что потом вымою руки до костей. Мужчина не двигался. Только грудь его ходила ходуном, и на лбу блестела крупная, солёная испарина. Я откинул край его одежды. Правый рукав был пришит к поясу — кто-то из учеников пытался изолировать поражённую область. Хорошая мысль. Бесполезная, но хорошая. На предплечье темнела припухлость. Сначала я подумал — банальный фурункул. Или укус паука. Но потом кожа на припухлости дрогнула. Сжалась. И на меня уставились два крошечных бугорка, похожие на глазницы. Нет. Глазницы. Лицо на руке ещё не оформилось до конца. Оно было маленьким, сморщенным, похожим на зародыш. Но оно уже дышало. Синхронно с хозяином. Поветрие ликов. Я почувствовал, как к горлу подступил комок желчи. От него разливался по всему телу жар, а потом сменялся ледяным потом. Канон. Чёртов канон. Я знал, что это случится. Готовился. И всё равно стоял, сжимая край грязной циновки, и мне хотелось выть. — Учитель. Хуа Чэн стоял за моей спиной. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное. И видел краем глаза, как его правая рука легла на рукоять короткого клинка. Не на меч — на маленький нож, который он всегда носил на поясе. — Это не болезнь, — прошептал я. Голос сел — будто я наелся песка. — Это проклятие. Внутри меня всё кричало: «Беги! Уезжай из Сяньлэ сейчас же! Захвати реактивы, захвати Хуа Чэна и вали к чёртовой бабушке в горы, пока не поздно!» Я знал, что будет дальше. Знание канона — это не сила. Это пытка. Но потом я посмотрел на этого мужчину. Он лежал на грязной циновке, в лохмотьях, в собственной моче. С лицом, которое росло на его руке. И смотрел на меня. Глаза у него были человеческие — карие, с красными прожилками, полные боли и липкого, животного страха. Он смотрел на меня так, будто я был последней надеждой. А я был просто фармацевтом. И это значило, что я не мог уйти. Я выпрямился. Отряхнул рукава — механически, по привычке. Сарказм вернулся сам собой, как щит, как игла, как последнее оружие отчаявшегося человека. — Так, все назад! — рявкнул я. Голос прозвучал жёстко, чисто, по-военному. — Никому не касаться этого пациента без перчаток! Кожу обработать крепким спиртом — тем, что в синей бутыли, не перепутаете! Этому субъекту — отдельную комнату, изолировать от остальных. И найдите мне Се Ляня. Скажите ему, что его любимый мир только что выдал первый симптом конца света. Ученики забегали. Я остался стоять у циновки, чувствуя, как Хуа Чэн придвинулся ближе — на полшага, не больше. Его плечо почти касалось моего. — Ты боишься, — сказал он. — До усрачки, — честно ответил я. — Я убью того, кто заставил тебя бояться. Я посмотрел на него. Его единственный глаз горел каким-то тёмным, влажным огнём. Не злоба — преданность. Чистая, абсолютная, готовая сожрать мир. «Хуа Чэн, — подумал я. — Ты даже не представляешь, насколько сильно ты сейчас похож на того, кем должен был стать. Только вместо Се Ляня в центре твоей вселенной — я. И это… это неправильно. Но от этого почему-то теплее». — Не надо никого убивать, Хун-эр, — устало сказал я. — Пока не надо. --- Се Лянь пришёл вечером. Он влетел в лазарет, как порыв ветра — белые одежды развеваются, волосы распущены, на лице искренняя тревога. От него пахло сандалом и утренней росой. Слишком чисто. Слишком светло. — Ци Жун! — воскликнул он, хватая меня за плечи. — Это правда? Проклятие? Я стоял за столом, окружённый склянками, банками с мутными отварами и грязными бинтами. Под глазами — синяки в три слоя. На халате — пятна от йода. Ничего общего с его стерильной красотой. — Се Лянь, дорогой мой кузен, — начал я, не поднимая глаз от записей. — Я, конечно, «бешеный», но не слепой. У человека на руке растёт лицо. Это не похоже на обычную сыпь от несвежих булочек, тебе не кажется? Он побледнел. Губы сжались в тонкую линию. — Я помогу. Я немедленно пойду в Храм Небесной Чистоты, призову воинов, мы найдём способ очистить... — Ты не понимаешь, — я резко встал. Стул с грохотом упал на земляной пол. Я подошёл к Се Ляню почти вплотную. Сейчас я был выше него — и это давало мне преимущество. Я видел, как он моргает, как зрачки его расширяются от неожиданности. — Твои небожители, — сказал я, чеканя каждое слово, — сидят там, наверху, и им плевать на этих людей, как на грязь под их ногтями. Они спустятся только тогда, когда эпидемия перекинется на их драгоценные храмы и начнёт жрать их верующих. А до тех пор они будут смотреть в другую сторону. Се Лянь открыл рот, чтобы возразить. — Это не лечится молитвами! — рявкнул я. — Это лечится — если вообще лечится — магией, замешанной на ненависти. На крови. На чём-то, чего ты, со своим белым шёлком и кристальной совестью, даже не представляешь. Он замер. В его глазах блеснула обида. Искренняя, глубокая, как рана. — Почему ты такой злой, Ци Жун? — тихо спросил он. — Я же просто хочу помочь. И тут я увидел. Увидел того Се Ляня, который станет в будущем богом-отступником, который будет пить из сточных канав и есть подаяния. Увидел его уязвимость, его детскую веру в то, что доброта всегда побеждает. Мне стало стыдно. Я выдохнул. Шумно, сквозь зубы. Отступил на шаг. — Слушай меня внимательно, кузен, — сказал я уже тише, почти устало. — Пока ты будешь искать «высокие пути», люди будут гнить. Если хочешь помочь — вот что нужно сделать. Я начал загибать пальцы. — Первое: обеспечить город чистой водой. Не из каналов, из колодцев за городской стеной. Второе: изолировать больных. Сделать лазареты на въездах, не пускать заражённых внутрь. Третье: найти способ сжигать тела умерших — не закапывать, сжигать. Мёртвые тела — это рассадник болезни и отчаяния. Се Лянь слушал, раскрыв рот. На его лице отражалась борьба — между желанием сделать всё по-своему и уважением к тому, что я говорю. — И ещё одно, — добавил я, глядя ему прямо в глаза. — Не пытайся быть героем в одиночку. Ты не один. У тебя есть я. Есть другие люди. Не надо нести этот груз на своих плечах, пока они не треснут. Это тебя погубит. Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом. — Почему ты так изменился, брат? — спросил он почти шёпотом. — Раньше ты только и делал, что кричал о своём величии. А теперь ты спасаешь детей, лечишь бедняков, знаешь больше любого лекаря в столице... Я иногда смотрю на тебя и не узнаю. Я отвернулся. Потому что не мог смотреть в его светлые глаза, когда врал. — Просто мне не нравится, когда в моём королевстве воняет гнилью, — сказал я в стену. — Это портит аппетит. И вообще, уходи, Се Лянь. У нас обоих много работы. Он помедлил. Я чувствовал его колебание — как физическое давление на затылок. И вдруг он шагнул вперёд и быстро коснулся моего запястья. — Спасибо, — сказал он. Искренне. Тепло. — Я не забуду этого. Потом развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Я остался стоять, глядя на пустой дверной проём. «Спасибо, — повторил я про себя. — Ты ещё не знаешь, кузен, каким боком тебе выйдет моя благодарность. Ты потеряешь всё. Потому что я провалил свою миссию и не смог остановить канон. И когда ты будешь падать, рядом не будет никого. Кроме меня. А я буду занят тем, что буду спасать остальных. И ты меня возненавидишь». --- Тьма за окном сгустилась до чернильной густоты. Я сидел на полу в лаборатории, прислонившись спиной к ящику с углём. Руки тряслись. Я сжимал их в кулаки, но тряска не проходила — шла откуда-то из груди, из самого нутра. — Ты солгал ему. Я поднял голову. Хуа Чэн стоял в углу, в тени. Я знал, что он там — всегда знал, даже когда не видел. Он научился скрывать своё присутствие, как змея скрывает движение под песком. — О чём ты? — спросил я устало. — Ты знаешь больше, чем говоришь, — он вышел на свет свечи. Огонь заплясал на его острых скулах, на чёрной повязке. — Ты знаешь, чем это закончится. У тебя такой вид, будто ты видишь призраков. Не просто призраков — призраков будущего. Я посмотрел на него. Хуа Чэн в этой реальности был умнее своего каноничного прототипа. В каноне он в этом возрасте был просто озлобленным ребёнком. Но моё влияние — вся эта химия, латынь, бесконечные разговоры о причинах и следствиях — сделали из него аналитика. Он подмечал то, что другие пропускали. — Если я скажу тебе, что мы все умрём, — я попытался улыбнуться, но получилась кривая гримаса, — ты мне поверишь? Он сел на пол рядом со мной. Не спрашивая. Просто опустился на корточки, а потом сел, скрестив ноги, и оказался так близко, что я чувствовал жар его тела — неживой, странный жар. — Поверю, — сказал он. — Потому что ты никогда не врёшь. Ты преувеличиваешь, ты язвишь, ты иногда говоришь гадости просто потому, что тебе скучно. Но ты никогда не врёшь о том, что важно. Он помолчал. — И я сделаю так, чтобы ты не умер, — добавил он. Голос его стал тише, почти ласковым. — Остальные... остальные меня не волнуют. Но ты, учитель... ты останешься жить. Он сделал паузу. Скользнул взглядом по моим уставшим, покрасневшим глазам. — Даже если мне придётся вырезать это проклятие из каждого человека в Сяньлэ. Даже если мне придётся сжечь этот город дотла. Я посмотрел в его единственный глаз. В нём не было доброты Се Ляня. Там вообще не было ничего, что можно было бы назвать светлым. Там была темнота. Густая, вязкая, как нефть. Но в этой темноте — я знал это — жила преданность. Абсолютная, безоговорочная, почти болезненная. Она пугала. Но почему-то именно она — именно эта тёмная, страшная преданность — заставляла меня чувствовать себя в безопасности. — Хун-эр, — тихо сказал я, используя его детское имя. — Не надо никого вырезать. И город не надо сжигать. Пожалуйста. Просто... будь рядом. Он моргнул. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума, — выдохнул я, опуская голову на руки. — Здесь всё не так. Люди не такие. Небо не такое. Я запутался, Хун-эр. Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом. Без этого всего. Без лжи и титулов. А потом я почувствовал — сначала тяжесть, потом тепло. Это он положил голову мне на плечо. Мальчишка, который через несколько столетий станет грозой Небес, сидел сейчас на грязном полу моей лаборатории и прижимался к моему вывихнутому плечу. В этот момент я не был принцем Ци Жуном. Я не был фармацевтом из XXI века. Я был просто человеком, которому было очень страшно в темноте. И рядом со мной был тот, кто готов был эту темноту сожрать. — Я рядом, учитель, — прошептал Хун-эр. — Всегда. Я закрыл глаза. За окном выл ветер. Где-то в городе начиналась эпидемия. А я сидел на полу, прижимая к боку чужого ребёнка, и думал о том, что впервые за три года мне не хотелось обратно.