А что, если?..

Многие, наверное, думают, что жизнь известного музыканта полна приключений, но это заблуждение. Чем дальше в известность, тем однообразнее становится жизнь, тем циничнее отношение к своей профессии, вплоть до охлаждения и разочарования, тем утилитарнее воспринимается музыка. Дан жил в том режиме, когда уже ничего особенно не радовало. Вся жизнь зациклилась, как пластинка на граммофоне: контракты, переезды, концерты, студии, телевидение, интервью – и так по кругу. В целом, Дан не жаловался – он более чем привык к такому режиму, месиву из лиц, площадок, городов и музыки, которую можно было исполнять, не приходя в сознание. Он уже отработал умение жить и выживать в таких условиях во время почти непрерывных многомесячных гастролей со своей группой по Европе, но... Сейчас всë было совершенно иначе. Слишком иначе. Потому что рядом не было его... В погоне за славой Дан потерял своего возлюбленного Арсение. И теперь вращение в этой выматывающей гастрольно-студийной рутине потеряло всякий смысл. У Дана оставалась музыка. В своих песнях он пытался выплеснуть свою боль, своë безумие, свою потерю, но этого было чертовски недостаточно. В какие бы чудесные гармонии ни складывались звуки, рождавшиеся в его голове, какие бы пронзительные стихи ни ложились на эти звуковые сочетания – это не могло вернуть Арсение. Не давало ощущения тепла его рук и губ, не помогало почувстовать себя вновь нужным и лелеемым. У Дана были миллионы фанатов, а он был так чертовски, безнадëжно, безутешно одинок... Казалось бы, как это возможно?.. Его успех не желал заканчиваться. Волна популярности O-Zone, на гребне которой он влетел с уже сольными композициями в американские чарты, должна была, по-хорошему, чесать его гордость, заставлять чувствовать себя на вершине мира, быть обожаемым почти что слепо и безусловно, но даже отклик ревущей толпы, распевающей его песни, не радовал, а оседал в сердце горечью. Об этом всегда мечтал Арсение. Он хотел быть супер-знаменитым. Он любил купаться в лучах славы, а остался – музыкантом среднего пошиба в Восточной Европе, хотя и нельзя было отрицать, что за время, прошедшее с первого их знакомства, очень вырос профессионально. Дан мог гордиться тем, что ночи, проведëнные совместно за инструментом и разговорами о музыке, прошли не зря... Вот только вспоминал совершенно иные ночи. Когда вместо слов были поцелуи, вместо вокала – сдавленные стоны, а мозолистые пальцы Арсение вместо клавиш ложились на член Дана, заставляя его выгибаться и улетать в непознаваемые миры. И вот ради этого стóило жить, стóило быть знаменитыми. Хотя, если так подумать, именно бешеная популярность разрушила их любовь. Сначала в группе были дрязги за деньги, не слишком активные, но достаточные, чтобы между лидером и солистами прошла трещина. Тогда, правда, Арсение был готов простить это Дану, потому что сам Дан был одержим до дрожи, до безумия своим возлюбленным. Потом постоянные вопросы об их ориентации заставляли их беситься, и негатив они, не умея справиться с болью, сливали друг на друга. И всë же Дан продолжал любить Арсение и делать всë, чтобы с одной стороны – быть с ним, с другой – подарить ему популярность, а с третьей – умудриться скрыть их отношения от общественности. Что заставило Дана поехать в роковом декабре две тысячи четвëртого в Штаты без Раду и Арсение, он не знал. В тот момент он, похоже, приводил себе какие-то доводы, казавшиеся рациональными, но сейчас, полтора года спустя, вообще не мог их вспомнить. Всë прошедшее время мозг считывал как одну сплошную ошибку, словно после расставания с возлюбленным Дан попал в какую-то неправильную, изломанную реальность, и всë, что касалось прошлой жизни, такое правильное, простое, естественное и родное, ускользало от него, растворяясь в тумане. Дан мог поклясться, что теряет сам себя. Ведь даже музыка и популярность перестали быть для него якорями, и он тонул, в совершенном бессилии предпринять что-то. Нет, он пытался. Он собирал группу в Японию – трижды, но даже это краткое возвращение было каким-то не таким по настрою, хотя вполне удачным по-профессиональному. То ли потому что Арсение всë ещë был на него обижен. То ли потому что два раза из трëх с ними не поехал Раду... Чëрт его разберëт. Так и продолжал Дан мотаться по Штатам в полном неадеквате, хотя внешне, наверное, казалось, что ему абсолютно не о чем переживать. Богатый, знаменитый, свободный, имеющий возможность соблазнить любую красотку в мире, на деле же он презирал всë, что давала ему его слава, и мог лишь писать свои болезненные, разрывающие душу песни в надежде, что Арсение однажды услышит их и поймëт: это про него. Это по нему Дан скучал, это для него и о нëм Дан писал, это он был утерянным паззлом, смыслом жизни всемирно известного Дана Бэлана. Очередной концерт был отпет на «отлично». Зрители неистовствовали от восторга и третий раз требовали «Любовь под липами» на бис, заходясь в овациях, а Дан ненавидел их и себя за то, что поëт эту песню в одиночестве. Он был готов продать всë это обожание за одну улыбку своего голубоглазого сумасшествия, что сейчас был далеко за океаном, обиженный на бывшего любовника, а то и вовсе – уже забывший его. Может быть, это только у Дана сердце не заживало, как у последнего идиота... Натужно улыбаясь, весь в поту от жара софитов и пляски, которая ещë помогала ему немного отвлечься от своих упаднических мыслей, Дан посылал в зал воздушные поцелуи, а сам уже мечтал оказаться в темноте и прохладе кулис. Когда он, дрожа, всë же спустился со сцены в боковую кулису, то перед глазами всë поплыло: после ослепляющего сияния прожекторов здешний полумрак ощущался как нечто ирреальное. Дан глубоко вздохнул и попытался проморгаться, привыкая к резкой смене освещения, и тут от общего массива неразличимой пока дановым глазом полутьмы отделилась высокая широкоплечая фигура и вышла навстречу певцу. – Привет, Дан. Дан ещë не успел разглядеть этого человека как следует, но вот его голос он узнал бы из тысячи других. Дан уже подумал было, что воображение, истосковавшееся по любви, обманывает его, но тут его зрение обострилось, и он разглядел перед собой два голубых глаза, сверкающих не хуже сценических софитов. Во рту мгновенно пересохло, натруженное горло сдавило от какого-то восторженного ужаса, а мозг пытался понять, как это возможно: Арсение, здесь, в Америке, появляется за кулисами так, словно это совершенная обыденность? Едва ли осознавая, что делает, радуясь, что вокруг пока ещë никого, Дан упал на колени, неотрывно глядя в прекрасное, мужественное лицо перед собой. – Арс... – это было всë, что Дан смог произнести, с колоссальным усилием смыкая непослушные связки. – Эй, перестань, – попытался урезонить его Арсение, мягко проводя рукой по отросшим дановым кудрям. – Вставай... – Прости меня... Если можешь – прости! Я так хотел вернуть тебя, вернуться к тебе, всë это время... – вырвалось у Дана практически бесконтрольно. – Я не должен был так поступать, не должен был разваливать группу, я предал тебя и твоë доверие, я был готов на всë ради известности, а теперь мне так больно... Арсение горько усмехнулся, пропуская сквозь пальцы смоляные кудри. – Хорошо. Но если ты снова так поступишь – то уже не прощу никогда. Встань с пола уже. Дан подскочил и кинулся обнимать Арсение, загнанно дыша от переполняющих его эмоций. Арсение в ответ обхватил его одной рукой за плечи, другой зарываясь в волосы и позволяя Дану опустить свою вихрастую голову, вжаться лицом в шею и жадно вдыхать любимый запах... И это было просто невероятно. Это было лучшее, что мог испытать Дан в последние несколько месяцев. – Как ты сюда, чëрт возьми, проник? – воскликнул Дан, утопая в объятиях. – Охрана же! – Пффф, я знаю больше способов зайти за кулисы незамеченным, чем все твои фанаты, вместе взятые, – хохотнул Арсение. Дан на мгновение прильнул к Арсение ещë чуть теснее, счастливо улыбаясь, наслаждаясь этим невероятным человеком, что покачивал его в своих объятиях. – Поедешь со мной выпить? А завтра погуляем! У меня свободный день – я покажу тебе город, – предложил Дан с энтузиазмом, отстраняясь, наконец, от Арсение, чтобы заглянуть ему в глаза. – Если хочешь, конечно... Арсение фыркнул, взъерошивая волосы Дана. – Хочу. Поехали. Тем более после такого концерта бокал вина тебе не помешает. Только я бы предпочëл не идти в бар. Устал после перелëта, хочется в какое-нибудь более тихое место... – Ну... Мы можем поехать ко мне домой... – неуверенно проговорил Дан, надеясь, что это был намëк... На что-то ещë, кроме выпивки. Впрочем, стóило ли искать подобные намëки? То, что Арсение сказал, что готов простить его, ещë не значило, что он хочет снова отношений. Дан знал – у Арсение уже есть девушка. В это уравнение ему вряд ли можно было вписаться. Однако Арсение расплылся в улыбке и кивнул на предложение Дана: – Да, шик, давай просто посидим в тишине, подальше от любопытных глаз и камер папарацци. – Точно, – стараясь выглядеть как можно более естественно, кивнул Дан. – Я, честно говоря, уже устал от известности. – Понимаю, – отозвался Арсение, и вместе они покинули закулисье. Спустя полчаса они уже сидели в гостиной Дана, потягивая красное вино – французское и довольно неплохое, но не сравнимое с молдавским, по которому Дан тоже часто скучал. Сначала между ними шла какая-то ненапряжная беседа, они обменивались новостями о том, кто какие проекты сейчас ведëт, а потом этот разговор плавно сошëл на нет, и комната погрузилась в уютную тишину, которой здесь не было никогда, с самого приезда Дана сюда. Дан размышлял о том, что ему было хорошо с Арсение, даже если любовь между ними больше была невозможна. Так приятно было просто сидеть рядом и покачивать в руке бокал с пряным напитком, ощущая понимание и принятие самого лучшего на свете человека. И всë же... Дан боялся нарушить этот уют, но желал знать наверняка, чего ему ждать от возлюбленного. Пальцы Арсение лежали на подлокотнике соседнего кресла, и Дан осторожно протянул руку и коснулся их своими, вырывая Арсение из мысленных блужданий. – Так... Почему ты всë-таки приехал? – с замиранием сердца спросил он. Арсение поднял на Дана свои пронзительные глаза, и где-то в их глубине мелькнула тень их общей боли, отчего в груди Дана болезненно кольнуло. Развернув ладонь, он ответил на прикосновение, мягко сжимая руку Дана своей. – Тебе честно сказать?.. – Да. Арсение ещë несколько долгих секунд внимательно разглядывал своего визави, а потом сглотнул и отвëл глаза. – Я услышал твою песню, и мне... Мне показалось... Только не смейся. Мне показалось, что она обо мне. Что она зовëт меня, потому что тебе очень плохо... Я знаю, это так по-дурацки и сентиментально, но... Я подумал, что хочу тебя увидеть. И узнать, правда ли это... Дан ощутил странную лëгкость во всëм теле. – Это правда. Песня – о тебе, – шепнул он просто. Арсение ещë немного посидел почти неподвижно, а потом решительно поднялся из кресла, отставив бокал на столик, и подошëл к креслу Дана, становясь напротив, упираясь ладонями в подлокотники. – Я зол на тебя за то, что ты уехал в Америку без меня. Но именно поэтому я здесь: я злюсь только потому, что хочу быть с тобой, слышишь? Я долго думал... Я просто боялся, что больше не нужен тебе. Что ты упиваешься своей славой и поплëвываешь на нас, на своих бывших коллег, но, когда услышал эту песню, засомневался: вдруг, всë-таки... Вдруг у меня есть шанс снова быть твоим? Его глаза поблëскивали в неверном свете торшера. Дан поднял руку, касаясь скулы Арсение, невесомо обводя пальцем овал любимого лица. – Ты нужен мне, – отозвался Дан искренне. – Я всë ещë бесконечно люблю тебя... Арсение забрался в кресло с ногами, седлая бëдра Дана, обвивая его руками и безапелляционно захватывая его в глубокий поцелуй, от которого кружилась голова. Дан сдал без боя свою крепость одиночества, страхов и бессонных ночей, купаясь в тëплых, расслабляющих ласках, отпуская все свои тревоги. Арсение снова был рядом, снова, как прежде, целовал его, обхватывая ладонями лицо Дана – и Дан осторожно взял в руку запястье Арсение, поглаживая костяшки большим пальцем, позволяя присваивать себя. За что он любил Арсение и их любовь – за искренность, порой почти бестактную, за абсолютное неумение – и нежелание – притворяться. Рядом с Арсение Дан чувствовал себя настоящим, потому что знал: он может себе это позволить. Быть собой, невзирая ни на что. Когда они оторвались друг от друга, Арсение спокойно сказал: – Я люблю тебя. И очень хочу быть с тобой. – Будь. Пожалуйста, будь, – произнëс Дан сипло, всë ещë пытаясь отдышаться после столь ненасытного поцелуя. – Останься на ночь... завтра погуляем... А послезавтра приходи на концерт, а потом... Потом я приеду в Молдову, как тебе идея?.. Арсение очаровательно улыбнулся, и его ладонь поползла по рубашке, игриво оглаживая пуговицы. – На ночь, говоришь?.. Дан ощутил, как становится горячо в паху. – Ага, – подтвердил он, подмигнув возлюбленному... *** Сегодня вечером софиты снова готовились ослепить Дана. Он выходил на сцену, и над головой вспыхивал super trouper, выхватывая статную фигуру из тьмы. Его зычный голос разрывал тишину – и публика начинала свистеть, вопить и подпевать, а Дан впервые за долгое время получал удовольствие от нахождения на сцене. Он собирался сегодня по-настоящему повеселиться и непритворно погрустить, вкладывая в то, что исполнял, всю свою душу, потому что знал: сегодня где-то там в толпе будет он. Его Арсение. Разглядеть его было нереально, не стóило даже и пытаться: из-за прожекоторов музыкант никогда не видит зал – лишь чëрное пятно, иногда покрытое красным маревом от засвеченных глаз, но такова цена любви толпы, и Дан умел еë платить. Он и сам сегодня сиял, и даже не как огромный прожектор, а как самое настоящее солнце. Сегодня он впервые за долгое время не испытывал тоски и щемящего ощущения бесполезности того, что делал, потому что точно знал, что любимые глаза смотрят на него из зала, даже если сам Дан это не видит. Он знал, он чувствовал кожей, что Арсение рядом, что ему небезразлично происходящее с его возлюбленным. И Дан знал, что Арсение, как музыкант, прекрасно понимает его, потому что и сам не раз проходил через все музыкантские сложности. Арсение был с ним, на его стороне – и теперь Дан знал, что будет и дальше. И, что когда он допоëт и уйдëт в закулисье, его тëплые руки крепко обнимут его, прижимая к сердцу, давая отдых и телу, и душé.