А что, если?..

Лежать в больнице – это смертельная скука. Дан это знал, и именно поэтому долго отказывался серьëзно лечиться, рассчитывая на поход к личному остеопату раз в месяц, но постепенно, мытьëм и катанием, ему пришлось признать, что это не особенно помогает, когда у тебя наркомания оказалась тесно переплетена с постковидным синдромом. Только примирение с Арсение и двойные уговоры – его и мамы – убедили Дана госпитализироваться, хотя сам Дан видел в этом смысла не больше, чем, например, в сахарных шариках. Но решил, что потерпит, если не ради себя, то ради них, двух самых родных людей на свете. Быть бесконечно привязанным к кровати было тяжелейшим испытанием для неусидчивой натуры Дана Бэлана. Даже в последнее время, когда жизненные силы стремительно покидали его, он не мог долго сидеть на одном месте. Осложнялось, правда, всë это тем, что Дан смертельно устал от жизни как таковой и впадал в скуку, даже принимаясь за какую-либо деятельность. Ему приелось всë то, о чëм так мечтают многие молодые люди: музыка, богатство, слава, путешествия, вкусная еда... Даже мефедрон быстро перестал приносить былой кайф, так что, в целом, Дан смирился, что мучиться от скуки ему, видимо, придëтся в любом случае, так что неважно, где – дома на диване или в больнице, в палате класса «люкс»... Единственное, что ему никогда не надоедало – это компания Арсение. Так что Дан жил ради его визитов в больницу – и ради того, чтобы вылечиться и, может быть, в конце концов, ощутить снова вкус к жизни. Ему вливали какие-то препараты в вены, давали антидепрессанты и каждый день в палату приходил поговорить по душам психолог*, так что Дан просто ждал, что когда-нибудь эта ядрëная смесь не только заставит его встрепенуться, но и поможет разделить удовольствие от простых радостей жизни с возлюбленным. Дан лежал и почитывал новости о неутешительных событиях, происходящих в мире, под тихое попискивание приборов. Сгиб локтя левой руки покалывало от катетера, поэтому опираться на неë было неудобно, за окном щебетали птицы, палата пахла дезинфецирующим средством. Время подходило к двум часам дня – с минуты на минуту должен был появиться Арсение, и только ради этих мгновений Дан и жил. И, когда в палату постучали, с готовностью отложил телефон и ответил: – Можно! Арсение появился, как всегда в накинутом белом халате и в сопровождении медсестры, которой Дан приплачивал из собственного кармана сверх договора, чтобы она держала язык за зубами. – Салют! – радостно возвестил Арсение, улыбаясь во все тридцать два зуба, и, когда медсестра захлопнула дверь, сел на постель Дана и припечатал его к подушке жадным поцелуем. – Как твоë ничего? Рука Арсение прошлась по отросшим кудрям Дана, стянутым повязкой. – Скучаю по тебе, – ответил Дан, тоже расплываясь в улыбке, млея от прикосновений широких горячих ладоней. – Я здесь, – заверил Арсение, прижимаясь носом к щеке Дана. Дан обхватил его за плечи и принялся рассеянно поглаживать по спине, наслаждаясь уютом и теплотой, которые приносил с собой Арсение даже в больничную палату. – Это не то. Даже не потрахаться, – капризно протянул Дан, не делая, впрочем, попыток отстраниться. Запах тела Арсение приятно укутывал Дана, даря ни с чем не сравнимое ощущение – даже не покоя, нет. Понимания, что он на своëм месте. Чувства собственной важности. Причем не той важности, которая была им заработана в глазах фанатов, не той, что он значил для мира как продюсер или композитор, а какой-то иной. Простой и безусловной. Потому что Арсение любил Дана за то, что он есть. И Дан также – сам не знал, за что он полюбил его когда-то и продолжал любить до сих пор. Кажется, за всë и ни за что одновременно: за русые кудри, голубые глаза, пухлые губы, низкий голос, широкие плечи или через край хлещущую сексуальность? Это всë был он, Арсение, и в то же время уже давно не было в нëм ни былой сексуальности, ни творческого огня, ни даже кудрей до плеч – а он по-прежнему оставался самым необходимым человеком для Дана. И каждый раз Дан не уставал узнавать его заново. Небритый и небрежно одетый в какой-то спортивный костюм и уродливые кроссовки, сегодня Арсение отчего-то казался Дану особенно домашним и милым, как большой плюшевый мишка, которого хотелось затискать. – Успеем ещë. Главное, чтобы ты был здоров, – мягко произнëс Арсение, уже основательно укладываясь на больничную койку, головой на грудь Дана, хоть этого делать было категорически нельзя по правилам больницы. – Я так хочу, чтобы тебе стало лучше... Врачи ведь правы: у тебя, судя по всему, затяжная высокофункциональная депрессия... – У тебя тоже, – фыркнул Дан. – У меня другое. При биполярном расстройстве депрессия не сама по себе живëт, а в сочетании с маниями... – Понапридумывали всякого! Биполярные, пограничные, тревожные, нарциссические... Читал я про эту всю ерунду. В наше время столько болезней не было! – Ага. Тогда, по-твоему, что с тобой? – Просто старость. Я исписался, и от этого никуда не деться. Арсение тихо вздохнул: – И я тебе ещë добавил... прости. – Прекращай. Сколько раз уже это обсуждали. Я тебя тоже... Не всегда понимал, мягко говоря. Дан уткнулся лицом в пушистые волосы Арсение, вдыхая их неповторимый аромат. Руки против воли сжались крепче, собственнически прижимая к себе возлюбленного. – А я тебе говорил – тебе просто надо ощутить себя молодым, – пробубнил Арсение куда-то в складки больничной пижамы Дана. – Зачем заставил меня ерундой страдать, собрал бы нас с Раду сам, и мы бы повеселились ещë разок на закате лет. А ты сидишь, киснешь. – А я тебе уже говорил, что не хочу, – упрямо хмыкнул Дан. – Я тебе дал права на проект, потому что ты – мой самый лучший человек, и я полностью тебе доверяю. – Не все люди – это ты. Дан хохотнул, ощущая лëгкую щекотку от дыхания и вибрации голоса Арсение. Он до сих пор с трепетом вспоминал их первые объятия, первые прикосновения, ощущение дыхания этого невообразимого человека на своей коже, его искреннюю, безыскусную улыбку, на которую тогда ещë юный Дан не знал, как реагировать – и по сей день оставался ею абсолютно обезоруженным. – Что ты имеешь в виду? – переспросил Дан, не в силах побороть свой восторг перед своим голубоглазым сокровищем, что доверчиво распластался по его впалой груди. Арсение перекатился на бок, поднимая на Дана полный нежности взгляд. – Захейтили пацанов. Рареш и Андрей вообще не в восторге и всë время огорчаются, когда читают комментарии, уже просят – да не отмечай ты нас на рилсах, ради бога! Кое-кто даже предлагал петицию подписать, чтобы ты вернулся, хах! – Что, опять будем набирать миллион голосов? Или повышаем ставки до двух миллионов? – подколол Дан. Арсение расхохотался, запрокидывая голову. – Ну а что, за что хейтят-то? Пацаны свою работу выполняют прекрасно. – Мол, я тебя обманываю и труды твои присваиваю, – отсмеявшись, ответил Арсение. – Ну так и скажи им, что я в курсе, – отмахнулся Дан. – Да нуууу... Может, всë-таки, соберëмся уже вместе, хоть ещë разочек? Люди ждут, тебе будет полезно тряхнуть стариной – да и Раду будет счастлив вспомнить старые деньки. Дан посмотрел на Арсение, загадочно улыбаясь. – У меня есть идея получше. – Что может быть лучше? – Давай поженимся. Арсение посмотрел на Дана с непониманием и растерянной улыбкой, ожидая, видимо, какой-то шутки, но Дан молчал, продолжая лукаво улыбаться, обняв возлюбленного одной рукой за плечи. Тогда лицо Арсение медленно вытянулось, а во взгляде проступил ужас, словно Дан утверждал какую-то совершенно крамольную вещь. – Ты сам-то понял, что сказал? – наконец, просипел Арсение, нарушая молчание. – Да. Я сказал, что хочу жениться на тебе. Или ты на мне, – подтвердил Дан. – Ну ты даëшь... А как же ты сам говорил, что брак разрушает отношения? – Да это когда было!.. И потом, я говорил про брак с девушкой. Я тогда думал, что и в самом деле нафиг это нужно, потому что планировал провести побольше времени с группой и с тобой... А наши с тобой отношения, мне кажется, уже ничто не способно разрушить. Сколько раз мы пытались, и что, получилось у нас? Наша любовь, Арс, она больше и сильнее нас с тобой. И потом, все эти вопросы наследования, правообладания, посещения в больницах – опять же... Я же не говорю, давай устроим церемонию на весь мир. Так, потихонечку, распишемся, в Нью-Йорке, например... Дан хотел было продолжить свой мудрый монолог, но Арсение заткнул его глубоким поцелуем, и Дан мгновенно растаял под его руками и губами. Некоторое время они просто целовались, елозя на пропахшей лекарствами постели и путаясь в складках одеяла, одежды и больничного халата, шумно дыша и постанывая от особенно интенсивных соприкосновений. Дан зарылся пальцами в гриву Арсение, привлекая его ещë ближе, подаваясь навстречу с совершенно диким упоением и желанием отдаться – не только сексуально, а просто вплестись в своего любимого человека и пропасть в нëм навсегда. Дан помнил, как эта жажда захлëстывала его с головой в первые их юные годы, ещë едва осознаваемая, но такая нестерпимая, что Дан не мог до конца сформулировать это про себя, но уже желал отдаться всем своим существом. Помнил, как сдерживал себя, когда Арсение обижался, когда он вокровал с Миланой, а Дан стоял поодаль и с болью в сердце осознавал: ему нельзя. Он не может больше просить ласки Арсение... Но теперь было можно. Сегодня, сейчас можно было всë, и Дан сентиментально хотел официального подтверждения этому «можно». «И в самом деле, старею», – подумал он с иронией, вжимаясь в Арсение всем телом и нетерпеливо лаская его рот. Он не хотел делить Арсение ни с кем больше... Когда они оторвались друг от друга, Дан, пытаясь отдышаться, пропыхтел: – Надеюсь, это значит «да». – А как иначе? – расплылся в счастливой улыбке Арсение. *** Солнечный майский день приветствовал Дана и Арсение на улицах Нью-Йорка. Они встретились у Манхэттенского суда – величественного здания из серого камня, с колоннами и позолоченными надписями – порядком контрастируя с как с внешним роскошеством, так и с внутренним убранством этих помещений. Дан надел простую чëрную рубашку и более-менее приличные брюки, которые не болтались на нëм, как на вешалке, Арсение и вовсе не стал заморачиваться с внешним видом, разве что его безразмерная спортивная футболка была идеально белой, как свадебное платье. Впрочем, потëртые джинсы не добавляли ей аристократичности. Оглядев своего жениха, Дан понимающе хмыкнул, и, взявшись за руки, они направились вглубь здания. Никем не узнанные и не замеченные, со стороны они могли показаться просто двумя немолодыми мужчинами, которые пришли решать какие-нибудь имущественные дела – а на самом деле решились четверть века спустя принести друг другу клятвы в вечной верности. Нео-барочная лепнина под высокими потолками суда выглядела аляповато на фоне сверкающих, почти зеркальных полов и колонн в стиле арт-деко. За тяжëлыми дубовыми дверьми начинался коридор, похожий на банк – с множеством окон, за которыми сидели госслужащие и на выдвижном лоточке выдавали разного рода жутко важные бумаги. Дан взял талон на электронную очередь, ощущая, как у него подрагивают пальцы – он не смог даже с первого раза вынуть тонкую бумажку из щели устройства. – Хэй, – мягко шепнул Арсение, беря его ладонь в свои. – Ты в порядке?.. Дан обернулся на жениха, в ясных глазах которого плескалась тревога. – Тебе плохо? Врача? – уточнил Арсение. Дан успокаивающе улыбнулся ему уголками губ. – Нет, нет, не переживай, мой хороший, – ответил Дан негромко. Арсение нервно кивнул, и они направились к окошку, к которому их вызвали. По талону они предъявили паспорта и разрешение на брак, полученное вчера (они даже, как приличные брачующиеся, даже провели ночь порознь, чтобы успеть соскучиться друг по другу!), и им выдали бланк свидетельства о браке с требованием проверить личные данные. Дан пробежал глазами их имена и номера паспортов, кивнул госслужащему – и счастливые женихи были направлены непосредственно в судебные залы. Дан всë ещë ощутимо дрожал, и Арсение крепко сжимал его пальцы, чувствуя его мандраж. Здесь, в коридоре, на характерных салатового цвета диванчиках, распологался самого разного калибра народ. Пары четыре – при характерном параде: мужчины в чëрных костюмах, девушки в белых платьях различной степени пышности, и какой-то толпящийся нарядно одетый народ (скорее всего – свидетели и гости самой роскошно выглядящей пары); сидели тут и двое унылых гостей в простом офисном прикиде – возможные кандидаты на развод и делëжку имущества; и несколько ещë небольших компаний, явно пришедших не по делам матримониальным – в повседневной одежде, а также девушка с ярко-красными волосами, с тоннелями в ушах и драных колготках. Оглядев эту разношëрстную толпу, Дан присел на краешек зелëного дивана, комкая в трясущихся пальцах талон на электронную очередь, а Арсение остался стоять, успокаивающе поглаживая его по плечу. На табло перед ними высвечивались номера талонов. Первыми коридор покинули самые нарядные с толпой гостей, и вскоре после них – пара в повседневной одëжке с красноволосой девочкой – видимо, своей дочерью. Дан дышал всë более загнанно, словно бы ему не хватало кислорода. Пальцы Арсение мягко прошлись у него за ухом, и тут электронный голос назвал номер их талона. – Пойдëм, – зачем-то сказал Арсение, и Дан, словно марионетка, последовал за ним на негнущихся ногах. Судья в чëрной мантии принял у них бланк, проверил паспорта и улыбнулся. – Брачующиеся, встаньте рядом и поприветствуйте друг друга. Приготовьте кольца, если они у вас есть. Дан кивнул, доставая из нагрудного кармана рубахи маленькую бархатную коробочку. – Итак... Согласны ли Вы... Арсенийе... То-ди-раш... – с запинкой прочитал чиновник. – Взять в супруги Дана... Бэээлана, чтобы быть с ним и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, быть верным и любящим мужем, пока смерть не разлучит вас? – Согласен, – Арсение тяжело сглотнул, вынимая кольцо из его бархатного ложа и осторожно надевая его на безымянный палец Дана. Дан вдруг ощутил, как от этого простого прикосновения задрожали губы, а в горле встал ком. – Согласны ли Вы, Дан Бэлан, – продолжил судья. – Взять в супруги Арсенийе... Тодираша, чтобы быть с ним и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, быть верным и любящим мужем, пока смерть не разлучит вас? Дан судорожно хватал ртом воздух. – Сог-согласен! – надломленным голосом выкрикнул он, и по его лицу покатились, словно лавина с гор, обжигающие слëзы. Он потянулся к кольцу, пытаясь слабыми пальцами выковырять блестящий ободок, но он никак не хотел поддаваться. Чиновник сжалился над незадачливым женихом и осторожно вынул необходимый предмет, вкладывая его Дану в ладонь, чтобы он мог окольцевать, наконец, своего возлюбленного. Когда кольцо оказалось на положенном ему месте – на пальце Арсение – судья пригласил их к столу. – Распишитесь, пожалуйста. Дан беспомощно всхлипнул, принимая ручку из рук госслужащего, и поставил корявую загогулину в документах: всë плыло перед глазами от влажной пелены слëз. – Объявляю вас мужем и мужем, – возвестил чиновник. – Теперь можете поцеловаться, и да будет ваш брак крепким, а любовь ведëт вас вперëд. Арсение первым подошëл к Дану и обнял его, осторожно касаясь губами его губ. Дан снова шумно втянул в себя воздух, приоткрывая рот и позволяя Арсение ласково целовать себя – сам он был совершенно не в состоянии что-то контролировать. В мозгу билось лишь одно: мой. Мой Арсение, мой любимый человек, мой... Муж. Теперь, столько лет спустя, и вправду – муж! – Ч-чëрт, прости... – прохрипел Дан, положив Арсение руки на плечи и прижимаясь лбом к его лбу, когда поцелуй распался. – Я... Просто... Так тебя люблю... – Тшшш... Я тоже тебя люблю. Всë, всë хорошо. И всë будет хорошо, слышишь? – Арсение помассировал затылок Дана, помогая ему прийти в себя. Дан с энтузиазмом покивал головой. – Да, да... Всë хорошо... – он отстранился, по-дурацки улыбаясь и размазывая по лицу слëзы. – Поздравляю вас, – сказал судья. – Мы должны это как следует отпраздновать, – сказал Дан, всë ещë дëргано улыбаясь сквозь плач. – О, да! Только никакого алкоголя – ты на препаратах, – подмигнул Арсение. – Ты тоже, – поддел Дан, и, взявшись за руки и подхватив подписанное свидетельство о браке, они поспешили навстречу новому миру в новом качестве. Вместе.