А что, если?..

В полутëмной гостиной тиканье часов Арсение казалось практически оглушительным – близилась полночь, но спать ему не хотелось. Он сжимал в безучастных пальцах бутылку водки, кажется, напрочь забыв о ней. Он мог бы пойти в постель, пропахшую приевшимся за почти двадцать лет совместной жизни цветочным ароматом волос его жены, рядом с которой бы и уснул, мгновенно, не чуя ног – но в этом не было смысла. Арсение и раньше было невмоготу лежать рядом с ней и видеть сны про совершенно другого человека, с другим запахом и рельефом тела, а в последний, наверное, год, это ощущение безнадëги достигло своего пика. Арсение и так слишком долго уговаривал себя «потерпеть, быть любящим супругом и хорошим отцом», ради того, чтобы стать в своих глазах, наконец, нормальным, но этого так и не случилось. Днëм он жил правильную, красивую, словно отрепетированную жизнь – его сценой были Инстаграм и Тик-Ток, песни писали за него нейросети, сценарий его жизни шëл по веками отработанному плану, а ночами в его сновидения врывался хаос по имени Дан Бэлан. И Арсение на протяжении многих лет врал себе, что всë не так, и он давно уже разлюбил этого шиложопого гения, оставив в прошлом и свою ненормальную для мужчины привязанность к нему; вот только стеклянный сосуд, неизменно появляющийся в его руках, когда на планету спускалась ночь, доказывал обратное. Алкоголь был хорошим способом забыться – поначалу. Притворяться, что всë в порядке, было как-то легко и ненапряжно до поры. А потом... То ли толерантность к алкоголю превысила некий порог, и «лекарство» от боли душевной перестало помогать. То ли просто нервы не выдержали. Арсение не знал. Зато отлично понимал, почему последний год становился всë невыносимее: переходный возраст сына давал о себе знать. Иногда Арсение смотрел на него и думал: неужели я в его возрасте тоже был такой задницей? Он тоже любил потусить с друзьями, но всë-таки в свои шестнадцать уже умудрился поступить в консерваторию, а в восемнадцать и вовсе встретил Дана, после чего взлетел на пик своей славы ещë неоперившимся юнцом. Но Ваня – Ваня казался Арсение куда более юным и беззащитным, чем он сам когда-то, а оттого его выходки – пусть редкие, но вполне явные – ужасно его беспокоили. Вот сейчас, например, его всë ещë не было дома. Хотя вообще-то они договаривались, что отпрыск будет дома не позже десяти. Что у него на уме? Что у самого Арсение было на уме в его возрасте? Первые девочки? Чëрт, тогда надо бы как-нибудь проверить, носит ли парень с собой презервативы. Положа руку на сердце, Арсение был совершенно не готов становиться дедушкой, учитывая собственные душевные метания, которые отбирали последние душевные силы... Но, стоило Арсение вспомнить про сына, как в прихожей заскрипели ключи в замкé, хлопнула дверь, и Иван пошëл прямиком на единственное пятно тусклого света, что оставалось в доме – в гостиную, которая была проходной комнатой, ведущей в спальни. – Ванечка, ты поздно, – негромко произнëс Арсение, с трудом выговаривая слова. – Я уже начал волноваться – ты бы хоть позвонил отцу... Сын шëл через комнату, нарочито не глядя на отца и словно бы его игнорируя, и Арсение тяжело вздохнул, уже смирившись с тем, что объяснений ему сегодня не достанется, как вдруг у самой двери своей комнаты парень развернулся на пятках и посмотрел на Арсение в упор. – Ты мне больше не отец, – прорычал Иван высокомерно. Арсение снова вздохнул – и едва удержался от того, чтобы привычным жестом не приложиться к стеклянному горлышку. – Позволь узнать – почему? – горько переспросил Арсение. Он осознавал, что это, наверное, закономерный итог его собственной дурости, из-за которой этот человек появился на свет и вырос, но желал знать, что именно стало триггером для происходящего. Словно в глубине души хотел, чтобы сын его уязвил как можно больнее, понимая, что заслужил этого. – Потому что я не хочу, чтобы моим отцом был трус и гомофоб. Ты мне отвратителен! – процедил Иван и снова повернулся к своей двери, чтобы окончательно исчезнуть за ней. – Мама мия... – пробубнил Арсение и всë же глотнул водки. – Что ты вообще такое несëшь... Иван нажал на ручку двери, но застыл в нерешительности, а потом всë же отпустил и подошëл к отцу почти вплотную, нависая над сидящим на диване немолодым мужчиной с признаками алкогольной зависимости на лице. – Ты посмотри на себя! Какой ты жалкий, никчемный, опущенный! Алкаш, который прикрывался мной и моей мамой, потому что «так надо»! – Иван начал повышать голос, и в тëмных глазах его сверкнули злые слëзы. – Ты даже не представляешь, каково это... Когда на тебя смотрят... вот так!.. Думая о другом человеке... Ты просто чудовище!!! – Тише, мама спит, – попытался урезонить парня Арсение, но тот распалялся только сильнее. – А мне плевать!!! Пусть и она слышит, что ты никчемный, недостойный еë, даже мужчиной язык тебя называть не поворачивается!!! Как и предсказывал Арсение – Агнес проснулась и появилась на пороге супружеской спальни, заспанная, кутаясь в шëлковый халат. – Ваня, ты чего раскричался? У вас тут всë в порядке? – переспросила она, потирая глаза. – Нет, не в порядке!!! И не будет в порядке!!! Я больше не желаю видеть это чудовище рядом с собой и называть своим отцом!!! Он мне никто!!! – Да объясни ты толком, что случилось! – не выдержал Арсение, тоже вскакивая с дивана. – Я встретил твоего любовника, вот что!!! – Ты встретил... Кого? Арсение опасно покачнулся от опьянения, абсолютно не соображая, о чëм его сын толкует, а вот на лице Агнес внезапно проступило понимание. Она подошла к сыну, обнимая его за плечи, и Ваня в ответ мягко сжал материнскую руку, ласково еë поглаживая, а потом снова обернулся к отцу: – Я видел Дана Бэлана. Случайно. И не притворяйся, будто ты не понимаешь, о ком я! Арсение словно ударило молнией от звука этого имени. Две его жизни, две параллельных вселенных схлопнулись в одну, и это было слишком... – Да!!! Да!!! – парнишка уже захлëбывался своими эмоциями, но не мог остановиться. – Он подумал, что я – это ты! Я просто... У меня сердце разбилось, когда он посмотрел на меня, потому что он смотрел – и одновременно узнавал и не узнавал. Это разочарование... Он хотел видеть тебя!!! Это невыносимо, ему больно, а ты сидишь здесь и бухаешь, делая вид, что любишь нас, любишь маму, но ведь это не так!!! Я же вижу!!! Конечно, блядь, я узнал его первым, так что потребовал, чтобы он мне всë-всë рассказал, и тогда я понял... Я всë понял!!! – Я боюсь, ты всë понял совершенно не так, – снова решил успокоить Ивана Арсение, но тут из горла вырвалась пьяная икота, которая начисто смазала весь выбранный им родительский тон. – Да что тут можно понять не так, когда человек, блядь, плачет и говорит, что так и не смог тебя разлюбить!!! – И не выражайся! Мать, скажи ему! – беспомощно аппелировал Арсение к последней авторитетной инстанции, но Агнес вдруг нахмурилась и сердито встряхнула волосами. – Он прав. Хватит уже врать, – ровным голосом сказала она. – Если нам врать хочешь – пожалуйста, мы уже привыкли. Я привыкла. Я с этим и в две тысячи пятом жила и смирилась, и в две тысячи двадцать третьем, но себе-то хоть врать переставай. – Дан сказал, что ты расстался с ним потому, что не хотел быть «педиком»!!! – надрывался Иван пуще прежнего. – То есть, ты считаешь, что любовь между мужчинами ненормальна, так? Да я бы... Я бы многое отдал, чтобы кто-то любил меня вот так, смотрел на меня так, как Дан смотрел, когда думал, что я – это ты!!! – Ты много не знаешь!!! – взорвался Арсение. – Он тоже не святой, он предавал меня много раз, ты не имеешь права судить обо всëм!!! – Он раскаивался и исправлял свои ошибки, – встряла Агнес негромко. – А ты – упрямый баран, который больше пятнадцати лет гнëт своë, лишь бы не признавать того, что ты натворил. – Мама, боже, как ты согласилась жить с этим... Этим... – от возмущения у Ивана не хватало слов. Он повернулся, уткнулся в тëплое материнское плечо, заключая еë в крепкие объятия и разрыдался. – Потому что у меня есть ты, мой хороший, мой самый главный мужчина в жизни, – Агнес успокаивающе погладила сына по спине. – Ну всë, всë... Дорогой. Иди спать, – она мягко отстранила парня, целуя его в лоб. – Я люблю тебя. – Я тоже люблю тебя, мам, – всхлипнул Ваня и, не глядя на отца, протопал в свою комнату и скрылся за дверью. Агнес стояла напротив Арсение, скрестив руки на груди и молча глядя на него через всю комнату. Тяжëлая тишина пригвождала Арсение к полу, от еë осуждающего взгляда он не мог пошевелиться – только отвëл глаза и помотал головой, не в силах оправдаться. Супруга, возможно, ждала, что он скажет хоть что-нибудь, но он не мог, так что она тоже, тяжело сглотнув, развернулась и пропала в спальне, а Арсение стоял столбом, несколько долгих минут, не зная, что ему делать. *** Арсение казалось, что он переживает сильнейшее дежавю. Всë повторялось вновь и вновь, и он не мог вырваться из этого заколдованного круга. Сколько бы раз Дан ни предавал его, сколько бы ни убивал его доверие, как бы Арсение ни сердился, желая изменить свою жизнь и прекратить это всë, он в конце концов обнаруживал себя, слабого, готового кинуться в его объятия, на пороге его жилища – в любой чëртовой стране этого дурного мира. Он даже не дал себе времени протрезветь и переварить произошедшее. Как только Агнес ушла спать, он схватил ключи, накинул жилетку поверх домашней футболки (ночи в Турции могли быть весьма прохладными), и с одним смартфоном и сигаретами в кармане спортивных штанов направился в известном ему направлении. С замирающим сердцем он нажал на звонок. Дан, наверное, тоже отдыхал, но Арсение не думал об этом. Всë, чего он сейчас хотел – это увидеть Дана. Ему было до дрожи необходимо просто увидеть его – уже порядком поседевшего и покрытого морщинами, не похожего на того цветущего красавца, коим он был лет двадцать назад. И Арсение знал, что это он украл красоту и здоровье своего возлюбленного. Как и сказала Агнес – упрямый баран. И он продолжал со всем своим бараньим упрямством трезвонить в дверь, пока еë сонный хозяин в халате не появился на пороге. Впрочем, узнав в госте бывшего возлюбленного, он встрепенулся. – Уходи, – отрезал Дан, желая захлопнуть дверь, но Арсение не дал ему это сделать. – Ваня мне всë рассказал, – выпалил Арсение пьяно. – Не сомневаюсь, – рыкнул Дан, не глядя на ночного гостя. – Убирайся, я сказал. – Ты хотел... Ты ведь хотел, чтобы я вернулся! Именно поэтому ты рассказал ему о нас! – Вовсе нет. Я рассказал, потому что он имеет право знать, и всë. – Но он мне высказал всë, что обо мне думает, – настаивал Арсение, всë ещë удерживая дверь. – И знаешь... Он прав. Да, я трус, я алкаш, я опущенный, но если и осталось во мне что-то хорошее – это ты. Я всë ещë люблю тебя, да, спустя столько лет – люблю, и не могу больше себе врать! Дан медленно перевëл на Арсение округлившиеся от шока глаза. – Ты же это не серьëзно... – севшим голосом выдавил Дан. Пользуясь его секундной заминкой, Арсение вошëл в квартиру Дана и захлопнул за собой дверь, оказываясь с ним вплотную, лицом к лицу. Их взгляды пересеклись, полные боли и надежды, и Арсение только сейчас ощутил, насколько сильно он соскучился по Дану за эти без малого двадцать лет... Было время, когда они казались друг другу самыми родными на свете людьми. Жили в одной квартире, ели из одной тарелки, спали в одной постели, вообще практически не расставаясь – и больше ни с кем в жизни Арсение не имел такой степени близости, ни душевной, ни телесной; но именно Дану было позволено забирать Арсение целиком, всë его внимание и даже его личность. И пусть это было ненормально, это ощущалось самым правильным и естественным, но Арсение и вправду, как упрямый баран, сопротивлялся этому... А может, всë же бывает так, что какой-то человек – это твоя судьба?.. Да, Арсение бывал и обижен на него, и сердит, и – он сказал это сыну – Дан тоже часто предавал его, особенно когда они оба были юными и глупыми, не умеющими понимать и контролировать свои эмоции, и, наверное, Арсение уже сбился со счëту, сколько раз он говорил себе, что это последний раз, когда он прощает Дана, но каждый раз возвращался снова и снова. – Серьëзно. Я ненавижу себя за то, что так долго врал себе... Нам обоим. Но, кажется, мы уже должны были понять, что каждый раз, когда мы прощаемся якобы навсегда – это ничего не значит. Мы... Я... И ты, видимо, тоже, судя по тому, что сказал мне Ваня... Мы не можем совладать со своим сердцем. Надо ли тогда пытаться?.. Дан попытался увернуться от Арсение, но тот схватил его за грудки и притиснул к стене в прихожей, так что экс-лидеру группы только и оставалось, что загнанно хватать ртом воздух. – Я люблю тебя, Дан Бэлан, как же ты не понимаешь, – прошептал Арсение низко, практически прижимаясь к обветренным губам Дана. – Все эти годы, столько лет, чëрт побери... Я, наверное, отвратительный человек, но... Дан не дал ему договорить – подался вперëд и накрыл его губы своими, и Арсение подавился вдохом от этого прикосновения. Весь дрожа, он впился в целующие его губы в ответ. Арсение совершенно не ожидал, что Дан, этот гордец, так быстро капитулирует после стольких лет, когда Арсение игнорировал его, измываясь над иссушенным горем сердцем, но теперь, жадно лаская тонкие, ищущие тепла губы, он осознавал страшное: Ваня был прав абсолютно во всëм. Арсение представил себе, как Дан окликнул его сына, как шëл за ним, как перехватил его взгляд, и надежда в этих прекрасных чëрных глазах сменилась недоумением, а затем и разочарованием, когда он осознал, что перед ним – не Арсение. Дан целовал его так глубоко, страстно и самозабвенно, что было понятно, насколько сильно он желал этого. Как неистово хотел, чтобы сын Арсение, случайно встреченный им в городе, был им самим. И шестнадцатилетний парень смог это понять – а Арсение столько лет бегал от своих чувств, стыдясь их... Но больше Арсение не хотел об этом думать. Если взбунтовавшийся отпрыск будет счастлив, что его отец смог признаться себе в своей слабости и всë же вернуть свою любовь – так тому и быть. Дан склонил голову, вцеловываясь ещë упоительнее, со всей силы, обхватывая голову Арсение так отчаянно-крепко, словно боялся, что возлюбленный сейчас снова ускользнëт, исчезнет, но Арсение больше никуда не собирался. Да и вряд ли его домашние теперь в ближайшее время на порог его пустят – но это было и неважно. Ничего не было важно, кроме жадно цепляющихся за него рук и почти звериного поцелуя, в котором смыкались их рты несколько долгих минут, в которых они потеряли счëт времени. Отстранившись от лица Дана, Арсение прижался широко раскрытым ртом к его шее, и острый кадык прыгал под его языком – запрокинув голову, Дан судорожно сглатывал, пытаясь нервно отдышаться. Тонкие пальцы зарылись в волосы на макушке Арсение, чуть их оттягивая. – Я... Люблю тебя... Я... Хочу тебя... Так сильно... – прошептал Дан хрипло. – Боже, как я скучал... – А если... Если мы попробуем... Начать всë заново? Как ты думаешь, у нас получится? – переспросил Арсение, скользя губами по тонкой коже. Дан ощутимо вздрогнул с ног до головы, когда Арсение задел чувствительную точку на шее, и горько хихикнул. – В шестьдесят лет? Ты уверен, что ещë не поздно? – Для любви никогда не бывает слишком поздно, – произнëс Арсение истово, продолжая между своими ответами ласкать шею, так доверчиво открытую ему Даном. – Мама мия, – простонал Дан, потому что ладонь Арсение уже заскользила ниже, завоëвывая и узнавая заново новые территории данового тела. – Именно, – прошептал Арсение Дану на ухо. – Именно так... Позволь любить тебя всю оставшуюся ночь... – Нет! – Дан дëрнул Арсение за волосы, заставляя посмотреть себе в глаза. – Не всю оставшуюся ночь... Всю оставшуюся жизнь. И только так. И Арсение приник к губам Дана вновь, запечатлевая на них это признание.