You're the only place that I wanna be

Вдохнув полной грудью и мягко улыбнувшись, юноша с синими волосами заходит в репетиционный зал. Он тренируется здесь с восьми лет, то есть прошло уже десять — с тех пор, как он впервые встал в первую позицию и увидел себя в зеркале во всю стену в полный рост. Тогда танцы казались ему чем-то столь новым и неизвестным, а балетный станок возле стены — высоким и недосягаемым. Сейчас в целом мире нет места ближе и роднее этого. Здесь пахнет древесиной, пуантовой пудрой и хрупкими мечтами. С детства его завораживали лебеди, придя в парк с родителями, он мог любоваться ими целый день. Они столь утончённые, их движения плавные и грациозные. В балете Чимин старался быть чем-то на них похожим. До совершенства оттачивал позиции, став, своего рода, мастером и виртуозом. Умел во время пируэтов и фуэте точно попадать в ритм музыки, играющей на виниловой пластике. После балетного «па» в воздухе, па-де-пуасон, он приемлялся на паркетный пол, словно пушинка. Без звука. Его перфекционизм не знал предела и, казалось, сам имел свой недостежимый (только на первый взгляд) идеал. Через танец он чувствовал. Если вдыхал, то всем телом: с раскрытыми над головой руками. Если страдал, то каждой эмоцией и каждым взмахом длинных ресниц на лице. Его танец был жизнью, иначе он не умел. Он танцевал даже тогда, когда просто стоял или ехал в метро глубокой ночью после усердных занятий. Его воздухом был не кислород, не им он дышал, а танцем. Любил его тоже, по-своему, нежно и горячо одновременно. До трепета и бесконечных слёз, когда получал травму и был отстранён от занятий из благих побуждений. Временно. Однако, то время ощущалось особенно тяжело. Нет, не так. Невыносимо. Он бы мог продолжать с растянувшимися мышцами, с синяками. Снова и снова. Пока к тем добавляются новые травмы. Больнее, намного, было для него осознание: две недели никаких резких движений, а о хореографии говорить уже и не стоит. Пак не был известным танцором. Его не знал никто, не имел и малейшего понятия, что свет в окне здания старого, полуразрушенного бывшего театра исходит из его комнаты. Преподаватель оставляет ему ключ, смотрит с укором, но мягко и понимающе, когда говорит: «Надолго здесь не задерживайся». Чимин на эти слова осторожно кивает, не обещая ему ничего из того, что тот бы хотел услышать, а потом танцует, танцует, танцует. Чувствует. Любит впервые в жизни и сразу же так сильно и трепетно. На повторе проигрывает одну и ту же композицию чёрного как ночь винила. Слышит вступление фортепиано, встаёт в четвёртую позицию и, подобно лебедю, постепенно плывёт по залу, словно по озеру. Столь же гладко, неторопливо, красиво до замирания дыхания. Чимин танцует с закрытыми глазами, проживая каждое своё движение. Не даёт себе молчаливое обещание, вроде того, что через год попадёт в балетную труппу мечты, а через десять — станет балетмейстером, чьи спектакли и постановки будут известны на весь мир, а труппа его учеников и последователей, столь же сильно заражённых смертельно — перфекционизмом, отправится на гастроли и повидает столько стран, которые только можно разглядеть на карте. И завершит тур в Париже, в театре Оперы Гарнье, французской жемчужине, где выступают лишь самые великие из балетного мастерства. Его мечты скромные. Иметь возможность заниматься любимым делом всю жизнь. Быть в форме долгие-долгие годы, до самой старости. Лишь пока он танцует, он живёт. Без танцев, репетиций допоздна его жизнь не имеет и крупицы смысла. И пускай, репетирует он лишь перед концертом, который состоится в этом же винтажном театре, перед зрителями, не сведующими в искусстве, он доведёт и отточит каждый наклон, поворот, прыжок до совершенства. Иначе он не умеет. Либо всё, либо ничего. А «ничего» убьёт его, даже мысль об этом делает невыносимо больно. Остаётся лишь первое. «Танцор умирает дважды — один раз, когда прекращает танцевать, и эта первая смерть наиболее болезненна»