You're the only place that I wanna be

Персиковый закат заключил город в свои нежные объятия, куда ни взгляни — всё вокруг отдаёт тёплыми пастельными цветами, даже здания, обычно серые и безликие, раскрашиваются в нечто прекрасное. Юнги любит то, как всё вокруг него может стать новой композицией, будь то небо, лес или даже тишина. Ему нравится превращать в музыку всё то, что он видит и находит красивым. Сейчас вечер, самая первая его стадия. Темнеть ещё не начало, но закат уже достиг своего пика. Небо кажется нарисованным умелым художником, и эта картина вызывает в Юнги чувства. Он бы сыграл сейчас плавную и спокойную мелодию, которая не усыпляла бы, а наоборот заставила прожить эмоции из-за медленного темпа. Чтобы можно было прочувствовать всю палитру от светлой, до тёмной — ту, что перед самым вечером. У Юнги закончилась нотная тетрадь, он исписал её от корки до корки, теперь нужно покупать новую. Поэтому в это прекрасное время, его любимую часть дня, которую принято называть «золотым часом», он не в своей тесной комнатушке за фортепиано, а на улице. И ему следует поторопиться, чтобы успеть сыграть что-нибудь, похожее на закат. В небольшой канцелярской лавке, где Мин, будучи ещё школьником покупал разные письменные принадлежности, работает пожилая милая аджумма. Она всегда пьёт малиновый чай с мятой, поэтому в магазине каждый раз пахнет ягодами и свежестью. Юнги приходит сюда, потому что это недалеко от дома, а ещё потому что он не любит выходить из зоны комфорта. Намного приятнее ощущается что-то знакомое, к чему уже давно привык. Он берёт себе нотную тетрадь чёрного цвета. Точно так же выглядела его предыдущая, только она была немного потрёпана временем, эта же кажется ещё девственной и нетронутой никем. Мин уже подходит к кассе, где обычно сидит та самая аджумма, но вдруг замирает на полпути. — И что же это настоящая краска? — спрашивала та у юноши, волосы которого были синими, словно вечернее небо. Она хотела их потрогать, и тот наклонился к ней. — Настоящая, — ответил незнакомец. Юнги гулко сглотнул. Этот юноша был прекрасен. Он казался не просто красивым, нет. Это было чем-то за гранью этого слова. Его улыбка была тёплой, а щёки украшали ямочки. Кожа светлая и сияющая, слегка румяная от смущения из-за чрезмерного любопытства старушки. Его фигура была очень стройной: тонкая талия, необычайно изящная для мужчины, а ноги были длинными и казались крепкими, хоть и такими же утончёнными. Всё в нём говорило о грациозности и плавности, нежности и красоте. Волосы были вишенкой на торте в дополнение ко всему, хотя лучше сказать — черникой. Любимой ягодой Юнги, стоит сказать. И пряди, отливающие блеском и здоровьем, мягкие, несмотря на краску, ему бы хотелось пропустить через пальцы и узнать, настолько ли они шёлковые на самом деле, какими казались. Ни разу в жизни не случалось с ним такого, чтобы сердце вот так взяло и замерло. Чтобы глаза невозможно было отвести. Юнги чувствовал страх и неконтролируемое желание подойти и заговорить с незнакомцем, неважно, о чём. Избегающий людей, он чувствовал сейчас, что должен сказать ему хоть слово. Ладони потели, сердце заходилось в бешеном темпе, и ему было столь завидно, ведь аджумма говорила с ним так легко и непринуждённо. Мин же не мог молвить ни слова, лишь сжавший свою нотную тетрадь рукой, прислонив ту к груди. Его мысли от восхищения и слов "Как он прекрасен", "Как он эфемерен" и "Как он невероятен" постепенно перерождались в мелодию. С каждым морганием юнгиевых ресниц добавлялось по одному минорному трезвучию. Минорному по той причине, что Мин с горечью осознавал, что видит его в первый и последний раз. Сквозь пальцы пропускает он отнюдь не его синие волосы, а возможность, пускай и небольшую, обменяться парой фраз. Юнги никогда ранее не интересовался никем, только музыкой. Не проявлял инициативу, будучи интровертом до костей. Все его друзья просто были, они сами стали общаться с ним, сам Мин же не заводил знакомств за все свои двадцать лет примерно ни разу. — Мягкие, — произносит аджумма с улыбкой, и её голос вырывает Юнги из раздумий. Она слегка потрогала волосы юноши, а тот смотрел на неё в ответ и не мог перестать улыбаться. Сердце Мина пропустило такой болезненный удар, что он едва не потерял равновесие. B♭ – D♭ – F – A♭ — Большое спасибо. — Так какой простой карандаш Вам нужен? — Самый обычный, любой. Понимаете, один мальчик десяти лет попросил меня нарисовать ему схему всех балетных позиций. Он новенький, ему непросто это даётся, а потому ему бы хотелось тренироваться дома в свободное время. B♭ – D♭ – F – B♭ Он танцует балет. Юнги шумно выдыхает, ненарочно являясь слушателем истории чьей-то чужой жизни. Ему неловко от этого, но одновременно — волнительно. У незнакомца и голос кажется таким сладким и мягким, звучит, как музыка. И, если быть честным, Мин ещё не слышал ничего красивее, хотя его ухо привычно к разнообразному репертуару. — Юнги, — вдруг произносит аджумма. Она знает его по имени, ведь помнит ещё ребёнком. Незнакомец смотрит в его сторону, а Мин случайно роняет тетрадь. Его сердце ускоряется до запредельно темпа, щёки краснеют, руки дрожат. Не сразу получается поднять нотную тетрадь, ведь он так сильно волнуется. Его дыхание сбивается, ему становится так стыдно, ведь юноша, который казался ему совершенством и произведением искусства, музыкой, видел его неловкость и наверняка думал, что он странный. Так думали все вокруг, Юнги должен был уже привыкнуть, но мысль, что незнакомец мог бы посчитать его таким, разбивала его на кусочки. Ему казалось, что прошла целая минута, до того как он всё же поднял тетрадь с пола. Выпрямившись, он ожидал увидеть осуждающий взгляд, но глаза смотрели мягко, без насмешки, спокойно и заинтересованно. — Вы музыкант? — почти прошептал незнакомец. B♭ – D♭ – F – A♭ B♭ – D♭ – E♭ – A♭ B♭ – C – D♭ – E♭ – F – E♭ – D♭ – B♭ A♭ – B♭ – C – D♭ – E♭ – D♭ – C – B♭ Смотря прямо, он казался ещё красивее, чем в профиль. Юнги долго просто смотрел, не двигаясь. Его мысли давно превратились в музыку, а ответ — в гармонию из чувств. Спустя несколько секунд он смог прошептать тихое «Да» и даже посмотрел ему в глаза. Незнакомец медленно сомкнул веки, моргнув. Они смотрели друг другу в глаза долгое время. Ничего больше не говорили. Юнги первым прервал их зрительный контакт, неловко прочистил горло, а после положил тетрадь на ленту. Незнакомец выбрал карандаш, расплатился и, обернувшись мимолётно, вышел из лавки. Юнги поджал губы, ощутив невыносимую горечь и сожаление, опустил голову, пока тетрадь подъезжала всё ближе к аджумме. — В нашем городке не так много синеволосых юношей, танцующих балет, верно? — сказала она и улыбнулась. — Он красивый. — Очень, — выдохнул Юнги тихо, посмотрев в сторону двери, а после себе под ноги. — Он вернётся сюда. Он забыл вот это, — женщина смеётся, беря в руки карандаш и поднимая его напротив своих глаз. — Или ты можешь успеть и отдать ему то, за чем он приходил. Он ведь танцор, а не бегун. Должно быть, успеешь ещё. Юнги сглатывает, принимая карандаш от аджуммы, а после выбегает из магазина, оставив нотную тетрадь на ленте.